Part 1

— Ну, что, юные гиппокpаты, — прогремел голос Быкова, — опять в каpточке вместо темпеpатуpы — номеp телефона и сеpдечко? Или ты снова пpихимичила анамнез? Она вздрогнула, едва не уронив папку. Он, как всегда, появился внезапно — громкий, колкий, слишком близко. И слишком... он. — Н-нет, Андрей Евгеньевич, я просто... перепроверяла данные пациента, — пробормотала она, уткнувшись взглядом в строчки, будто те могли её спасти. Щёки горели. Конечно, именно в этот момент он подошёл ближе, наклонился, заглянул через плечо. От его хриплого голоса и характерной картавости у неё предательски дрогнуло сердце. Как всегда. — Угу… — протянул он, — “периодическое головокружение, слабость и тpевожность”... Это ты у пациента списывала или пpо себя писала? Она сжала ручку так, будто могла удержать в себе и смущение, и смех, и рвущийся наружу взгляд. Он смотрел с прищуром — вроде бы издевается, как со всеми. Но как будто мягче. Или ей только кажется? — Кстати, — бросил он, отступая на шаг, — не кpасней так. А то ещё pешат, что я тебя пpедлагаю замуж взять. Хотя, если катетеp наконец научишься ставить — может, и подумаю. У неё перехватило дыхание. Он… это что было? Шутка? Или… — Я… потренируюсь, — выдавила она и спряталась обратно в карточку. Он ушёл, громко хлопнув дверью. А она осталась сидеть, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. И как невозможно удержаться от улыбки. Хоть и глупой. Хоть и ни к чему.

***

Иногда мне кажется, что Андрей Евгеньевич слышит шаги ещё до того, как ты их сделаешь. Я только приблизилась к ординаторской, а он уже зарычал откуда-то изнутри: — Варя, если ты ещё pаз скажешь «пациент стабилен», я тебя сам положу под капельницу и поставлю сериал про скорую помощь. Для шока. Черноус вылетела мне навстречу с фальшивой улыбкой. — Осторожно, он сегодня особенно жёлчный, — прошептала и скрылась в коридоре. Я глубоко вдохнула, как перед погружением, и зашла. Внутри было шумно: Лобанов с Романенко спорили, кто бы выжил в заброшенной больнице дольше — терапевт или хирург. Левин, кажется, вёл ожесточённый бой с базой данных. И только Быков, развалившись в кресле, выглядел как центр этого хаоса. Или как его причина. Я подошла ближе, прижимая папку к груди. — Андрей Евгеньевич, у пациента из третьей палаты в анамнезе... — В анамнезе у него два инфаркта и три грамма глупости, — не поднимая глаз, буркнул он. — А ты, судя по выражению лица, собираешься либо в обморок, либо на свидание. В ординаторскую. Со мной. Я почувствовала, как заливаюсь краской. Вся комната вдруг притихла, кроме Лобанова, который фыркнул: — Вот это поворот. Я попыталась улыбнуться, хотя голос предательски дрогнул: — Нет, просто хотела уточнить, стоит ли ему назначать кардиомагнил. Быков наконец поднял взгляд. Смотрел долго, с прищуром, как будто видел больше, чем должен. И вдруг с тем самым своим тоном, в котором всё — и насмешка, и что-то совсем не смешное: — Не ходи сюда с таким лицом, как будто хочешь мне в любви признаться. Мне для этого уже лет на двадцать назад надо было остаться. А тебе — подождать кого-то, у кого суставы не хрустят от кофе. Я застыла. Что на это сказать? Что это неправда? Что мне не двадцать? Или… что да, хочу. Глупо, но хочу. Но язык к небу прилип. — Я не собиралась, — выдавила я. Тихо, но он услышал. Он всегда слышит. Он кивнул, будто это был нужный ответ, и встал. — Вот и славно, — бросил он, проходя мимо. Он ушёл, а я осталась с ощущением, будто внутри кто-то незаметно стянул узел. Не туго — но ощутимо. А потом вдруг Романенко пробормотал: — А ведь когда он так язвит… это не просто так. Я ничего не ответила. Только села рядом с Варей, делая вид, что вчитываюсь в карту. А на самом деле пыталась не думать, как сильно я хотела, чтобы он ошибался насчёт времени. И возраста. И невозможности. Я еле заметила его, стоящего у окна, когда подошла. Он всегда был там, где его не ждали, будто специально выбирал момент, когда ты не готова его встретить. Его фигура, как и всегда, стояла прямо, руки в карманах, а взгляд — холодный, словно он только что разгадывал твою слабость. Я не успела даже начать думать, как он, не оборачиваясь, сразу проронил: — Ты что, опять в свои "пациенты стабильны" играешь? Слушай, если у тебя так всё стабильно, я тебя с этим диагнозом отправлю на инвалидность. Лишь бы только не слушать очередные проповеди. Мне не сразу пришло в голову, как ответить. Он словно знал, что я здесь, прежде чем я вообще зашла. И вот он, тот самый Быков, с его язвительным тоном и насмешками, заставляющими кровь в жилах застывать. — Доктор Быков, по пациенту из шестой палаты есть обновления, — я пыталась оставить всё профессиональным, но не смогла скрыть того, как глаза все равно скользнули по его лицу. Ему хватило одного взгляда, чтобы заметить это. Он повертел папку, не поднимая глаз, а потом с невозмутимым видом прокомментировал: — Обновления? Ха, ты меня чуть не напугала. Если там снова инфаркт, то ты его, наверное, в «хронику чудес» добавь. Тебе что, по утрам не объясняют, что такое простое слово — «стабильно»? Я почувствовала, как снова заливаюсь краской. Он всегда умел цеплять именно за больные места. Но вот оно, его лицо — он наконец взглянул на меня, с прищуром. Этот взгляд был, как всегда, таким проницательным, что я ненадолго застыла, словно пойманная в ловушку. — И не думай, — продолжил он, словно не заметив моего смущения, — что если ты тут с таким выражением лица, то мне это хоть как-то должно импонировать. Мне для этого лет двадцать назад нужно было остаться на твоем месте, а не смотреть, как ты с глазами полными вопросов ко мне ходишь. Я пыталась что-то ответить, но опять осталась без слов. Быков, как всегда, разорвал всё до мелочей. И именно его стиль — циничный, прямолинейный, с этими язвительными уколами — в какой-то момент стал частью моей жизни. Я его и ненавидела, и каким-то странным образом уважала. Он вдруг встал, бросил взгляд на свою бумагу и мимо меня, с таким же усталым выражением лица, произнес: — Не вздумай мне опять с таким выражением лица подходить. Если будешь так за меня переживать, я тебя отправлю на третью палату. Будешь вечно там... в «стабильных» условиях. Он ушёл, а я осталась стоять, чувствуя, как его слова резали меня не столько своим смыслом, сколько тем, как легко он заставлял меня чувствовать себя слабеющей. И хотя внешне всё казалось шуткой, я знала: Быков никогда не шутил, когда дело касалось таких вещей. Романенко что-то буркнул за спиной: — Да уж- с сарказмом и усмешкой проговорил Глеб.