Раны

      Дьяр вечно в ссадинах.       Ульвар не может вспомнить ни дня, чтобы на худых руках и веснушчатом лице не было каких-то небольших царапин и лёгких порезов, свежих синяков и уже исчезающих гематом. Травмы той или иной степени характерны всем новобранцам – всё-таки они все пришли учиться на берсерков, а не валять дурака – но Ульвар не может отделаться от ощущения, что Дьяру достаётся больше других. На тренировках белые запястья и узкие ладони часто рассекают тоненькие красные молнии, появляются лиловеющие пятна. Острые костяшки Дьяра – вечная бордовая краска, и Ульвар уверен, что под множеством слоёв одежды скрывается не меньше ушибов и ссадин. Причём каждый раз, когда Ульвар смотрит, увечья постоянно новые: вчера синяк был на костлявой кисти, сегодня его уже нет. Зато появился на точёной скуле – Дьяр не успел среагировать на удар в тренировочном бою.       Дьяр, кажется, привык к тому, что у него вечно что-то травмировано или разбито. Учитывая, что он не умеет держать язык за зубами, оно и не удивительно: наверняка не раз отхватывал за остроту слов и дерзкое поведение. Отхватывал, да вот только рот на замок до сих пор не научился захлопывать: уж скорее умрёт, чем смолчит, настолько ему жизненно необходимо вставить свои три монеты. С тренировками у него не лучше: сложно не заметить, что Дьяру обучение даётся тяжелее, чем остальным мужикам в лагере, вот только Ульвар ни разу не слышал, чтобы он на это жаловался. Скорее, Дьяр будет тяжело дышать, обливаться потом и недовольно смотреть на всех, кто попадётся в синее пламя его взгляда, иногда даже характерно нагло усмехаться, но продолжать тренироваться и после с угрюмым видом обрабатывать ссадины – наверное, единственное, что Дьяр умеет делать молча. Он морщится, когда случайно задевает свежие воспалённые участки, иногда неосознанно ковыряет корочки заживающих ранок; недовольно ворчит, реже – сетует на боль. Помогать себе другим не позволяет – по крайней мере до тех пор, пока находится в сознании... или пока не появляется Флок.       На самом деле Ульвар лишь раз видел, чтобы Флок помогал Дьяру обрабатывать раны: после того инцидента с нападением драугра посреди ночи. Тогда оба парня сидели возле костра и характерно о чём-то шушукались, пока Флок промывал ссадины на веснушчатом недовольном лице: мягко касался подготовленной тряпкой подбородка, скул... Ульвар, как всегда, мог лишь молча смотреть, прежде чем отвести взгляд и уйти в попытке выкинуть Дьяра и его подозрительные отношения с Флоком из головы: не должен он в эту грязь лезть. И тем более не должен беспокоиться о чужих вечных ранениях – что последствиям бараньей твердолобости дивиться? Не Ульвара это забота.       Но Дьяр в самом деле словно и не замечает вовсе, насколько у него истерзанное всякими мелкими царапинами и синяками тело. Вне зависимости от их количества, он всегда слишком бойкий и слишком громкий, слишком наглый и слишком неугомонный... Просто слишком, его слишком много в жизни Ульвара: его задорного голоса, что постоянно звенит в ушах щебетанием весенней птицы; его широкой ухмылки и разбитых рук, что притягивают взгляд. Дьяр сам по себе – одна большая неприятность, соответственно и привлекает он к себе не меньше таких же неприятностей. Повезло дураку лишь с тем, что на нём заживает всё как на собаке, судя по тому, как быстро исчезают любые его травмы. Вот только ещё быстрее он находит себе проблемы, которые прилетают ему прямо в лицо.       Зачастую буквально.       – Дьяр, что ты тут делаешь? – спрашивает Ульвар, прежде чем в полной мере осмотреть другого парня: Дьяр полулежал на сырой земле, привалившись спиной к одной из старых бочек и уткнувшись глазами куда-то в землю, из-за чего Ульвар не сразу мог понять, чем он занимается. Снова дурью мается где не попадя?       Вот только стоит Дьяру поднять взгляд, как Ульвара словно окатывает холодной водой прямо посреди этого морозного дня. По глазам ударяет красный цвет: кровь медленно растекается по чужому лицу, ярко контрастируя с бледной кожей; под глазом и на скуле темнеют свежие подтёки. Разбитый нос как от удара, рассечённая губа, мелкие-мелкие ссадины... Ульвар замирает на пару секунд, широко распахнутыми глазами уставившись на сослуживца: чем дольше он смотрел, тем сильнее что-то внутри него скручивалось в крепкий узел, стягивая органы в усиливающемся беспокойстве. От былого лёгкого приподнятого настроения не остаётся ни следа: весь мир резко сужается только до одного человека.       – Снова рожей в грязь упал? – слова срываются с уст прежде, чем Ульвар успевает их обдумать. – Даже здесь умудрился привлечь внимание и вляпаться в передрягу!       Конечно, этот умалишенный, наверно, и с самими богами стал бы браниться, если бы его в их поведении что-то не устроило, но они с Ульваром разошлись не больше получаса назад. Где только успел?       Дьяр отводит взгляд обратно к земле, но Ульвару не нужно смотреть глаза в глаза, чтобы оценить его общее состояние и заметить, насколько сильно дрожат чужие обнажённые ладони; как они исполосаны в множестве красных точек и линий от свежих ссадин, содранной кожи как от резкого контакта с грубой поверхностью. Дьяр тянет трясующуюся руку к лицу и остервенело проводит по нему рукавом: на тёмной ткани бордовых следов почти не видно, но Ульвар знает, что она только что пропиталась горячей кровью.       – Всё в порядке, – твёрдости, которую Дьяр пытается заложить в свой собственный голос, нет: по крайней мере Ульвар слышит, как тревожным колокольчиком подрагивает интонация, как она неровно затихает на последнем слоге. Дьяр наклоняет голову ещё сильнее, прячась за копной спутанных волос и параллельно вновь касаясь подрагивающей рукой лица: прерывисто и хрипло вдыхает морозный воздух, но почему-то от этого звука внутри леденеет лишь сильнее у Ульвара.       – Ты же... – он не договаривает: Дьяр наклоняется уже корпусом и резким движением подгибает к себе колени в исступлённой попытке встать. Закономерно не получается: ноги подкашивает быстрее, чем парень успевает найти опору в стоящей рядом бочке.       Ульвар даже не думает: рефлекторно дёргается в сторону Дьяра и от стремительности действия немного грубо подхватывает его под руки, помогая удержать равновесие и не дать упасть снова на сырую землю; впрочем, он моментально смягчает хватку, стоит ему убедиться, что Дьяр больше не рискует свалиться на свои и без того разбитые ладони и колени – не хватало ещё больше ранить и без того болезненно выглядящие кровоподтёки или нечаянно занести какую-нибудь заразу в царапины.       «Лёгкий» – краем сознания замечает Ульвар. Оно и понятно: Дьяр никогда не мог похвастаться мощным телосложением; парень сам по себе стройный, но худощавый. Обычно огромное количество слоёв берсерковой одежды хорошо скрывает этот факт: из-за них его плечи кажутся шире, руки сильнее, талия крепче, но на фоне остальных новобранцев Дьяр всё равно казался мелковатым – впрочем, тяжесть характера отлично компенсировала ему внешнюю лёгкость.       Но сейчас, рядом с Ульваром, с разбитыми ладонями и темнеющими синяками, в красно-бордовых ссадинах и ранах, Дьяр казался особенно хрупким, словно первый лёд – тронешь лишний раз, и моментально покроется трещинами, грозясь окончательно сломаться. И дело едва ли было в нанесённых кем-то увечьях: обнажённые ладони всё ещё мелко подрагивали – не от холода, а дёргано, нервно; взгляд был отведён куда-то в сторону – Дьяр никогда не опускал взор, всегда впериваясь в собеседника или противника ясными глазами; движения были слишком осторожными и аккуратными для обычно суетливого юноши, как будто лишёнными всякой энергии, и то было едва ли утомление – Ульвар видел и знал, как ведёт себя уставший Дьяр. Неугомонный сослуживец даже будучи измождённым вусмерть не ленился отвечать колкостями. Сейчас было вовсе не так. Теперь не только тело Дьяра было разбито – он сам казался разбитым на множество острых осколков, неспособным собраться вновь. И почему-то это осознание студило Ульвара сильнее, чем стоящий на улице холод: беспокойство колким инеем покрывало сердце, заставляя сжиматься его от этих жгучих снежных шипов изморози, пронизывающих каждую клеточку.       ...Это неправильно. Дьяр не должен стоять с опущенными в поражении взглядом и руками, словно окончательно сдавшийся под гнётом обстоятельств и обречённо вверивший свою судьбу норнам, так, будто не выгрызал себе каждую мало-мальскую возможность на лучшую жизнь до этого. Его глаза не должны сереть и потухать, выцветая и тускнея, они должны гореть ярким голубым пламенем, сжигая любые препятствия на своём пути. Да и вообще Дьяр не должен быть таким – побеждённым не внешними условиями, но внутренними, скрытыми ото всех и недоступными никому чувствами и мыслями, померкшим, блекнущим на бело-лазурном фоне окружающего их снега. Дьяр должен быть наглым, задорным, ухмыляющимся характерной бессовестной усмешкой Ульвару, как полчаса назад, с настойчивостью учась метать ножи и верой в то, что в определённый момент у него получится попасть в цель...       Ульвар поджимает губы. Избыток чувств, ураганом поднявшийся в его теле, бился стуком встревоженного сердца о грудную клетку, как запертая в неволе птица, но мужчина не мог позволить ему вырваться наружу: не здесь, не сейчас, не когда-либо в принципе. Слишком много он испытывал в моменте: волнение, беспокойство, расстройство... И всё снова из-за Дьяра. Почему именно он вызывал у Ульвара так много эмоций? Почему Ульвару не хотелось видеть его в таком состоянии более? Почему хотелось влезть в душу, узнать до самых мелочей, что случилось?       ...они ведь товарищи. Конечно, Ульвар будет беспокоиться. Особенно когда травмы Дьяра больше похожи на травмы от нападения, а не только простой драки: ладно бы этот дурень как всегда сам нарвался, но тут явно дело было не в остром языке сослуживца.       – Кто это сделал?       Дьяр молчит. Не отшучивается, не отпускает едких комментариев, не шлёт к Хели... Молчит. Не отвечает на вопрос Ульвара, всё также продолжая смотреть в сторону пустыми глазами.       Неправильно...       – Разбойник? Наговорил чего лишнего? – не перестаёт пытаться выведать Ульвар: ему нужно узнать, что случилось. Ему нужно разобраться в этом. Он должен помочь. – Или нарвался? Язык за зубами до сих пор и не держится?       На отрешённом лице Дьяра наконец мелькает что-то похожее на раздражение:       – Если пытаешься поддержать, Ульвар, то выходит дерьмово.       Тот притихает. Конечно, выходит дерьмово: слова никогда не были его сильной стороной. Возможно, потому что Ульвара никто этому никогда не учил, как правильно это делать. А, возможно, было слишком сложно выразить Дьяру всё то, что тот даже не осознавая поднимал когда-то заживо похороненное с самых глубин души сына Орма, заставляя Ульвара путаться в том, что он хочет изречь или сделать.       – Ты можешь мне сказать, – выдыхает мужчина. – Я...       Хочу помочь. Мне не безразлично, что с тобой происходит. Меня это беспокоит и волнует. Насколько сложно это признать? Насколько сложно это всё произнести?       Почему-то Дьяр злится только сильнее. Он схаркивает кровавую слюну на землю, прежде чем наконец поднять гневный взор на Ульвара: ясные голубые глаза кажутся почти прозрачными под таким же ясным голубым небом, неестественно стеклянными, а потому – не скрывающими ни единой эмоции, и Ульвару кажется, что он узнает этот взгляд.       Озлобленный на вид, отчаянный на дне.       – Что ты, Ульвар?! – рявкает Дьяр, вперив в другого сверкнувшие синевой очи. – Догонишь и пригрозишь отцом? Ударишь в ответ? Нос ему сломаешь? Топором помашешь? Что?       Ульвар не выдерживает натиска – в задумчивости отводит взор. В самом деле, что он собирался сделать? Разбойник наверняка уже скрылся, ходить искать его по всему Каупангу было бесполезно – им всё равно скоро возвращаться в лагерь, Ивар ждать не станет. С чего вдруг Ульвару бездумно предлагать то, что он вряд ли бы смог сделать? Поднимать связи ради нерадивого, вечно попадающего в неприятности товарища?       Но это ведь Дьяр. Разве мог Ульвар поступить как-то иначе? Даже если юноша не искал чужой помощи и снова лаял озлобленным зверем на каждого, кто смел приблизиться и перейти чётко обозначенные границы. Даже если Дьяр не позволил лезть к себе в душу, отвергая и не давая увидеть то, что скрывается за внешними ранами. А чего Ульвар, собственно, ожидал? Что Дьяр сразу же поделится с ним всем, что неподъёмной тяжестью лежит на сердце? Дело было сугубо личное, это и дураку понятно: вряд ли бы о таком болтают кому попало.       ...Вот только Ульвар кем попало себя не считал.       – Тогда возвращаемся в деревню, – тем не менее говорит он, сдавшись перед фактом, что Дьяр ему ничего не скажет. Возможно, это было даже заслуженно: в конце концов, Ульвар сам не спешил делиться всем, что было на уме последние дни. На самом деле не настолько они и друзья, чтобы подобное друг другу рассказывать. – Ивар ждёт.       Ивар закономерно теряет свой скучающий вид, стоит ему увидеть Дьяра, и в спешке подходит к ним, чтобы лучше оценить чужое состояние и нахмуриться от явного волнения. Он невесомо кончиками пальцев касается свежих кровоподтёков и смотрит так, словно пострадал не один из новобранцев, а любимый младший брат: Ульвару кажется, что подобным взглядом его одаривала Фрида, когда он неудачно ранил себя на тренировке или омрачался после очередной ссоры с отцом – беспокойным и грустным, полным желания хоть как-то поддержать. Что Ивар и делает: достаёт из кармана платок и очень аккуратными движениями подтирает оставшуюся на лице кровь; мягко проводит по скулам, носу, переносице, стараясь не причинить боль. Дьяр дёргается: ему хочется отпрянуть, огрызнуться, спрятаться, Ульвар это видит – ещё пару минут назад сослуживец смотрел на него таким же затравленным взглядом, готовый наброситься за лишнее движение не в ту сторону или неправильно брошенное слово. Тем не менее, Дьяр в итоге не делает ничего из этого: снова опустив стеклянные глаза, покорно принимает помощь Ивара, окончательно наплевав на всё, что вокруг него происходит и будет происходить. Лишь через пару секунд, будто опомнившись, молча отстраняется, кинув беглый взгляд на самого Ульвара, словно не желая, чтобы тот был свидетелем хоть какой-либо его слабости.       Ульвар снова поджимает губы, нервно дёрнув желваками: ему это не нравилось. Не нравилось, насколько аккуратно Ивар прикасался к Дьяру, мягкими движениями стирая кровь. Не нравилось, как Флок делал то же самое в ночь на задании, как он постоянно ошивался рядом с сыном Бори. А больше всего не нравилось, что Дьяр просто позволял этому случаться: давал возможность хоть немного помочь себе что Ивару, что своему дружку, едва ли возмущаясь чужим действиям, но при этом собачась с самим Ульваром. Хотелось спросить: чем заслужил такое недоверие?       ...Ответ был очевиден: всем. В этом и была суть их отношений – ругаться и браниться с перерывом на нормальный цивилизованный диалог. Они с этого и начинали: один избил до потери сознания, второй отравил – хороши товарищи, два сапога пара. Их связь была грубо соткана из противоречий их собственными неумелыми руками: ещё полчаса назад Ульвар говорил Дьяру, что не станет с ним водиться, раздражаясь от одного только его вида, после чего всё равно стал учить метать ножи с колотящимся сердцем в груди, как у половозрелого подростка, при мимолётном прикосновении к худым ладоням и талии. Ульвар убеждал себя, что вовсе не тревожится о Дьяре и ему плевать, что с ним будет, но тут же обеспокоенно предлагал помощь, стоило сослуживцу встрять в очередную передрягу и смотреть нехарактерным взглядом побитой собаки на него и Ивара. Хуже всего было то, что Дьяр был такой же: гавкал на Ульвара, но при этом подходил каждый раз просто поговорить о всяких мелочах и даже чему-то научиться у вроде как ненавистного ему человека. Обзывал всевозможными эпитетами, но также стремился хоть как-то наладить их странные, полные противоречий отношения.       Возможно, потому он в итоге и прикипел к Дьяру: тот был вспыльчивым, но искренним в каждом своём действии. Драчливым и вздорным, но в то же время по-детски наивным: несмотря на изворотливость, в нём не было того лукавства, кое чувствовалось в том же самом Флоке. Дьяр не раболепствовал перед высоким статусом – разве что пошутить мог и явно завидовал богатой жизни, но самого Ульвара судил только по его поступкам и всегда говорил то, что было на уме... ровно до этого момента. И Ульвару хотелось знать, почему – не мог он больше делать вид, что ему безразличен сын Бори. Не хотелось, чтобы ему кто-то причинял боль: физическую или тем более моральную, разрушающую до поражённого настроения Дьяра. Иначе больно становилось самому Ульвару: не знал он до этого момента этой стороны товарища, а узнав, не мог мириться с собственным бездействием.       Мужчина переводит взгляд на чужую, уже удаляющуюся спину: Дьяр, едва ли отреагировав на слова Ивара, молча пошёл в направлении деревни, словно пытаясь спрятаться от их беспокойных взглядов. Его движения всё ещё были скованными и нервными: он шёл по рыхлому снегу, явно изнемогая от тянущей боли ран. Но по мере того, как Дьяр отдалялся, его походка становилась более уверенной и быстрой; спина расправилась, а ладони сжались в крепкие кулаки. Резким движением руки Дьяр откинул назад волосы, уже твёрдым, решительным шагом двигаясь только вперёд.       Разъярился.       Ульвар тихо, облегчённо выдыхает. Конечно, это ведь Дьяр: упрямый и настойчивый, стоящий на своём до последней капли крови. Не взирающий ни на какие трудности. Неустанно борющийся и получающий своё. Качества, что так раздражали Ульвара в первые дни, и так радующие сердце сейчас; что вызывали недовольство и возмущение раньше, а теперь – воодушевление и желание прикрыть чужую узкую спину в любой момент, заслоняя от напастей. В конце концов, так было бы правильно: даже если Дьяр пока не готов делиться тем, что с ним происходит, Ульвар всё равно не опустит руки помощи, не оставит его одного – поддержит так, как умеет, привычной колкостью ли, кратким добрым словом. Дьяр всё равно всё поймёт и рано или поздно примет привычной усмешкой, робкой улыбкой, лёгким прищуром глаз, ответив такой же подначкой.       Они ведь товарищи.