В ней алкоголь

Тихое сопение – Гето Сугуро «Твоя реакция?» —Реакция? — он фыркнул, и это прозвучало как выпускание пара. — Господи... Облегчение. Такое, от которого колени подкашиваются. Смешанное, конечно, с усталостью. Знаешь, чувство, будто ты только что усмирил маленький, очень шумный и абсолютно непредсказуемый ураган. И теперь сидишь среди руин и просто дышишь, - Гето потянулся к пачке сигарет на столе, постучал ею, оценивая вес. Одна — последняя. Чиркнул зажигалкой, и в полумраке вспыхнуло и погасло оранжевое пятнышко. Первую затяжку он выпустил медленно, наблюдая, как дым клубится и растворяется в полосе света от торшера. —Знаешь, вот минуту назад... Минуту назад Она истерично хохотала над тем, как этот чёртов, прости Господи, сиамский уродец — её любимец, между прочим — уронил её вазу. Ту самую, которую Она «отбивала» на аукционе три месяца. Смеялась так, что слёзы текли. А я стоял, смотрел на осколки, на неё, и думал: «Ну вот. Абсурд. Апогей». Никак не мог унять. Слова не доходили, - он сделал ещё одну затяжку, дольше держа дым в лёгких. —А потом — щелчок. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Весь этот маскарад кончился. Она просто обмякла на диване, и через секунду уже видела десятый сон. Её дыхание... оно стало таким ровным, тяжёлым. Знакомым. Она так забавно посапывает и пускает слюни на бархатную подушку — делает это только после красного вина или виски. Никогда не ошибусь. И в голове мысль, чёткая и ясная: «Кризис миновал. Штиль. Теперь главное — не чихнуть, не кашлянуть, не разбудить». Потому что если Она откроет глаза — всё пойдёт по второму кругу. И сил на новый раунд уже нет, - Гето аккуратно затушил окурок, придавив его с особой тщательностью. Его взгляд упал на чашку, стоявшую рядом с пепельницей. Её чашку. С дурацким котиком и надписью - «Не буди зверя». Ирония ситуации заставила уголки его губ дрогнуть в подобии улыбки. *** Вечер после домашней вечеринки, которая явно вышла из-под контроля. Гости разъехались час назад. В просторной гостиной царит типичный беспорядок: пустые бокалы с мутными остатками коктейлей на журнальном столике, разбросанные декоративные подушки, приглушённый свет торшера, выхватывающий из полумрака пыль, танцующую в воздухе. Из динамиков тихо, на минимальной громкости, льётся джаз — Гето сам её включил, чтобы заглушить гул в собственной голове. Он устало провёл ладонью по лицу, будто стирая с него маску гостеприимного хозяина, которую носил весь вечер. Его улыбка была кривой, безрадостной. Сугуро уже минут двадцать неподвижно сидел в глубоком кожаном кресле напротив дивана, не сводя с тебя глаз. Он не любовался — он наблюдал. Следил за малейшим изменением в твоём дыхании, за движением глаз под веками. Маленькая фурия, что ещё недавно грозилась вызвать такси и уехать «к нормальным людям», по щелчку невидимых пальцев утихла. Ощущение было странное — будто в квартире резко выключили шумный, назойливый прибор, и наступившая тишина звенела в ушах. Гето был бесконечно рад, что ты наконец-то сдалась и погрузилась в забытье. Ты лежала, прижимая к груди огромного плюшевого медведя — подарок на вашу первую годовщину. Твоё лицо, обычно такое выразительное, сейчас было безмятежным полотном, на котором время от времени проступали лёгкие краски сновидений: то уголок губ дёрнется в полуулыбке, то брови слегка сдвинутся, будто ты о чём-то сосредоточенно думаешь во сне. «Наверное, снится, как завоевала мир, — мелькнула у Гето мысль. — Или как нашла идеальные туфли на распродаже». Наконец, убедившись, что сон крепок, парень поднялся с кресла. Движения его были медленными, осторожными, как у сапёра, разминирующего хитрое устройство. Он присел на край дивана, почувствовав, как пружины тихо скрипнули под его весом. Он аккуратно приподнял твою голову — волосы пахли вином и её шампунем с запахом персика — и подложил под неё бархатную подушку. Затем накрыл тебя пледом, тем самым, шерстяным, который ты так любила. Его пальцы на секунду коснулись твоей щеки, поправили прядь. Взгляд упал на торшер. Слишком ярко. Он щёлкнул выключателем, и комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь мягким, тёплым светом ночника в форме луны в дальнем углу. Гето ещё постоял в проёме двери, прислонившись к косяку, сливаясь с тенью. Слушал. Ровное сопение, редкий вздох, скрип пружин, когда ты повернулась на бок. В груди что-то ёкнуло — смесь облегчения, ответственности и той самой усталой нежности. Он тихо вздохнул, и этот звук был громким в идеальной тишине. Кухня встретила его картиной апокалипсиса. Он включил свет, и его глазам предстали следы пира: грязные тарелки, бокалы с засохшими по краям следами помады, крошки печенья на столешнице. Он двинулся на автопилоте. Включил воду, налил в раковину моющего средства. Мысли текли вяло, устало. Его руки механически мыли, споласкивали, вытирали. Раздражение, та самая колючая злость, уже ушли, растворились в монотонности работы. Осталось лишь тяжёлое, но привычное чувство ответственности. Гето взял твою любимую кружку с котиком. На дне засохли остатки чая с лимоном. Он терпеливо оттирал её губкой, и вдруг его охватило странное ощущение. Этот хаос, эта усталость, это тихое сопение из гостиной — это и есть его жизнь. Неидеальная, местами напряжённая, но его. И в этой мысли, против всех ожиданий, была своя, глубокая правота. Танец – Итадори Юджи «Как ты можешь описать?» —Описать? — его голос был хриплым, будто он только что пробежал марафон. — Это был... ад. Не иначе. Полный, абсолютный провал всех систем. Хаос, - он запрокинул голову на спинку дивана, уставившись в потолок, где мерцала неоновая вывеска, и сделал глубокий, шумный вдох, пытаясь втянуть в себя спокойствие. — Я никогда, слышишь, никогда не испытывал такого за неё. Это был не один страх, а целая гремучая смесь. Жгучий стыд — такой, что кожа на лице и спине горела. Я чувствовал на себе каждый взгляд, каждую ухмылку, как физический удар. А ещё страх. Панический. Не за её репутацию даже, а... будто я стою и смотрю, как Она сама, своими руками, разбивает что-то хрупкое и очень важное. И не могу пошевелиться, - Итадори прикрыл глаза ладонями, словно пытаясь стереть картинку, отпечатавшуюся на сетчатке. —Она была в центре всего этого пафосного зала. В том самом чёрном платье, которое обнимает каждую линию... которое мне так нравится. Только сейчас оно выглядело... вульгарно. Не так, как должно. Она танцевала. Не просто танцевала — Она выделывалась. Платье задиралось, волосы растрёпаны... Она была не моей девушкой, а какой-то пародией, вышедшей из-под контроля, - Юджи резко опустил руки и посмотрел перед собой, но взгляд был пустым, устремлённым в прошлое. —Её поддерживали. Кто-то хлопал, свистел. А я... я видел другие взгляды — снисходительные и осуждающие или довольные. И в голове стучало только одно, навязчиво, как молоток: «Останови её. Сейчас же. Пока не поздно». Часть меня злилась. Дико, иррационально злилась. На неё — за этот позор. На себя — за то, что допустил, что привёл её сюда, что не уследил за её бокалами. И эта злость парализовала. *** Фешенебельный клуб или холл дорогого отеля в рамках корпоративного мероприятия его компании. Высокие потолки, хрустальные люстры, бросающие блики на паркет. Гул приличных голосов, звон бокалов, фоновый лайт-джаз. Воздух пахнет дорогим парфюмом, сигарами и деньгами. Юджи в идеально сидящем костюме, но галстук уже ослаблен — признак нарастающего внутреннего напряжения. Юджи, увидев тебя, начал движение сквозь толпу, как ледокол — медленно, неотвратимо, отбрасывая в стороны встречные волны людей. Его лицо было маской вежливой, напряжённой улыбки. Он кивал знакомым, бормотал «прошу прощения», «нужно пройти», но его глаза, тёмные и горящие, были прикованы только к одной точке в центре зала. Каждое прикосновение к его рукаву, каждый встречный взгляд казались ему насмешкой, препятствием, которое нужно уничтожить. Он чувствовал, как капли пота скатываются по спине под дорогой рубашкой. Ты в этот момент совершала очередной, подозрительно неустойчивый пируэт, размахивая полупустой бутылкой дорогого шардоне, как микрофоном. Алкогольный туман в голове был густым и сладким, стирая границы и запреты. Тебе было весело, свободно. Мысль о том, что ты здесь не одна, что где-то здесь Юджи, который, возможно, уже не в восторге, проскальзывала там на задворках сознания и тут же тонула в море эйфории. Ты жила в сверкающем, сиюминутном «сейчас», и это «сейчас» требовало танца. И вдруг — резкий захват. Железная хватка на талии, прерывающая движение. Ты вскрикнула от неожиданности, почувствовав, как тебя с силой прижимают к напряжённому, знакомому телу. Запах его одеколона, смешанный с запахом его пота, ворвался в твой алкогольный мир. Танец оборвался на самой высокой ноте. Возмущение, дикое и детское, вспыхнуло в груди. Ты попыталась вырваться, засмеялась — нервно, с вызовом. —Эй, что такое? Я же... Я танцую! — Милая, — голос Юджи прозвучал прямо над ухом. Громко, натянуто-весело, для посторонних. Но ты почувствовала, как его пальцы впиваются тебе в бок, передавая через ткань платья совсем не шуточное сообщение. — Пойдём-ка на свежий воздух. Нужно проветрить голову, а то ты, кажется, перегрелась. —Отстань! Всё хорошо! — ты продолжала упираться, смех стал нервным. Бутылка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на паркет, но на это уже никто не обратил внимания. Он не слушал. Его лицо, когда ты наконец повернула голову и увидела вблизи, было незнакомым. Ни тени тепла, только сжатые губы, напряжённая челюсть и глаза, в которых бушевала буря. —Ты в своём уме? — прошипел он уже без всяких игр, его губы почти не двигались. Хватка на твоей руке была стальной, но странно — на талии пальцы чуть ослабли, будто в последний момент всё же попытался не сделать тебе больно. — Ты понимаешь, где мы? Кто вокруг? Что ты вытворяешь? — каждый вопрос был как удар хлыста. Он наклонился ближе, и его дыхание обожгло твою кожу. — Ты же обещала. Обещала, что будешь держать себя в руках. Хотя бы сегодня. Ты смотрела на него. Алкогольный туман под напором его ярости и этого ледяного взгляда начал рассеиваться, обнажая уродливую реальность. Веселье сдулось, как проколотый шарик. Сквозь опьянение к тебе стал пробиваться испуг — острый, холодный. А за ним, уже на подходе, тяжеленной волной накатывал стыд. Ты не могла вымолвить ни слова. Твой язык отказался служить. Ты видела себя его глазами: растрёпанную, пьяную, позорящую его на глазах у всего его мира. Диалог, скандал, выяснение отношений — всё это было впереди, в том страшном «потом». А сейчас нужно было просто не сгореть на месте от этого всепоглощающего, унизительного стыда. Знакомство – Чосо «Она общительная?» — Общительная? — переспросил он, с трудом доставая заветную ёмкость. — Дружище, это не то слово. Это какой-то диагноз. Особенно, когда в её крови выше определённого процента этанола. Тут нужен не парень, а смотритель в заповеднике. Глаз да глаз, и то не поможет., - Чосо с хрустом открыл банку, вдохнул горьковатый аромат, и на его лице на мгновение отразилось блаженство. Залил ложку кофе кипятком из термоса, наблюдая, как чёрные крупинки растворяются, окрашивая воду в знакомый грязновато-коричневый цвет. — Кто? Нет, что ты! — он махнул рукой, отвечая на неозвученный вопрос. — С людьми в таком состоянии Она настороженна. А вот с братьями нашими меньшими... Это любовь с первого взгляда. Нет, не так — это родство душ. Мы подходим к каждой твари — без преувеличения, к КАЖДОЙ — будь то ворона на заборе, кот под машиной или та самая дворняга с умными глазами. И Она обязательно спросит, как у них дела. «Привет, малыш, как жизнь? Хозяин кормит? Не обижают?» И знаешь, они ей отвечают! Я уверен. Я ни разу не видел, чтобы какое-то животное от неё сбежало или зашипело. Все как заворожённые. Она их гипнотизирует, - парень сделал большой глоток, и его лицо скривилось в комической гримасе. - Чёрт, опять забыл про сахар, — пробормотал он, роясь в карманах куртки в поисках хоть какой-то конфетки. — Так вот. Если во время совместной прогулки я внезапно обнаруживаю, что веду диалог с воздухом... Всё. Поиск начинается не среди людей. Ищешь ближайшее скопление живности. Она будет там. Сто процентов. Сидеть на корточках, забыв про всё на свете, и вести задушевную беседу с новым другом, который в этот момент будет вилять хвостом так, что сметёт всю пыль с тротуара, и подставлять бока для почёсывания. —И в этот момент, — продолжил Чосо, уже с меньшей горечью, — во мне начинается гражданская война. Одна часть — умиляется до слёз: «Боже, какая же она чистая, добрая, эта дура. Смотри, как Она с ним разговаривает». А другая, прагматичная и паническая, кричит: «Да они все в блохах, клещах и бог знает чем ещё! Она же их трогает голыми руками! Она потом этими руками будет есть!» Это битва между сентиментальным идиотом и параноиком-гигиенистом. И, как правило, побеждает... сентиментальный идиот. Потому что переубедить её в этот момент невозможно. Можно только возглавить процесс. *** Тихий, почти спальный район поздно вечером. Фонари отбрасывают жёлтые круги света на асфальт, между которыми — участки глубокой тени. Воздух прохладен, пахнет сырой землёй после недавнего дождя и сиренью из палисадников. Тишина, нарушаемая лишь далёким гулом машин и редким лаем собаки. Вы гуляли, возвращаясь из гостей, где ты, по словам Чосо, «немного перебрала». Вы шли неспешно, и Чосо что-то рассказывал. Его голос был спокойным, ровным фоном для вечерней прогулки. Но ответов не было. Только его слова, теряющиеся в тишине переулка. Парень замолчал на полуслове, почувствовав неестественную лёгкость на своей левой стороне — там, где обычно должна была быть твоя рука в его руке. Он резко обернулся. Пустота. Тебя не было. «Вот чёрт, — пронеслось в голове со знакомой досадой. — Опять». Он так и знал. Напрасно, он поверил твоим уверениям, что ты «в полном порядке» и «дойдёшь сама». Да, ты шла довольно ровно, почти не пошатываясь, и это была ловушка. Твоё коварство заключалось не в потере координации, а в потере фокуса внимания. Весь мир для тебя в таком состоянии сужался до одного объекта — и этот объект редко бывал человеком. Чосо развернулся и пошёл обратно тем же маршрутом, его глаза быстро сканировали обочины и кусты. Опытный следопыт поневоле. Он не нервничал всерьёз — район был тихим, — но внутри поднималось знакомое чувство: смесь заботы, легкого раздражения и предвкушения неизбежного. «Где же наша маленькая доктор Дулиттл на этот раз?» Поиск занял не больше трёх минут. Ты сидели на мокроватом после дождя бордюре, склонившись к довольно упитанной, рыже-белой дворняге. Собака, явно местная и знающая себе цену, сидела с важным видом, внимательно слушая твой сбивчивый, ласковый монолог. Чосо подошёл, стараясь ступать громче, чтобы не спугнуть. Он остановился в паре шагов, скрестив руки на груди, и просто наблюдал за сценой пару мгновений, позволяя умилению на мгновение взять верх над гигиеническим ужасом. Картинка была слишком трогательной, чтобы сразу её разрушать. — Я, кажется, потерял кое-что очень важное, — произнёс парень наконец, и в его голосе не было ни капли упрёка, только мягкая, усталая ирония. Ты даже не вздрогнула, слишком погружённая в диалог. Собака лишь настороженно покосилась на нового человека, но, уловив отсутствие угрозы, снова повернула морду к тебе. —Милая, — Чосо присел рядом на корточки, стараясь быть на одном уровне. — Идём, пожалуйста. Мы и так загулялись, а тебе уже пора отдыхать. Завтра рано вставать. — Но посмотри на него! — ты, наконец, оторвалась от собаки и посмотрела на парня. Твои глаза в свете фонаря блестели не только от алкоголя, но и от неподдельного восторга. На щеках горел румянец. — Он, кажется, голоден! И такой хороший! Смотри, какие умные глазки! Ты только посмотри! — Мы не можем забрать всех бездомных друзей домой, солнышко, — сказал он тем же мягким, но уже более твёрдым тоном. Он протянул руку и аккуратно взял тебя за локоть, помогая подняться. Твоё сопротивление было чисто символическим — ты не хотела уходить, но и противостоять его настойчивости не могла. Он видел это замешательство в твоих глазах, эту детскую обиду на несправедливость мира. — Хорошо, — сдался он, и в его голосе прозвучала безоговорочная капитуляция. — Ладно. Давай зайдём в круглосуточный на углу и купим ему пачку корма. Только потом — сразу домой. И руки помоешь с мылом. Договорились? Твоё лицо озарилось такой сияющей, победоносной улыбкой, что у Чосо ёкнуло сердце. Ты буквально бросилась на него, обвивая руками шею. Он едва удержал равновесие, и на его обычно сдержанном лице расплылась широкая, немного смущённая, тёплая улыбка.