Глава 19: Учиха — кровь и пепел

На следующий день Коноха проснулась в лёгкой дымке утреннего света. Воздух был прохладным, в нём витал аромат влажных деревьев и камня, только что умытых свежим туманом. Диа стояла на веранде и смотрела, как ветер шевелит листву — сдержанно, почти почтительно. Деревня жила своей привычной жизнью, но в каждом её шаге, в каждом взгляде ощущалось что-то иное — почти невидимая дрожь от прошлого, которое всё ещё не отпускает. С того дня, как она вернулась, Коноха казалась одновременно знакомой и чужой. Здесь всё напоминало о детстве — звуки улиц, запах хлеба с утреннего рынка, пробегающие мимо дети с деревянными мечами… и, конечно, лица. Некоторые из них были новыми. Некоторые — старыми. А были и те, кто смотрел на неё пристально, будто пытаясь угадать — кем она стала. Саске Учиха был одним из них. Он не задавал вопросов вслух, но его взгляд был прямым, тяжёлым, словно он искал ответы в её молчании. Диа замечала это с самого начала. Он наблюдал за ней во время тренировок, будто надеялся поймать что-то — жест, интонацию, которую он уже однажды слышал. Она чувствовала это, но ничего не говорила. Сегодня они вновь встретились — на тренировочной площадке. Какаши наблюдал издалека, будто не хотел мешать. Наруто и Сакура вовсю спорили о чём-то, а Саске... просто смотрел. Он не проронил ни слова до самого конца. Но когда Диа собралась уходить, он остановил её. — Ты… — он говорил медленно, выбирая слова. — Я… видел тебя раньше. Давно. Она не удивилась. — Ты был ребёнком, — мягко сказала она. — Тогда ты часто цеплялся за рукав своего брата. Он нахмурился. Что-то в ней звучало слишком лично. Слишком правильно. — Значит, ты знала его? Диа отвела взгляд. Листья закружились у её ног, напоминая о вечной смене времён и судеб. — Да, — наконец сказала она. — Я знала его. Саске молчал. Его губы дрогнули, но он сдержался. Несколько мгновений между ними повисло густой тишиной. — Ты знаешь, почему он это сделал? — Его голос был едва слышен, но за ним чувствовалось всё — гнев, боль, одиночество. Диа медленно вдохнула, и в её глазах мелькнула тень. — Это не моя история, Саске. Он не отвёл взгляда. — Но ты знаешь правду, не так ли? Она молчала. Потому что знала. Потому что любила. Потому что это был груз, с которым она жила каждую ночь с тех пор, как покинула деревню. — Ты всё равно его защищаешь, — прошептал Саске, будто сам себе. Она не ответила. И в этом молчании было всё: и её боль, и его злость, и тень брата, которая всё ещё витала между ними. Саске отвернулся первым. Словно эта тишина между ними обожгла сильнее, чем любое признание. Он сделал шаг в сторону, но не ушёл. Стоял, смотрел куда-то в землю, будто в ней пряталась разгадка, которой ему так не хватало. — Я помню тебя, — неожиданно сказал он. — Ты приходила к нам. Когда я был совсем маленький. Её сердце дрогнуло. Эти воспоминания она хранила как хрупкое стекло, в которое боялась дышать. Он вспоминал. — У тебя тогда были длинные волосы… ты смеялась. С братом. — Он снова посмотрел на неё, взгляд стал мягче, почти детским. — Он смотрел на тебя, как будто… будто ты была всем. Голос Саске дрогнул. Он хотел, чтобы она подтвердила. Хотел, чтобы она разрушила его ненависть, но Диа не могла. Не имела права. Она подошла ближе — неосознанно. Осторожно, будто между ними была натянутая нить, и любое резкое движение могло её оборвать. Протянула руку и коснулась его плеча — всего на миг. Тепло. Напоминание. Поддержка. — Он любил тебя? — спросил Саске почти шёпотом. Она не ответила. Но и не отпрянула. Молчание между ними вновь стало чем-то большим, чем просто отказ от слов. Оно стало защитой. Молитвой. Обещанием. Ветер прошелестел листвой, и тогда перед её глазами вспыхнуло прошлое — тёплое, уютное, почти забытое…

 

Флешбек

— Саске! — девичий голос, звонкий, как колокольчик, раздался в саду. Диа, в юности ещё не знавшая ни потерь, ни одиночества, стояла в пороге дома Учих с широкой улыбкой. — Опять ты принесла ему рисовые шарики? — спросил маленький Саске, делая вид, что ему всё равно, хотя уже тянулся к корзине. — А что, если и тебе достанется? — подмигнула она, протягивая свёрток. Саске бросил взгляд на Итачи, который стоял у окна, наблюдая за ними. В его глазах было то самое тёплое, редкое выражение — как если бы солнце выходило из-за туч только ради этой сцены. — Ты для него особенная, — вдруг сказал Саске, не отрываясь от еды. — Он улыбается, когда ты рядом. Диа замерла на секунду. Итачи… смотрел на неё. Так, как никто никогда не смотрел. — А ты — особенный для него, — прошептала она, поглаживая мальчика по голове. Воспоминание исчезло, будто его развеял ветер. Диа отступила на шаг, снова став той, кто хранит тайны. Саске смотрел на неё, но уже без ярости. Лишь с вопросом, на который, возможно, сам знал ответ. — Спасибо… за то, что не отвернулась от него тогда, — сказал он тихо. Она кивнула, не сдерживая грусти. Они оба были отражениями одного пепла. Остатками любви и разрушений, которые оставила судьба Учих. И хотя она не могла изменить прошлого, она могла быть здесь. Рядом. Проводником. Тенью. Светом. Саске больше ничего не сказал. Он просто кивнул, как будто что-то внутри него наконец обрело опору. Его взгляд уже не был холодным — в нём появились трещины, из которых медленно, неуверенно пробивалась потребность понять. Он развернулся и ушёл, оставив за собой лишь тихие шаги и шелест травы. Диа смотрела ему вслед, будто пытаясь удержать что-то невидимое, тонкое, как дым. Когда его силуэт исчез среди деревьев, она опустилась на край деревянной лавки, стоящей у края поляны. Всё вокруг вдруг стихло. Только пение птиц и ветер, трогающий листву, напоминали, что жизнь продолжается. Она провела ладонью по лицу. Сердце сжималось от той боли, которую она не могла назвать своей. Всё, что было между ней и Итачи — любовь, доверие, боль, прощание — теперь жило лишь в её памяти. А Саске… он носил на себе бремя, которое Итачи выбрал ради него. — Ты бы гордился им… — прошептала она в воздух, будто он мог услышать. — Но и ненавидел бы себя ещё сильнее за это. Грудь защемило. Глубоко, туго. Диа подняла глаза к небу, и глаза её наполнились влагой, но слёзы не скатились. Ей нельзя было плакать. Не сейчас. Не перед тем, кто всё ещё искал месть, не зная правды. Она встала, поправила повязку на руке и направилась прочь. День клонился к закату, окрашивая Коноху в оттенки золота и багряна. А внутри неё пульсировала тишина. Но в этой тишине было место для силы. Для веры. И для тихого, бесконечного обещания: «Я буду рядом, даже если ты этого не узнаешь. Даже если ты меня возненавидишь».