Возможности бессмертия и сотен лет опыта.

      Он бежал.              Бежал быстро, что всë расплывалось перед глазами, подгибались ноги и сбивалось дыхание. Бежал, расталкивая толпу, что появилась на его пути. Бросал взгляд и не мог ни за что зацепиться. Мир рушился. Здесь, там и тут. Повсюду. Где ступал исчезал под ногами, где бросал взгляд над головой. А впереди он различил две фигуры, которые бежали навстречу к нему. Сердце ухнуло. Он рвался вперёд, — ведь так надо, ведь так нужно, — отталкивая плечами толпу, цепляясь за каждый клочок пространства, чтобы сократить расстояние. Он не чувствовал ног, только ритм сердца, ударяющий в виски, и отчаянное желание успеть. Но вдруг перед ним выросла мощная тень. Фигура, высокая, вдвое выше его самого, загораживала дорогу. Она появилась неожиданно и как стена тяжёлая, непоколебимая. Он резко остановился, почти врезавшись в неё, ощутив, как волна бессилия ударила в грудь.              Он метнул взгляд в сторону, — лишь на секунду, — где бежали те двое. Но их уже не было. Осталось лишь пепла горсть, над которой он прорыдает, — но это будет потом не сейчас, — и не вспомнит.              Ему шептали: «Осквернен, проклят, безнадежен». Но он вдруг стал глух, лишь смотрел. И понимал, что уже опоздал.              Мир рухнул в одночасье.              — Эй, проклятый Ян! Проснись, алкаш! — Голос доносился, но оставался где-то вдалеке. — Да чтоб тебя!       В следующее мгновение на лицо Янa хлынула ледяная вода. Она резанула кожу, стекла за ворот, обожгла горло. Он резко вдохнул. Запоздало закашлялся, дёрнулся, как человек, которого только что вытащили из проруби. В висках зазвенело, и перед глазами всë вспыхнуло. Ян несколько раз моргнул, приходя в себя после грубого пробуждения, — хотя не впервой, — и тяжело поднял голову. Пряди мокрых волос прилипли к лицу, а рубаха, — которую он, блять, совсем недавно смог отыскать, а она между прочем, как новая! — насквозь промокла. С томным стоном он хотел упасть обратно — плевать, что он весь мокрый, — но не позволили. Хотя, ему разрешение без надобности. Что требовала душа — то он и сделал. — Прекрасно, проснулся. Вставай, тебя уже ждут, — сказал гонец. Сначала с нетерпением, потом раздражённо. Он стоял прямо над Яном, щурясь от едкого дыма лампы, в сером плаще с тёмным пятном грязи на подоле. Ян, свернувшись калачиком, пытался уснуть, прикрывшись старым плащом.       — Кто? — промямлил Ян сквозь сон, приоткрывая один глаз. Голос был сиплый, как будто он всю ночь пил. — Опять те вышибалы? Я в борделе не был. Так им и скажи.              — Старый ты чёрт, чиновник какой-то видеть тебя хочет!— бросил гонец, дёрнув Яна за рукав.              — Ëниф, я не понимаю в чëм суть проблемы, —проговорил мужчина. И с этими словами Ян медленно, с тяжестью перевернулся на другой бок. Движение напоминало падение камня в мутную воду: тяжёлое, ленивое, почти безнадёжное. Старые доски лавки под ним жалобно скрипнули, будто тоже протестуя против всей этой суеты. — Прошло пошли его нахуй.       Он зарывался в угол, стараясь укрыться, как зверь в норе, натянул на голову край своего потрёпанного плаща. Ткань пахла сыростью и дымом, была жёсткой и колючей, но сейчас казалась единственным щитом от назойливого мира. Ян прикрылся, как ребёнок, прячущийся от кошмара под одеялом.              — Есть работа и поважнее его… — пробормотал он глухо, сдавленно, так, будто говорил не гонцу, а самому себе. Голос таял в складках плаща и гулко отдавался в голове, словно эхо. На мгновение наступила тишина. Только капли воды с его волос падали на пол, оставляя тёмные следы. Ян почти снова провалился в забытьё, но тогда раздалось.              Шаг. Раз.              Тяжёлый, размеренный, чужой. Он эхом отозвался по каменному полу, и Ян невольно вздрогнул под плащом. Сердце гулко ударилось в грудь, в голове зашевелилась мысль: кто-то ещё пришел по его душу.              Шаг. Два.              Медленный, обдуманный. Словно хозяин комнаты входил в собственный зал, в котором собрались гости в преддверии тождества. И тогда раздался голос — гладкий, с насмешкой, будто капля яда упала в вино:              — Кто здесь сказал: «Пошёл на хер?»              Чиновник Райли был тем самым человеком, чья внешность могла бы вызвать зависть и уважение, если бы не одно «но». Слишком уж в ней чувствовалась неестественная, обманчивая правильность.              Высокий, стройный, в дорогом тёмном камзоле, он двигался мягко и неторопливо, словно хищник, уверенный в своей добыче. Его лицо казалось выточенным скульптором: резкие скулы, прямой нос, губы с ленивой, почти чарующей улыбкой. И глаза — серые, ясные, такие, в которых можно было бы утонуть, если бы не холод, прячущийся в их глубине. В этом взгляде было что-то неприятное, липкое, как у змеи, которая будто любуется тобой лишь затем, чтобы медленно сжать кольца. И проглотить, не размыкая челюстей.              Чёрные волосы, тщательно уложенные и блестящие, словно намазанные маслом, падали на плечи ровными прядями. А ухоженные руки, длинные, белые пальцы, выглядели слишком изящными для чиновника — больше подходили музыканту или актёру. Но именно эти пальцы умели подписывать приговоры так легко, как другие пишут любовные письма.              В нём было всё: обаяние, красота, ухоженность, — и одновременно отталкивающая подлость, просачивающаяся в каждом жесте, в каждой улыбке. Он был чертовски хорош внешне, но эта красота напоминала отравленный бокал: блестящий, манящий, но такой в руки уже никогда не возьмёшь.              — Я, — со смешком раздался голос. Ян приподнял голову, прищурился сквозь пряди мокрых волос, чтобы взглянуть на гостя, — старого надоедливого знакомого, которому стоит пожелать лишь смерти, — и рассмеяться в лицо от очередной глупой попытки.              — А ты знаешь, — произнёс Райли, медленно поднимая подбородок, — что за оскорбление власти… положена казнь? — он сделал паузу, тяжело шагнув вперёд, так что лавка под Яном слегка заскрипела и вновь повторил, но уже громче: — казнь!              — А ты знаешь, что я бессмертен? Мне как-то всë равно. —Его глаза, привычно безразличные, блестели насмешкой. За четыреста пятьдесят лет он многому научился: читать людей, угадывать мысли по мельчайшей игре мимики, слышать между строк их страхи. И Райли не стал исключением.              Ян, лёжа на лавке, спокойно разглядывал чиновника.              Он видел, как в глазах Райли мелькнуло раздражение — едва заметное, но ясно читаемое; губы, идеальные в гримасе осуждения, чуть подёргивались от сдерживаемой ярости; плечи напряглись, выпрямились, словно он готовился к битве слов. Ян понимал: под всей маской скрывается почти паника — ведь не каждый умеет держать лицо, когда сталкивается с бессмертным.              — Гм. Гад, — выдохнул Райли сквозь зубы.              — Да ну! Всего лишь гад? — Ян вскинул брови и оскалился. — Я-то уж думал, что упырь, подонок или, прости господи, пидорасина! Райли, ты меня удивляешь! — Его лицо искривилось в откровенно гротескной гримасе, словно говоря: «Я знаю, гений»              — Сквернословие запрещено по законам церкви, — отчеканил чиновник, стараясь вернуть себе серьёзный тон.              — И попы твои за тобой повторяют! — Ян развёл руками и почти выкрикнул. — Ваш культ «Ржавого солнца» — сборище фанатиков, которые умудрились поклоняться… звезде! Это же смешно! В моё время хотя бы верили в Бога — никем не виденного, но хотя бы наделённого смыслом. А здесь? Светило, что каждый день над головой? Смешно, глупо и жалко! Убирайся, Райли, пока цел!              — Я доложу инквизиции, — чиновник торопливо достал маленькую книжицу в кожаном переплёте. Жёлтые страницы шуршали, когда он торопливо выводил строки тонким, чётким почерком.              — Да хоть королю доложи! — Ян резко расправил плечи, и в его голосе прорезался вызов. — Мне-то что? Сгореть я всё равно не смогу! — он отчётливо разложил по слогам, чтобы даже до слабоумного дошел смысл сказанного: — Ре-ге-не-ра-ция! — и рассмеялся так, что даже у стоявших рядом дрогнули колени. Конец спектакля — держите его семеро.              — Проклятый, успокойся! Нечего время тратить на этого придурка! — Ёниф в отчаянии попытался встать между ними, протянул руки, словно надеясь остановить бурю одним лишь словом. Но Ян даже не посмотрел на него: широким, почти небрежным движением оттолкнул, так что Ёниф споткнулся и едва не рухнул.              — Вы не имеете права! — сорвалось с губ чиновника. Его тон поднялся на октаву и превратился в неприятный визг. Он понял, что пахнет жареным: за словами, — если они ещë будут, — последует неминуемое — драка, и никакой закон его уже не защитит. Лицо чиновника побледнело, подбородок дрогнул. Он резко развернулся и, подбирая полы мантии, бросился прочь.              — А, ну, стой, гнида королевская! — рявкнул Ян и сорвался с места.              Он вылетел из здания, но на улице след Райли уже простыл. Чиновник будто растворился в воздухе — или, что куда правдоподобнее, успел смешаться с потоком горожан. Люди текли густой рекой по мостовой, все в праздничных одеждах, шумные, возбужденные, и каждый спешил в одном направлении. Вскоре стало ясно: разглядеть среди них Райли было невозможно.              Ян остановился, тяжело выдохнул и нахмурился, вглядываясь в лица. Толпа казалась живым существом, поглотившим его добычу. Люди неслись мимо, смеялись, перекликались, пели молитвенные гимны. И все они шли к одной точке.              — Чего это они? — мрачно бросил Ян, устало скользнув взглядом по большому столпотворению людей.              — Граф, сегодня день солнцестояния, — ответил Ёниф, подошедший чуть запыхавшись. Он смотрел на Яна с искренним изумлением. — Главная служба Солнцу в году. Как вы можете не знать об этом?              Ян лишь криво усмехнулся, но его глаза оставались холодными.              — За четыреста пятьдесят лет я перевидал столько религий и верований, что мне уже глубоко плевать, кто, как и чему поклоняется, — сказал он устало. — Всё это — лишь очередная игрушка для смертных, чтобы не скучали.              Он накинул капюшон плаща, скрывая лицо, и решительно шагнул в гудящую толпу.              — Пошли. У нас дела в ратуше. Нас там уже ждут…              — Граф! — Ёниф побежал за ним.              — Ёниф, а куда идти? Я туда только по пьяни заходил, да и то. Только один раз.              — Ох… За мной, граф! — Ёниф радостно пошёл Яна к той самой ратуше.              Они свернули с шумной улицы и вскоре вышли к массивному зданию, которое будто само тенью подавляло праздничную толпу.              Ратуша.              Старая, тяжёлая, словно пережившая не одну эпоху. Ян сразу узнал архитектуру прошлого: прямые линии, огромные окна с потемневшими витражами, стены, будто сложенные для вечности. Он помнил такие здания — суровые, величественные, неподкупные временем.              Внутри воздух оказался спертым и тяжёлым. Ян едва вошёл — и сразу уловил запах: перегоревшего масла, табачного дыма, пыли и чего-то тухлого, липкого, словно остатки гниющих бумаг.              Просторный зал оказался заставлен столами. За ними сидели чиновники, склонившиеся над бумагами, и священники в простых сутанах. Шепот, скрип перьев, редкие кашли. Атмосфера уныния и вечного ожидания висела в воздухе. У входа стояла стойка, за которой восседала женщина. Немолодая, с тяжёлым, усталым лицом. Морщины на её щеках и губах казались не столько следами лет, сколько отметинами самой власти. Она глянула на пришедших так, словно за день видела сотни таких и ничто уже не могло её удивить.              — Чего вам? — голос у неё был хрипловатый, лишённый всякой приветливости.              — Ах, госпожа! — Ян расправил плечи и, будто вспомнив былые балы и интриги, заиграл улыбкой. Его голос стал мягким, бархатным, и в каждом слове слышалась тёплая вежливость. — Нам нужен пропуск в замок. Ведь даже с приглашением, увы, без него нас не пустят.              Он слегка склонил голову, глядя на женщину так, будто она была самой важной фигурой в зале.              Та прищурилась, чуть оторвала взгляд от бумаг, оценивающе посмотрела на него. Уголок её губ дрогнул — то ли от насмешки, то ли от воспоминания, что некогда и на неё пытались влиять подобным обаянием. А может и вовсе потешалась над этим мужчиной. Женщина долго молчала, глядя на Яна поверх очков с потемневшей оправой. Сначала её взгляд был холодным и скучным, но потом в глубине глаз мелькнула искра узнавания — не уважения, не симпатии, а скорее привычки. Она видела таких мужчин — самоуверенных, с улыбкой на пол-лица, которые умели льстить и верили, что пара слов откроет им все двери.              — Пропуск… — протянула она медленно, будто смакуя каждую букву. — Думаете, вы первый, кто просит? Вам нужно не только заполнить бумаги, но также предоставить документы, подтверждающие ваши личности.              Ян не спешил отвечать. Он улыбнулся чуть шире, затем неторопливо положил ладонь на стойку. Между пальцами блеснули несколько монет — тяжёлых, звякнувших о дерево с тем звуком, который чиновничьи уши улавливали лучше любых слов.              — Граф…? — Ёниф испуганно взглянул на своего попутчика, будто вопрошая что же он творит.              — Но думаю, — произнёс он мягко, чуть приглушив голос, будто доверял ей самую сокровенную тайну, — мы могли бы уладить этот вопрос… не так ли?              Монеты скользнули к ней ближе, и Ян отдёрнул руку, оставив их лежать прямо под её пальцами. Он смотрел на женщину открыто, но в его взгляде читалась лёгкая насмешка — он прекрасно знал цену таким «устоям» и людям, которые их оберегали. Женщина не сразу протянула руку. Сначала она ещё раз внимательно оглядела Яна с головы до ног, будто взвешивая — дерзкий ли он чужак, или просто очередной умелый лгун. Потом уголки её губ чуть дрогнули, словно от еле заметной улыбки. Она забрала монеты быстрым, но сдержанным движением, словно ничего не произошло. Потом наклонилась к стопке бумаг, достала оттуда тиснёный бланк и протянула его Яну.              — Ваш пропуск действует до конца лунного цикла. Удачи вам в путешествии. Но… не вздумайте светить им где попало. В замке вас и так будут держать под колпаком.              Ян принял бумагу двумя пальцами, чуть поклонился и улыбнулся своей фирменной, почти издевательской улыбкой:              — Ах, сударыня, обещаю, я буду паинькой. И да спасибо. С вами приятно иметь дело.              Ян легко спрятал полученный пропуск за пазуху и, не сказав ни слова больше, кивнул женщине. Та лишь равнодушно опустила взгляд обратно в бумаги, словно их вовсе и не было.              Они вышли из душного зала, двери за ними с грохотом захлопнулись, и тут же на них пахнуло свежим воздухом улицы. После вони табака, пыли и сырости запах жареного хлеба и ладана с площади показался почти божественным. Толпа шумела всё так же — песни, крики торговцев, звон колоколов, но Ян шагал сквозь это равнодушно, словно сквозь пустоту.              Ёниф плёлся рядом, озираясь и время от времени бросая на Яна быстрые взгляды. Наконец, он не выдержал:              — Граф… — его голос прозвучал неуверенно. — А что это… было?              Ян даже не повернул головы. Только усмехнулся, пряча улыбку под капюшоном.              — Это называется «решить вопрос», Ёниф. Быстрее и проще, чем ждать у моря погоды.              — Но… взятка? В ратуше? — Ёниф округлил глаза, будто ему рассказали про план и место, где будет совершаться богохульство. — Это же против правил, против самого закона!              Ян остановился, на секунду глянул на него через плечо. Взгляд его был усталым, но твёрдым.              — За четыреста пятьдесят лет я понял простую вещь, — сказал он тихо, но так, что слова врезались, как сталь. — Законы пишут те, кто сам их и нарушает. А такие люди, как она, всегда были и будут. Монеты куда честнее любой клятвы.       Ёниф замолчал, будто проглотил язык. Он продолжал идти рядом — мрачный, нахмуренный, весь в собственных мыслях. Ян уловил это, но терпеть тишину не собирался.              — Давай, идём, — прервал он его раздумья. — Нам ещё предстоит долгая дорога.              — Мы же возьмём с собой припасы? — Ёниф тут же оживился, словно только и ждал повода. — Я не хочу, как в прошлый раз, питаться северными тушканчиками!              Ян хмыкнул, даже не обернувшись:              — А что так? Они очень даже вкусные.              — Ян! — возмутился Ёниф и, не выдержав, кулаком ударил его в бок.              Ян резко согнулся, криво скривившись, то ли от боли, то ли просто потому, что это было неожиданно и неприятно.              — Ёниф! Там ещё не совсем зажившая рана! — Ян схватился за бок.              Убрав руку, он заметил кровь: старая рана разошлась. Быстро сбросив с себя сумку, он достал оттуда бинт, спирт и немного липкой ленты. Сложив бинт несколько раз, граф вымочил его в спирте, приложил к ране и закрепил скотчем.              — На несколько часов должно хватить, — сказал он, отпуская бинт.              — У тебя же сверхрегенерация, тогда… Как? — удивлённо спросил Ёниф.              — Она работает только при смертельных ранах. Поэтому я бессмертен, — спокойно ответил Ян.       — А если проткнуть сердце? — любопытство всё же взяло верх.              — Пойми, моему сердцу плевать, в каких условиях биться, — Ян криво усмехнулся. — Даже если в нём будет сквозная дыра — оно продолжит качать кровь. Организм перестраивается сам. Но всё это… — он глухо выдохнул, — со временем надоедает.              Он убрал фляжку со спиртом обратно в сумку, вытер ладони о плащ и, будто случайно, сжал бок. Кровь продолжала сочиться, но он словно не обращал на это внимания, глядя куда-то поверх Ёнифа.              — К пятому веку жизни уже не хочется проверять, сколько ещё можешь выдержать. Хочется просто… остановиться. Осесть. Жить спокойно, но это невозможно. — Голос Яна стал тише, но в нём чувствовалась усталость. — Любые близкие — и я увижу их смерть. Смерть жены, детей, внуков… Понимаешь теперь, что бессмертие — не дар, а проклятие?              Ёниф молчал, ошеломлённый его словами. Ян поправил волосы, будто отгоняя воспоминания, и натянул капюшон, снова становясь холодным и отстранённым.              — Ладно, хватит о грустном, — бросил он. — Нам ещё идти и идти.              Они взглянули друг на друга. Ëниф виновато, а Ян хмыкнул и, не удержавшись, рассмеялся. Смех его прозвучал громко и неожиданно среди уличного шума, и прохожие обернулись. Он выпрямился, сделал жест рукой и махнул вперёд, вспоминая о чëм они говорили ранее:              — Ладно, ладно. Купим тебе хлеба, вина и прочей «человеческой еды». Но тушканчиков всё равно возьмём — на всякий случай.              — Ян! — простонал Ёниф, но на этот раз уже больше в шутку, закатив глаза.              Они медленно вышли из шумного городка, оставляя за спиной тесные улочки, пёстрые витрины и гулкую толпу празднующих. Каменные дома постепенно сменились невысокими постройками с соломенными крышами, а узкие улицы превратились в широкую дорогу, ведущую к окраине. До столицы от никому не нужного городка Раца предстояло идти около трёх дней пешком. Денег у путников было мало, поэтому ни о лошадях, ни о попутке, которая могла бы довезти их быстрее, и речи не шло.              Прежде чем окончательно покинуть город, они зашли на небольшую ферму неподалёку, чтобы закупиться хотя бы минимальным запасом еды. Из оставшихся ста кор они потратили сорок три на овощи и немного мяса — хватало лишь на пару дней пути, но лучше, чем совсем ничего. Медикаментов тоже было мало. Однако Ян, благодаря знаниям и силам старого мира, мог компенсировать отсутствие некоторых лекарств магией. Это позволяло им не опасаться болезней и травм, хотя всё равно приходилось быть осторожными.              Когда они уже отошли на приличное расстояние воздух стал чище и прохладнее, пахло землёй, травой и свежей древесиной. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая деревья и дома в золотисто-оранжевые оттенки. Лёгкий ветер шевелил капюшоны, развевал волосы и наполнял лёгкие ощущением свободы после душного городского шума.              Ян молча шагал вперед, внимательно осматривая дорогу. Его глаза пробегали по линии горизонта, отмечая каждую тропинку, каждый куст и камень. В голове крутились мысли о предстоящем пути, о замке, о делах, которые им предстояло решить. За городскими воротами осталась лишь тишина. Лишь редкие крики птиц нарушали спокойствие. Дорога вела к холмам и лесам, и с каждым шагом ощущение, что они уходят из привычного мира в неизвестность, становилось всё сильнее. Ёниф шел рядом, слегка взволнованный, но старающийся не отставать. Ян чувствовал его тревогу, но ничего не говорил — впереди была дорога, длинная и непредсказуемая, и каждый шаг приближал их к тому, что ждало их вдалеке.