Part 2

Ночное дежурство, и в палате №6 внезапно падает давление у старого пациента. Ты вбегаешь вместе с Быковым: он мгновенно оценивает ситуацию, командует: — Лобанов! Принеси мне флакон адреналина. Романенко, вены держи — не дрейфь! Пока они суетятся, он мягко, но твёрдо кладёт руку тебе на плечо: — а ты, введи допамин — быстро. Ты колешь препарат, видишь, как цифры на мониторе ползут вверх. Пациент стабилизируется. В ординаторской, когда адреналин уже растворён, он поворачивается к тебе: — Ну вот, молодец. Хоть разочек не развалилась. — Ирония в голосе, но в глазах мелькнёт одобрение. — Только в следующий раз не смотри на меня этими глазами, а то я подумаю, что ты меня… романтично поддерживаешь. Ты краснеешь, а он усмехается: — Шучу, конечно. Но всерьёз— держи фокус на пациентах, а не на моих скучных шутках. Когда Левин с Романенко уходят оформлять документы, Быков остаётся на секунду один на один с тобой. Он отводит взгляд, будто смущён, и добавляет вполголоса: — Ты справилась. Я это заметил. И тут же возвращает привычную маску: — А теперь быстро исчезла с глаз моих долой! И чтоб я не видел тебя до следующего утра. *** Дверь лифта с тихим стоном раздвигается, выпуская меня в гулкий, пустынный коридор. Сумка со сменной одеждой невинно покачивается в руке — Быков, собственной персоной, после моего "феерического дебюта" в шестой палате, соизволил отправить меня на побывку. "Проветрись, святая простота, — процедил он тогда, — а то своей патологической жалостью всех тут до могилы доведешь". Но ночь прошла, и вот я снова плетусь в ординаторскую, словно зачарованная змеей, зная, что меня там ждет его ядовитый, но такой… будоражащий взгляд. Дверь кабинета чуть приоткрыта, сквозь щель пробивается приглушенный рокот медицинских приборов и монотонное тиканье настенных часов. Делаю глубокий вдох, стараясь унять предательское дрожание внутри, и толкаю дверь плечом. Внутри уже накурено и шумно. Лобанов и Романенко, как всегда, выясняют, кто из них больший идиот, тыча друг в друга какими-то бумажками. Левин, похоже, пытается совершить самоубийство через устаревший компьютер. А за их спинами, развалившись в кресле, восседает он: Андрей Евгеньевич Быков в белоснежном, чуть помятом халате, одна рука небрежно закинута за спинку, а взгляд… этот взгляд скользит по мне, задерживаясь на мгновение дольше положенного, словно оценивая новую жертву для своих саркастических упражнений. На его губах играет та самая, дразнящая полуусмешка, от которой внизу живота разливается странное, тревожное тепло. Он лениво поднимает голову, его глаза встречаются с моими, и в них мелькает что-то такое… хищное, изучающее, с примесью фирменного быковского цинизма, от которого обычно хочется спрятаться, но почему-то тянет остаться. Уголки его глаз слегка сужаются, и, картавя эту чертову "р", он бросает свой фирменный колкий вопрос: — О, святая медсестра явилась. Ну что, приступ альтруизма прошел? Дома хоть поплакала над судьбами несчастных калек? Или снова потянет в шестую палату, к этим безнадежным экспонатам? Там хоть не надо напрягать свои… *моральные принципы*. Подхожу к своему столу, стараясь не смотреть на него, но чувствую его взгляд, словно чьи-то невидимые пальцы скользят по моей коже. Ставлю сумку на пол и замечаю, как он небрежно отряхивает рукав халата, словно на нем осела какая-то особо заразная глупость. В этот момент его взгляд неожиданно цепляется за мою папку с историями болезни, а затем медленно, вызывающе, поднимается выше, останавливаясь на моей груди, на мгновение задерживаясь там, словно прикидывая, насколько глубоко я способна заглотить его яд. — Готова к новым сеансам самопожертвования? — спрашивает он тихо, почти шепотом, но в этом тоне сквозит такая властная интонация, что внутри все сжимается в тугой узел странного предвкушения. — Восьмая палата жаждет твоего… неповторимого идиотизма. Только, умоляю, никаких слезливых речей и попыток спасти безнадежных. У нас тут, знаешь ли, больница, а не богадельня для душевнобольных идеалисток. Хотя… — его взгляд снова скользит по моему телу, и в голосе появляется бархатная хрипотца, — иногда и в больнице случаются весьма… наглядные примеры того, как благие намерения выстилают дорогу в ад. Особенно если эти намерения… слишком эмоциональны. Я машинально киваю, чувствуя, как его взгляд раздевает меня не только физически. Он делает шаг ко мне, и вдруг, словно случайно, его рука касается моего плеча. Легкое, почти невесомое прикосновение, но сквозь тонкую ткань блузки я чувствую жар его пальцев, словно клеймо циника. Внизу живота вспыхивает искра странного, болезненного возбуждения, смешанного с тревогой. Словно он проверяет, насколько сильно я готова сломаться под тяжестью его презрения. В этот миг в горле встает ком, дыхание перехватывает. Чужой докторский халат, чужая, такая властная ладонь… и это прикосновение обжигает сильнее, чем его самые язвительные слова. Он отстраняется так же внезапно, как и коснулся, поправляет свой безупречный халат, делая вид, что не замечает, как моя кожа под его прикосновением горит. Затем, не меняя интонации, добавляет, и в его голосе снова звучит ледяная отстраненность, но в глазах пляшут чертенята: — Шевелись, мать Тереза в мини-юбке. И помни: любая заминка может стоить кому-то жизни. Или… возможности получить бесценный урок клинического цинизма от лучшего в своем деле. Бегом, пока я не решил, что тебе пора пройти принудительную терапию от излишней чувствительности. Я резко поворачиваюсь и почти бегу из ординаторской, сжимая папку так сильно, что костяшки пальцев белеют. Слышу за спиной его тихий, едва уловимый смешок – смесь снисходительности и… опасного предвкушения. Мгновение – и он снова просто мой невыносимый, но почему-то такой… притягательный начальник. Халат снова кажется просто халатом. Но на это короткое мгновение он был… чем-то гораздо большим. Чем-то, что пробудило во мне странное, мучительное желание не просто выдержать его насмешки, но и… увидеть в его холодных глазах что-то другое. Что-то, что он тщательно скрывает за маской циника. *** Ты возвращаешься в ординаторскую уже с чувством выполненного «подвига»: пациент в восьмой палате стабилизирован. Лобанов и Романенко всё ещё сидят за отчётами, Левин хмурится над компьютером — все заняты своими делами, но глаза время от времени скользят на дверь. А за ней появляется он: Андрей Евгеньевич в своём халате, с такой лёгкой усталостью в плечах, будто только что пробежал марафон. — Ну что там у нас? — его голос разносится по комнате, картя «р» в каждом слове, — «героизм» удался? Или у вас там снова слёзы радости и шоколад по секрету от заведующего? Он делает шаг внутрь, сдабривая фразу едкой ухмылкой, и подходит к монитору, где горят цифры твоего пациента. — Хм… — он прищуривается, — вижу, ты не просрала дозу. Поздравляю. Только не вздумай расслабляться: в медицине «стабильно» может обернуться «критическим» в два счета. Ты чувствуешь, как рядом его халатный рукав задевает твою руку, и снова это мимолётное прикосновение разогревает кровь. Он отводит взгляд, но в голосе слышится тихое: — Хорошо поработано… хотя я не люблю такие сентиментальные паузы. Лобанов хихикает, Левин отводит глаза, а Романенко качает головой: — У него что-то светится… — Светится? — Быков громко фыркает. — У меня? Не смешите. Я просто рад, что ты не сломалась. Это уже достижение. Он поворачивается к тебе, в его глазах едва уловимый блеск. — Ладно, раз ты справилась, — объявляет он, — побегай ещё немного: пятая палата ждёт утреннего кофеина в вену. И не вздумай там смотреть на меня этими глазами — я ведь всё замечаю. Он выходит в коридор, хлопнув дверью, а ты стоишь и ловишь свой пульс: кажется, что он звучит громче приборов. В ординаторской воцаряется тишина, а потом Романенко шепчет: — Он что-то изменился, да? Менее… кровожадный? Ты не отвечаешь сразу. Ты знаешь, что в его словах было больше, чем просто подкол. И хотя открытой нежности от него не дождёшься, ты чувствуешь: за этой маской скрывается уважение — пылкое, саркастичное, но настоящее.