I

Что может быть хуже, чем влюбиться в своего лучшего друга? Очевидно, если в него влюбилась и твоя лучшая подруга. Гермиона никогда бы не подумала, что станет главной героиней какой-то типичной романтической комедии, рассказывающей о заезженном любовном треугольнике между друзьями. Это же банально, ведь так? Или заурядность здесь притянута за уши? Что ж, это совершенно неважно, потому как ответы на эти вопросы уж точно не избавят Грейнджер от гнетущего недовольства и горькой безнадеги, поселившихся в ее сердце давным-давно. Если бы судьба отдавала предпочтение уважению, а не эгоизму, она бы осведомилась у Гермионы о желании попасть в такое, казалось бы, комичное положение. И девушка определенно бы ответила категоричным отказом. Ведь никто в здравом уме не захотел бы испытывать неразделенную любовь. Вернее, любовь, в которой один твой близкий человек невольно стал соперником из-за одинаковых чувств к другому твоему близкому человеку. Занятно, не так ли? Но Гермиону никто и ни о чем не спрашивал. Ибо кому какое дело до того, что она бы ни за что на свете не согласилась бы очутиться в такой запутанной и, будем честны, отнюдь не приятной ситуации, которая взяла свое начало еще в школьные годы. Так уж вышло, что на самом первом курсе Гермиона Грейнджер — отзывчивая, скромная и несколько стеснительная гриффиндорка — связала себя крепкими дружескими узами с Пэнси Паркинсон — заносчивой, тщеславной и самоуверенной слизеринкой. Казалось бы, у таких диаметрально противоположных личностей не могло быть ничего, кроме ненависти, презрения и вражды. Однако вместо этого между девочками, выросшими в разных мирах и воспитанными с разными ценностями, возникла крепкая и поразительно гармоничная связь, навсегда породнившая две противоречивые души. Гермиона точно не помнила, в какой конкретно момент Пэнси стала для нее названой сестрой. Но сколько себя знала, всегда считала, что семена их дружбы были посажены на одном из совместных занятий по зельеварению, на котором будущим лучшим подругам довелось работать в паре. Точкой соприкосновения, как ни странно, оказалась их общая неприязнь к профессору Снейпу, который не упускал ни единого случая упрекнуть в чем-либо студентов Гриффиндора и, в частности, саму Гермиону, которую однажды прозвал несносной всезнайкой. Пэнси же тот раздражал своими строгостью, занудством и дотошностью. Всем известно, что Паркинсон не отличалась особым рвением к учебе и не являлась лучшей ученицей, в отличие от Грейнджер. И, наверное, именно это и стало одной из тех немногих и довольно чудных причин, поспособствовавших тому, что две противоположности обрели взаимопонимание. Они отыскали друг в друге то, чего каждой из них недоставало. Гермиона солгала бы, если бы сказала, что сама нисколько не поражалась тому, что в лице надменной слизеринки получила все, о чем когда-либо мечтала: опору, поддержку, комфорт и участие. Одним словом — подругу. Настоящую подругу, коей Грейнджер стала и для Пэнси, которая втайне ото всех желала обрести того, кому бы смогла всецело довериться, не боясь, что ее предадут или за спиной будут отзываться не самым лестным словом. Дело в том, что Пэнси Паркинсон прозвалась главной сукой чуть ли не с первого года обучения в Хогвартсе. И в этом только ее заслуга. Она намеренно ежедневно облачалась в броню равнодушия и высокомерия с одной лишь целью — защитить свое и без того израненное сердце. Никто и не догадывался, что горделивая и знающая себе цену Пэнси вела продолжительную внутреннюю борьбу, начавшуюся еще в далеком детстве. Напряженные отношения с родителями, в частности с отцом, оставили неизгладимый след на душе некогда маленькой девочки, жаждущей больше всего на свете почувствовать, что ее любят. Дариус Паркинсон всегда был крайне строг к собственной дочери. С самого ее рождения он проникся таким горьким разочарованием из-за несбывшейся мечты вырастить наследника, что его недовольство преследовало Пэнси очень и очень долго. Все ее воспоминания о, казалось бы, родном человеке пропитаны детской обидой вкупе с неприязнью. Это единственное, что девушка испытывала к тому, кого назвать «отцом» никогда не представлялось реальным. Ведь как можно считать человека тем, кем тот никогда не являлся и даже не пытался стать? С матерью у Пэнси отношения были теплее, но все же далеки от идеальных. Кассандра Паркинсон являла собой безвольную женщину, покорно исполняющую любую прихоть своего бездушного супруга, для которого уважение не значило ровным счетом ничего. Она имела мягкий характер, что в равной степени радовало и расстраивало ее дочь. Радовало, потому что Пэнси не боялась услышать от нее осуждение. Расстраивало, потому что та не могла противостоять Дариусу. Миссис Паркинсон пыталась, правда пыталась, но по итогу победу неизменно одерживала не она. Кассандра всегда стремилась защитить дочь от суровости и жестокости мужа, который требовал слишком много от их дитя. Ситуацию усугубляло упрямство Пэнси, доставшееся, очевидно, от отца. Судьба, видимо, решила отплатить мистеру Паркинсону его же монетой. Именно поэтому, начиная с подросткового периода, Пэнси все чаще давала отпор ему, пока и вовсе не перестала хоть сколько-то считаться с его мнением. А справиться с весом последствий подобных действий ей помогала как раз Грейнджер. Гермиона, выросшая в любви и заботе, с неописуемой горестью наблюдала за перипетиями в семье Паркинсон. Ей до безумия было жаль Пэнси, которая с таким трудом пыталась не потерять себя в битве с собственным отцом. Гермиона никогда бы не смогла в полной мере оценить весь масштаб хаоса, бушующего в жизни подруги. И единственное, что она была в силах сделать, — подарить Паркинсон такую нужную поддержку. Стать ее надежным убежищем. Это сработало. Пэнси с неописуемым трудом доверилась Грейнджер, отыскав в ней свое спасение.

***

Ноябрь, 1994 год — Пэнси! — крикнула Гермиона, стараясь угнаться за подругой, что бежала стремглав по пустынному коридору. Паркинсон внезапно и стремительно покинула кабинет трансфигурации после того, как прошло не более десяти минут от начала занятия. Минерва Макгонагалл была наслышана о дружбе Грейнджер со студенткой Слизерина, поэтому попросила первую направиться за убежавшей мисс Паркинсон, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Гермиона, которая и без просьбы профессора сделала бы это, тут же согласилась и молниеносно сорвалась с места. Она не имела никакого понятия, что случилось такого, что Пэнси так резво рванула под вопросительные взгляды одногруппников. Следуя впопыхах за удаляющейся фигурой подруги, Грейнджер перебирала все возможные варианты. Самым вероятным сдавался тот, который касался мистера Паркинсона. К слову, еще на завтраке она заметила, как Пэнси доставили какое-то письмо. Быть может, это как-то связано. Спустя пару минут погони Гермиона осознала, куда направлялась подруга, резко свернувшая направо. Туда, где располагался туалет Плаксы Миртл.

Empty Note (acoustic) — Ghostly Kisses

Через несколько мгновений Грейнджер очутилась в заброшенном помещении, в котором тишину нарушали прерывистые всхлипы, доносящиеся из одной из кабинок. Гермиона, пытаясь отдышаться, медленно зашагала к единственной закрытой двери. Слабо постучала и несмело произнесла: — Пэнси? Ответа не последовало, зато рыдания мгновенно затихли. — Эй, что случилось? — снова попыталась Грейнджер. — Почему ты убежала? — Уходи, — сдавленно проронила Паркинсон. Гермиона нахмурилась. — И не подумаю, — твердо отрезала она. — Пока не объяснишь, что произошло, я не покину этот чертов туалет. — Грейнджер… — Я все сказала, — жестче, чем предполагалось, произнесла Гермиона. И когда должной реакции не случилось, мягче добавила: — Уже давно следовало принять тот факт, что я никогда тебя не брошу, Пэнси. Ты моя подруга. И я хочу быть рядом с тобой в трудную минуту. Ты не обязана проживать это в одиночку. Молчание не прекратилось. Сдавалось, Паркинсон вообще перестала дышать. — Пожалуйста, — взмолилась Грейнджер, прислоняясь лбом к деревянной пошарпанной поверхности. — Позволь мне разделить твою боль. Гермиона не знала, сколько прошло времени, прежде чем услышала тихий, еле слышный щелчок. Она аккуратно толкнула дверь, и перед ней предстала душераздирающая картина: сидящая на полу и судорожно обнимающая ноги Пэнси, которая выглядела чрезвычайно разбито. Грейнджер осторожно опустилась перед ней, стараясь не касаться ее, так как помнила и уважала неприязнь подруги к любому телесному контакту. Очередная детская травма, исказившая жизнь Пэнси Паркинсон. Гермиона молча рассматривала поникшую девушку, уткнувшую лицо в колени. Она была такой хрупкой на вид, что, думалось, дотронься — и от нее останутся лишь острые осколки, хранившие слишком много боли. Пэнси никогда и никому не позволяла видеть свою слабость. Особенно отцу. Исключением стала Грейнджер, которая терпеливо ждала, пока Пэнси вновь соберет себя по кусочкам. Минуты тянулись невыносимо долго. Тишина становилась все более удручающей. Наконец Паркинсон, подняв голову, негромко заговорила: — Сегодня утром наша фамильная сова доставила мне письмо. Ну, думаю, ты видела за завтраком. — Гермиона молча кивнула. — Я… не хотела читать его у всех на глазах, поэтому решила сделать это позже в своей комнате. На протяжении всего первого урока мои мысли были заняты только этим треклятым конвертом, находившимся в моей сумке. Я была максимально рассеянной и не могла сфокусироваться на травологии. Из-за чего я случайно разбила горшок с па… — Пэнси замялась, пытаясь вспомнить название растения, но вскоре махнула рукой и сказала: — Неважно. В общем, профессор Стебель сняла с меня десять очков, что, естественно, не понравилось моим дражайшим одногруппникам, которые не пожадничали лестных слов в мой адрес. Конечно, Драко с Блейзом и Тео попытались встать на мою защиту, как-то отгородить от возникшей всеобщей ненависти, но спасти мое и без того испорченное настроение им не удалось. Гермиона мысленно поблагодарила мальчиков за то, что не бросили Пэнси. В моменты, когда Гермиона не могла находиться рядом с подругой, ей оставалось только надеяться на трех слизеринцев. Конечно, Паркинсон и сама способна постоять за себя, но не тогда, когда ее внутреннее равновесие подвергалось неожиданному удару в лице мистера Паркинсона. Тогда она становилась уязвимой и неописуемо хрупкой. Как сейчас. — Весь перерыв я была сама не своя, — тихо повела Пэнси дальше, отрешенно смотря в одну точку перед собой. — Мне не давали покоя мысли о письме и предположения о том, что там может быть написано. Ведь отец пишет мне крайне редко и только по серьезным причинам. Мальчики обеспокоенно поглядывали на меня, но спрашивать ничего не стали, потому как знали, что ответа не получат. Лишь в том случае, когда сама этого захочу… — она с трудом сглотнула. — За несколько минут до начала трансфигурации я поняла, что больше не могу ждать. Больше не могу изводить себя всевозможными догадками. Поэтому я, не давая себе лишней секунды на раздумья, открыла конверт и достала пергамент. Увидев знакомый острый почерк, я принялась читать письмо, — прикрыв веки, Пэнси поморщилась будто от отвращения. — И по мере того, как я читала строчку за строчкой, к горлу подступала тошнота, а на глаза наворачивались слезы. Собственно, поэтому я и убежала, так как не могла позволить всем увидеть меня заплаканной или, что еще хуже, мой сегодняшний завтрак… Грейнджер чувствовала, как громко и беспорядочно стучало ее собственное сердце. Как грудь сдавливало от боли за подругу, которую хотелось крепко прижать к себе, будто таким образом можно было перенять часть чужой ноши. Тем не менее Гермиона, судорожно сжимая пальцы в кулаках, продолжала сидеть неподвижно, позволяя Пэнси распадаться на мелкие кусочки, чтобы потом, осторожно и бережно, начать собирать их воедино. — То, что написано в письме… — хриплый голос Паркинсон, а затем покачивания головой. — Я не хочу и не могу произносить вслух. Это ужасно противно. Я боюсь, что меня в самом деле вывернет, — последовал мучительный вздох, после которого заплаканные зеленые глаза распахнулись, устремляясь на замершую Грейнджер. — Поэтому я просто дам тебе его, чтобы ты сама все прочла. Пэнси протянула помятый пергамент, а Гермиона нерешительно забрала его из дрожащей руки, вопросительно взглянув на девушку. Та лишь едва заметно кивнула, как бы окончательно открывая доступ туда, куда прежде не пускала никого — в самый мрачный, запертый уголок своей жизни. Грейнджер шумно сглотнула, фокусируясь на исписанном листе. Текст, словно яд, вызывал острую агонию. Каждое слово — приговор. Каждое предложение — приказ. Ни капли отцовской любви. Лишь жестокость, ненависть и пренебрежение. Манера письма буквально требовала безоговорочной покорности. Твердила о непринятии возражений. Это писал не отец. Это писал человек, чье презрение когда-то стало тюремной клеткой, в которой родилась Пэнси. Впрочем, Дариус Паркинсон всегда вызывал лишь темные чувства — светлые были попросту чужды ему. Дойдя до последней точки, Гермиона осознала, что все это время не дышала. Она забыла о таком простом физиологическом действии, потому как вниманием всецело завладело содержание письма. — Пэнси… — Грейнджер перевела ошеломленный взгляд на ту. — Пожалуйста, скажи мне, что то, что я только что прочла, лишь очередной идиотский способ твоего отца запугать тебя. Паркинсон же лишь печально ухмыльнулась, ликвидируя все сомнения достоверности изложенного на бумаге. — Это… не может быть правдой, — растерянно прошептала Гермиона, испытывая чистейшее омерзение к человеку, кто лишил Пэнси права на счастливое детство с первого же дня ее жизни. — Неужели он в самом деле способен на такое? — Грейнджер, по-моему, ты запамятовала, кто такой Дариус Паркинсон, — скривившись, Пэнси выплюнула его имя как что-то гадкое. — Он и не на такое способен. — Да, но приговаривать свою четырнадцатилетнюю дочь к принудительному браку — это чересчур даже для него! Паркинсон фыркнула. — Формально я ни к чему еще не приговорена, — с холодной усмешкой уточнила она. — Но в действительности… папочка уже продал меня. Он выбрал мне «достойного», по его мнению, муженька, которому я должна отдать себя, родить наследника и провести весь остаток своей жалкой жизни в его тени. Как покорная жена. Как моя мать. Гермиона отчетливо слышала в последних словах отголоски боли. Хотя Паркинсон и не осуждала Кассандру за бесхарактерность, простить ей неспособность защитить собственную дочь от тирании мужа — не могла. И Дариус, очевидно, намеревался сделать все, чтобы Пэнси повторила участь своей матери. В его глазах женщины существовали лишь для ублажения мужчин и произведения потомства, непременно состоящего из наследников. Ведь, по словам мистера Паркинсона, от наследниц проку не было никакого. — Кто вообще такой этот Ричард Батлер? — нахмурившись, спросила Грейнджер, откладывая письмо на пол. — Впервые слышу эту фамилию. — Его отец, Теобальд Батлер, выходец с Ирландии, — со вздохом начала объяснять Пэнси. — Он иммигрировал в магическую Британию еще в пятидесятых, встретил здесь свою нынешнюю жену, и та родила ему наследника. К слову, Теобальд, как и мой отец, повернут на чистокровности. Поэтому жену он себе выбирал исходя исключительно из этого критерия. Теперь ты понимаешь, почему меня засватали его сыну, — она ненадолго замолчала, давая возможность Гермионе осмыслить услышанное. — Но как твой отец познакомился с ним? — Насколько я помню, в прошлом году на каком-то приеме для чистокровных волшебников, — закатив глаза, ответила девушка. — После чего пригласил его с женой и сыном к нам домой — якобы просто познакомиться с нашей семьей. А на деле… как я позже поняла, это были смотрины. Смотрины потенциальной невестки. Грейнджер пораженно прикрыла рот рукой, не веря собственным ушам. — А что касается самого сына… — взгляд Паркинсон стал пустым. — Он — копия своего отца. И внешне, и по характеру. Такой же чистокровный мудак. Но самое мерзкое в этом всем то, что сейчас ему двадцать восемь лет. Карие глаза расширились в шоке. — Ты шутишь?.. Пэнси горько усмехнулась. — Грейнджер, вся моя жизнь — одна сплошная извращенная шутка, которая совершенно не имеет никакого смысла. Отчего мне все сильнее хочется просто исчезнуть… — Нет, не говори так! — возмутилась Гермиона. — Твоя жизнь имеет значение. Ты имеешь значение, Пэнси. — Очевидно, не для моей семьи, — покачав головой, хмыкнула Паркинсон. — Но для меня — да! — выпалила Грейнджер, повысив голос на октаву и заставив черноволосую девушку замереть. Пэнси растерянно посмотрела на нее, ощущая, как в грудной клетке застрял вдох. Сердце утратило привычный ритм, сменившись лихорадочным стуком. И вопреки тому, что в голове свирепствовала неистовая буря, в душе воцарилось нежданное умиротворение. Чувство настолько чуждое и забытое, что Пэнси была готова расплакаться — не от боли, а от тоски по нему. И, видимо, зеленые глаза таки заблестели в тусклом освещении, доказательством чего стала одинокая слеза, скатившаяся по щеке Гермионы. — Пэнси, ты моя подруга. Близкий человек. Ты важна для меня, — на грани шепота обронила она. — И не только для меня. Драко, Тео, Блейз… Для них ты как сестра. Они пойдут ради тебя и в огонь, и в воду. Так же, как и я. Мы заботимся о тебе, Пэнси, — в голосе Грейнджер звенело отчаяние. — Поэтому даже не смей думать, будто твоя жизнь ничего не стоит. Будто твое существование обременяет всех. Будто ты — пустое место. Это неправда. Не для нас. Паркинсон с трудом проглотила колючий ком, застрявший в горле. — Ты… — Гермиона судорожно заморгала, пытаясь удержать мир в фокусе. — Ты не можешь просто так сдаться, Пэнси. Ты же такая сильная. Такая храбрая. Ты гораздо больше, чем думаешь о себе. В тебе есть сила, которую ты не видишь. Но которой восхищаются другие. Посмотри на себя! Ты столько раз падала, но всегда поднималась. Одна. Без чьей-либо помощи. И если сейчас тебе кажется, что не сможешь этого сделать… Я рядом, Пэнси. Всегда буду рядом, чтобы протянуть тебе руку. Чтобы напомнить тебе, кем ты на самом деле являешься. Однако самое главное заключается в том, что… — Грейнджер на мгновение опустила взгляд, сдерживая порыв броситься обнимать подругу. — Я никогда тебя не оставлю. Никогда. И тебе лучше запомнить это, Пэнси Паркинсон. Потому что так просто ты от меня не отделаешься. Хватило буквально пары секунд. Одна — чтобы впустить в легкие такой нужный, обжигающий воздух. А вторая — чтобы сдаться. Не отчаянию, а теплу. Чтобы потянуться вперед и заключить Гермиону в крепкие объятия, словно от этого зависела жизнь Пэнси. И ведь так оно и было. Грейнджер на миг оторопела, но вскоре расслабилась и с не меньшей силой прижала к себе ту, которая ненавидела быть хрупкой и уязвимой. Для которой довериться кому-то приравнивалось к самоубийству. У которой любой физический контакт вызывал отвращение. Но вот Пэнси Паркинсон — разбитая и сломленная — искала утешение в тепле чужих рук. В близости, которой неизменно боялась и одновременно жаждала. В Гермионе Грейнджер, отныне владеющей безоговорочным ее доверием. — Мы что-нибудь придумаем, Пэнси. Найдем выход. Обязательно, — произнесла Гермиона, успокаивающе поглаживая дрожащую подругу по спине. — Я обещаю тебе. Мы справимся. Вместе. Слово из шести букв навечно отпечаталось на подкорке сознания Пэнси, окутывая ее приятным трепетом и уютом. — Спасибо тебе, Гермиона, — зажмурившись, прошептала она, вкладывая всю искренность, на которую только была способна. Впервые за долгое время Пэнси позволила себе подумать, что, возможно, не вся ее жизнь состояла из лжи и боли. Возможно, у нее и в правду еще имелся шанс. Шанс на что-то хорошее.

***

Добрая часть студентов Хогвартса скептически относилась к общению Гермионы и Пэнси, полагая, что последняя просто использовала первую. И каждый, кто считал своим долгом вслух озвучивать никому не нужное мнение на этот счет, все ждал, когда мнимая дружба даст трещину. К слову, Драко и Тео поначалу также находились в числе таких людей, тогда как Блейз сразу увидел в Грейнджер нечто большее — не просто подругу, а, возможно, единственное спасение для Пэнси. Со временем Гермиона сама узнала об этом от него. Собственно, поэтому Гермиона уже на втором курсе вовсю хохотала над шутками Блейза Забини и ехидными подколами Пэнси в его адрес, из-за которых тот частенько обиженно дулся. Коммуницировать с Блейзом всегда было легко и без лишнего напряга. А учитывая, что он не располагал предрассудками касательно чистоты крови, Грейнджер не чувствовала себя скованной в разговорах с ним. Она могла беседовать с Забини обо всем на свете, но его излюбленной темой, как ни странно, являлся магловский мир. Гермиона до сих пор со смехом вспоминала бледное лицо Блейза, впервые столкнувшегося с автоматической сушилкой для рук, которую он назвал «ручным дементором». И подобных случаев насчитывалось немало. Забини с неподдельным интересом познавал «магию» маглов, а потом с не меньшим восторгом пересказывал свои открытия Драко и Тео. Ближе к концу второго года обучения Теодор Нотт начал присоединяться к посиделкам Пэнси, Блейза и Гермионы. Последняя ощущала себя неловко и несколько неуверенно с появлением нового человека в их узком кругу, но, к счастью, дискомфорт продлился недолго. Тогда Тео с осторожностью протянул руку Грейнджер, даря ей не только настоящую дружбу, но и юное, трепетное чувство, которое бывает лишь однажды. Так случилось, что первая влюбленность Гермионы предназначалась кудрявому мальчику с манящими темно-синими глазами. Лето девяносто третьего года она провела в смятении из-за необычных и совершенно незнакомых ощущений, возникающих в ней при мысли о Теодоре Нотте. В связи с этим, вернувшись в Хогвартс, Грейнджер первым делом рассказала о собственных переживаниях Пэнси. Ту это нисколько не удивило, поскольку, как выяснилось, Пэнси давно начала замечать, как Гермиона всякий раз краснела при виде Нотта, что, к слову, не укрылось и от глаз Блейза, который не упускал возможности по-доброму поддразнить Грейнджер. Впрочем, эта юная любовь продлилась не так уж и долго, потому как та оказалась, увы, невзаимной. Однажды на третьем курсе Тео признался Гермионе, что ощутил некоторые изменения в ее отношении к нему. И даже сказал, что ему невероятно льстило, что такая девушка, как она, обратила на него внимание. Но он, к сожалению, не мог дать ей то, чего она по-настоящему заслуживала. Поэтому вынужден был разъяснить все как есть и попросить остаться хорошими друзьями. Невзирая на разбитое сердце, Грейнджер прониклась искренним уважением к Тео за его прямоту и честность, а также благодарностью за то, что не стал играть с ее чувствами. Тем не менее ей все же понадобилось некоторое время, чтобы принять горькую правду. И это оказалось весьма затруднительно. Потребовались недели, чтобы научиться не искать в улыбке Тео намеков, которых там никогда не было. Месяцы, чтобы перестать видеть в нем нечто большее, чем обычного друга. Перестать надеяться. Все же не зря говорят: первая влюбленность — самая сильная. Она ломает тихо, но по-настоящему, оставляя раны, которые излечить может лишь истинная любовь. Именно в период, когда Гермиона переживала пик собственного отчаяния от неразделенных чувств, в ее жизнь шагнул тот, от кого она совершенно не ожидала получить спасение. Драко Малфой последним присоединился к их парадоксальной компашке. Вероятно, ему наскучило, что Блейз и Тео все чаще стали пропадать с Гермионой и Пэнси, из-за чего он был вынужден заглушать скуку в обществе беспросветно глупых Крэбба и Гойла или терпеть пустословие девиц, чьи разговоры сводились к очередному обсуждению его внешности. Поэтому в какой-то момент вместе с Ноттом и Забини на встречи стал приходить и Драко, чем не на шутку удивил не только Гермиону, но и Пэнси. Первое время Малфой держался мрачно и максимально отстраненно. Будто его насильно заставляли находиться среди них. Однако от него исходило не отвращение, а сдержанное любопытство. Он всегда молчал, с интересом наблюдая за взаимодействиями близких друзей с Грейнджер. Естественно, последняя пользовалась особым вниманием блондинистого слизеринца. Всякий раз, ловя на себя пронзительный взгляд серых глаз, Гермиона ощущала странный кульбит в животе. Нет, она не боялась Малфоя. И не сказать, что ее напрягало его присутствие, — скорее она терялась в догадках о причинах его пребывания с ними, а также о том, как он будет вести себя с ней. Ведь раньше Малфой никогда не проявлял особого интереса к Гермионе, как и она к нему. Они едва ли перебрасывались парочкой не самых лестных слов на протяжении первых двух курсов. Поэтому их даже знакомыми трудно было назвать. Однако от Грейнджер не ускользнул момент, когда поведение Драко стало постепенно меняться. Иногда он мог сдержанно усмехнуться над удачными подколами Пэнси в сторону Блейза или же кивнуть с одобрением на реплику Тео. Еще позже Малфой, видимо немного освоившись, начал и сам вставлять язвительные комментарии — временами даже смешные. Казалось, он позволял себе быть собой, пускай и с осторожностью. И все же Гермиона не могла до конца расслабиться в его присутствии. Напряжение, витавшее между ними, то ослабевало, то снова натягивалось, словно тугая струна. Отголоски прошлого не давали ей покоя, и складывалось впечатление, что Драко тоже. По этой причине, Грейнджер думалось, он и не особо стремился сокращать дистанцию между ними. Не делал резких шагов навстречу, не пытался насильно войти в ее мир, очевидно понимая, что Гермионе требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к нему. Поэтому он просто… был рядом. По мере того, как одна встреча сменялась другой, неловкость таяла. Разговоры становились длиннее и свободнее. Замечания — мягче. Взгляды — откровеннее. А вскоре и вовсе настал день, когда Гермиона поймала себя на мысли, что ждет его появления так же, как привыкла ждать Пэнси, Блейза или Тео.

***

Апрель, 1995 год Вечер выдался на редкость тихим, почти ленивым. Четверо слизеринцев и одна гриффиндорка проводили его на берегу Черного озера в тени гигантского дерева, разговаривая обо всем и ни о чем. В какой-то момент Пэнси и Тео куда-то ушли, не сказав внятно, куда и зачем, оставив Гермиону на Блейза и Драко. К слову, первый, развалившись на пледе, мирно дремал или, точнее, делал вид, потому как его с потрохами выдавали уж слишком манерные похрапывания. А вот Малфой последние десять минут не сводил изучающего взгляда с Гермионы, которая, поджав ноги под себя, пыталась сосредоточиться на книге, но все внимание сводилось к отчетливому ощущению жжения на левой щеке. Когда стало понятно, что Малфой так просто не прекратит этот цирк с бесцеремонным наблюдением, Гермиона, не отрываясь от страницы, недовольно буркнула: — Ты пялишься, Малфой. — И? — Прекрати. — Не-а. — Это раздражает, — процедила она, чувствуя, как лицо заливается краской. Чертовы ее сосуды. — Нужна причина поубедительнее, Грейнджер, — в его голосе слышалась ухмылка. — Аргх, — негодующе вздохнув, Гермиона наконец повернулась к нему. — Чего ты хочешь? Драко еще несколько крайне долгих мгновений пристально смотрел на нее, будто силился разгадать какую-то тайну, а затем невозмутимо отозвался: — Просто пытаюсь понять, когда ты перестала быть занудной всезнайкой. Ей показалось или псевдохрап Забини прекратился? Грейнджер растерянно застыла. В моменте все звуки вокруг них исчезли, обнажая яростный стук двух сердец. Карие глаза заметно расширились. В них промелькнула затаенная обида — не вспышка, но слабое, печальное эхо чего-то невысказанного. Серые же наполнились тревогой и чем-то таким непривычным, глубоким, почти робким. Что-то в них дрогнуло, словно Малфой сам не ожидал от себя проявления подобных эмоций. И это в равной степени поразило и напугало Гермиону. Поэтому вместо резкого ответа она тихо сказала: — Может, тогда же, когда ты перестал быть заносчивым придурком. В воздухе вновь воцарилась тишина, туго оплетенная нитями напряженности. Грейнджер откровенно рассматривала Драко, анализируя его реакцию: тонкая линия губ, сбившееся дыхание, частое моргание, сжатые челюсти. Казалось, его парализовали ее слова. Рассердили. Возможно, обидели. Он отвел взгляд, и Гермиона уже успела пожалеть о сказанном. Она последовала примеру Малфоя и отвернулась, размышляя о том, чтобы поскорее отсюда убраться. Как вдруг послышалось тихое фырканье, заставившее Гермиону резко повернуть голову к его источнику. Удивление с оттенками опасения расцвело на ее лице. — Туше́, — слабо усмехнулся Драко. — Прямо в яблочко, Грейнджер, — он вернул к ней свой взор, в котором не существовало ни вражды, ни злости. Только что-то смиренное, нечто, схожее на согласие. И может, даже… благодарность? Грейнджер заинтересованно приподняла бровь и с намеками на игривость спросила: — Неужто Драко Малфой признает свою вину? Наверное, ей не стоило говорить это в подобном тоне, но ощущение внезапной легкости, накатившей после слов Малфоя, подсказывало, что это будет к месту. Хмыкнув, Драко устало вздохнул, фокусируясь на собственных руках, а затем, пожимая плечами, еле слышно пробормотал: — Иногда приходится. Особенно когда правду озвучивает Гермиона Грейнджер. Гермиона не знала, что ее больше ошеломило: то, что Малфой явно нервничал, или то, что он буквально признал тот факт, что она права. — Извини, я, видимо, упустила момент, когда ты наконец понял, что я права, — озвучила она вслух свои мысли, совершенно не скрывая удивления и лукавства. — Сильно не обольщайся, Грейнджер, — губы Драко дрогнули, будто в попытке сдержать улыбку. — Я просто сказал, что ты права в этом конкретном случае, а не всегда и во всем. — Да ну? Тогда просвети меня, Малфой. В чем я не права, по твоему мнению? — Гермиона, напрочь позабыв о чтении, отложила книгу в сторону и, повернувшись всем корпусом к Малфою, сложила руки на груди. — Ну нет уж, Грейнджер. Я еще не готов прощаться со своей жизнью. — О чем ты говоришь? — О том, что ты представляешь для меня угрозу. Причем в буквальном смысле, — разъяснил Драко. — Если я начну разглагольствовать, в чем ты не права, то, уверен, даже не успею закончить первую мысль, как ты уже нашлешь на меня несколько проклятий. А я все-таки хочу дожить до выпускного. Та лишь закатила глаза. — Не преувеличивай, Малфой. Тем более сейчас у меня нет должного настроения для проклятий. Так что не переживай. Как минимум сегодня ты точно в безопасности, — со смешком заверила его Гермиона. — Поэтому можешь спокойно выкладывать все, что у тебя на уме. — Что ж, это… обнадеживает, — недоверчиво пробурчал он, с некоторым скептицизмом оглядывая девушку. Затем ненадолго замолчал, словно обдумывая что-то, и наконец заговорил: — Ты до сих пор путаешь последовательность преобразования при обратной трансформации неодушевленных объектов. — Что? — оскорбленно воскликнула Грейнджер. — Я ничего не путаю! — Ну вот, — он указал на нее ладонью, — чего и следовало ожидать. — Ну я же еще не вытащила палочку, — возразила она. — Это нисколько не успокаивает, поверь мне. — Ладно, хорошо. — Гермиона демонстративно взяла палочку, все это время покоившуюся возле ее ноги, и положила в сумку. — Теперь лучше? — Грейнджер, после твоего правого хука на третьем курсе я уже уяснил, что даже без палочки ты охренительно опасная штучка. Гермиона вмиг покраснела от воспоминаний о произошедшем и приглушенно проронила: — Пожалуй, я тогда немного погорячилась. Она до сих пор жалела о содеянном. И пускай она просто защищала невинное животное от гнусностей, которыми тогда плевался Малфой, все же поступать подобным образом ей не следовало. — Если мой сломанный нос для тебя это «немного погорячилась», то я боюсь представить, что в твоем понимании «перебор», — с притворным ужасом проговорил Драко, демонстративно чуть отодвигаясь от нее. Однако в его голосе слышалось едва заметное восхищение, будто он до сих пор не мог поверить, что Грейнджер в самом деле так метко дала ему по носу. — Но вынужден признать, это было впечатляюще. Знаешь, я даже задумывался над тем, чтобы взять у тебя приватные уроки по рукопашной борьбе. Гермиона расхохоталась, чувствуя облегчение. — Ну а что, кому-то же надо надирать задницу Забини, когда тот слишком много выделывается, — добавил Малфой и тут же получил пинок в бок от упомянутого человека. — Я все слышу, придурок, — проворчал Блейз, поднимаясь на локтях. Он смерил друга прищуренным взглядом. — И на твоем месте я бы не был так уверен в собственных силах. Я тебя с легкостью положу на лопатки. — Ты что, бросаешь мне вызов? — Не в этот раз, дружище, — ответил Забини, со вздохом вставая на ноги. — Нет настроения портить твою симпатичную мордашку сегодня. — Ах, как я мог забыть, что ты только на словах герой. — Осторожнее, Малфой, — Блейз указал на него пальцем в предупреждающем жесте. — Благодари судьбу, что сейчас здесь присутствует дама, которая останавливает меня от того, чтобы оставить на тебе парочку гематом, — с наигранной угрозой закончил он, кивая в сторону Гермионы. — Я ведь джентльмен, как-никак. — О, разумеется, — фыркнул Малфой, закатывая глаза. —Настоящий рыцарь в сияющих доспехах, если не считать твою привычку постоянно ныть, когда проигрываешь мне в шахматы. — Это было всего один раз! — возмущенно выпалил Забини. — И к тому же я по-прежнему считаю, что ты тогда жульничал. — Брось, Блейз. Мне даже не приходится использовать магию для твоих проигрышей, потому что ты сам с этим прекрасно справляешься. — Иди на хрен, — отмахнулся от него Блейз и посмотрел на Грейнджер. — Можешь быть горда собой, Гермиона. Ты буквально удерживаешь двух идиотов от катастрофы. — Удерживаю? — она удивленно подняла брови с легкой улыбкой на лице. — Да это увлекательнее любого матча по квиддичу. Вы — ходячий фарс, честное слово. — Фарс?! — Драко сделал оскорбленное лицо, театрально поднеся руку к груди. — Грейнджер, я, вообще-то, серьезный человек. Со своими принципами, сложностями, ноткой драмы… — …и раздутым самомнением, — дополнил его Забини. — И это тоже, — просто согласился Малфой, чуть выпятив грудь. — Я вообще довольно многогранная личность. — Да уж, граней у тебя точно хватает, — усмехнулась Гермиона, качая головой. — Не обижайся, Драко, — вновь подключился Блейз. — Мы просто завидуем твоей способности нести чушь с таким пафосом. — Спасибо, — важно кивнул тот. — Это дар. — Это диагноз, — хором ответили Гермиона и Блейз и, переглянувшись, громко рассмеялись. — Я не понял, это что за коллективный абьюз в мою сторону? — проговорил Драко, укоризненно переводя взгляд с одного на другую и обратно. — Ты только заметил? — Забини разочарованно вздохнул и обратился к Грейнджер: — Вот поэтому мы так часто и проигрываем Гриффиндору в квиддиче, потому что у нашего ловца проблемы с реакцией. — Ты куда-то собрался уходить? — вдруг поинтересовался Малфой. — Да. — Вот и проваливай. Блейз цокнул. — Гермиона, если тебе наскучит компания этого платинового засранца, ты знаешь, где меня найти, — сказал он и подмигнул ей, прежде чем развернуться и пойти в сторону замка. — Идиот, — бросил себе под нос Драко, следя за отдаляющейся фигурой друга. — Не понимаю, как ты нашла с ним общий язык. Он же тот еще балабол. — А мне нравится, — бездумно произнесла Грейнджер, чем вынудила Драко переключить фокус на нее. В серых глазах проскользнул немой вопрос, обескураживший ее. — О нет. Не в этом смысле. Блейз, конечно, хороший и веселый парень, но… он не в моем вкусе. Однозначно нет. Малфой некоторое время молча всматривался в нее, пока не кивнул. — Ну да. Точно. В твоем вкусе… Нотт, — потупив голову, несколько застенчиво обронил он. — Был, — поправила его Гермиона, боясь очередного прилива привычной боли, но вместо этого ощутила лишь отголоски неприятного чувства. — Знаешь… — Драко прочистил горло, подняв неуверенный взгляд на нее. — Ты тогда, на третьем курсе… с Ноттом… — он запнулся и почесал шею. Наверное, Гермиона никогда не привыкнет к тому, что Малфой нервничал в ее присутствии. — Я помню, ты выглядела довольно разбитой. Но, несмотря на это, все равно продолжала улыбаться, — Драко бессознательно облизал губы, ненароком привлекая к ним внимание Грейнджер, которая еле слышно сглотнула. — И, признаться честно, это было… чрезвычайно раздражающе. Гермиона невольно улыбнулась — устало, с легкой грустью. — В том плане, что… — Драко откашлялся. — Ну, знаешь, ты находила в себе силы двигаться дальше, когда тебе было тяжело. И я… вероятно, просто завидовал тебе. Гермиона хмыкнула, переводя взор на спокойное простирающее далеко отсюда озеро. Вода всегда имела умиротворяющее воздействие на нее. Вот только Грейнджер и подумать никогда не могла, что Малфой будет иметь тот же эффект. — Я просто не хотела показывать свою слабость. Не хотела, чтобы кто-то видел, как… больно мне на самом деле, — тихо призналась она, замечая периферийным зрением медленный кивок. — Тогда ты гораздо сильнее, чем я думал. Гермиона замерла. Драко не впервые заставал ее врасплох внезапными и достаточно громкими заявлениями. Но это… это она запомнит навсегда. — Спасибо, — ответила Гермиона, смотря прямо на него. Чтобы он понял, насколько важны для нее его слова. Между ними повисло молчание. Теплое и невероятно уютное. Его глаза не отрывались от ее — и это ощущалось чем-то правильным. Настоящим.