Часть 1. Я знаю, что с тобой никогда не расстанусь

За широким, шумным столом в доме деда Сергея звенели стаканы, то и дело звучали громкие тосты – кто за здоровье, кто за урожай, а кто просто так, чтоб было. Говор и смех стояли плотный, как пар над утренней рекой. В большом доме было жарко. Холеный черный кот сновал туда-сюда промеж бесконечных ног гостей и жителей, разнюхивая упавшие на пол закуски. Арсений сидел в углу, чуть в тени, откуда хорошо виден был и стол, и сидящие за ним. Тень легкой усмешки – почти презрения – пряталась у самого края губ, а пальцы безо всякого интереса крутили рюмку самогона так, как удерживают нож. Он опрокинул в себя крепкую жидкость, едва заметно поморщившись. Праздник, шум, пироги, мясо всех видов, застольные песни – всё это ему было не в радость. Арсений скользнул взглядом по столу, рассматривая собравшихся. Столкнулся взглядом с Оксаной – давно за ним бегающей, улыбнулся ей, отсолютовал, что та покраснела и рассмеялся, притворяясь частью всего этого домашнего уюта. Смех гостей казался натужным, деревенские лица – грубыми, разговоры – жалкими. Но более всего нестерпим был Антон. Антошка – смехотун-добряк, с лицом всегда будто светом изнутри залитым. Он сидел во главе стола, там, где обычно сидит отец, но сейчас – в мороке праздника, словно невзначай, сам того точно не заметив, уселся, а отец не возражал – вместе с матерью ушел песни петь в дальнюю часть стола. А Антон сидел там, на месте главы дома и смеялся – так искренне, так заразительно, что за столом разливалось еще большее веселье. Щеки его пылали от выпитого, глаза блестели радостью и щенячьим восторгом – взрослый лоб уже, а все как дите малое. Он внимательно, даже приоткрыв широкий рот, слушал бабку Дусю, ржал заливисто, откидываясь назад и даже руками хлопал на особенно смешных моментах, но при этом, незаметно для всех, но не для Арсения, возвращаясь, аккуратно брал за руку Василису. Она сидела рядом – Василиса Андреевна, первая краса на всё село. Девка тонкая, с высокой шеей, темными, волосами, собранными в широкие косы. Глаза – бездонные болота, зияли темной зеленью, глубиной леса, напоминали непроходимые топи, и в них не скрыть было ни одной мысли. И смотрела она на Антона – с теплом, от которого у Арсения внутри всё сжималось. Арсений всегда считал, что такая – его. Не могло быть иначе: его по праву. Иначе и быть не могло. Он – старший в роду Поповых, из породы тех, за кем девки сами головой вертят. Лицо чистое, резкое, глаза стальные, нос правильный, волосы – как воронье крыло. И ум у него был – не деревенский, не скучный: читал, разговаривал гладко, ловко. И в соседних сёлах девки сами на сапоги ему дышали. Рубаху новую наденет – вздохи с лавок, как скошенное сено. Ему и петь, и пить, и кулаком по столу – всё к лицу. Каждая бы пошла. Любая. А эта и подавно. Тихая она была, степенная. Красивая – не в лоб, не напоказ. Та красота, что под кожу лезет, в сердце – и там застревает. Малой бегала, босая, замаранная, в косынке, ягоды с куста – в рот, в карман, на сарафан. Из-за плетня глядела на него – не влюблённо, а с интересом, как на большого взрослого. А он ей – ухмылочку, и мимо. Что с малышнёй водиться? Не его это было. А потом… Потом чуть времени прошло, Васька подросла, вытянулась. Прямая стала, тонкая, как молодая липа. Глаза – зелёные чуть раскосые, как у лисицы. И затянули же – топи лесные! Раз и с головой! Даже сквозь грубые деревенские тряпки видно было: хороша девка. И в каждом селе знали: жена она будет Арсению. На гулянках подруги Василису в бока толкали: – Гляди, гляди, Арсений смотрит! – Вот везучая, ну подойди к нему, ну хоть улыбнись! А она только плечами жмет – и в землю глаз. Смущённая, запуганная, будто на танцах ей не князь местный руку подаёт, а медведь из леса в чащу тащит. Арсений искренне хохотал: « Подожду, погуляю еще. А потом, как захочу, - и Ваську возьму. Куда ж она денется?» А она взяла и делась. С детства, говорит, другого любила – Антона, доброго, чуть неказистого, ласкового. Он её «Васютой» звал, а она его – «Тосей». Смешно, по-домашнему. И когда она у них любовь эта – тихая, как вода у берега – случиться успела? Поглядишь – и будто в сердцах двух свеча одна горит - Арсения от того чуть не воротило. И Антон-то хорош, лукавый. Всё улыбается ей, обнимает, угощает — будто не знал, что у родного брата сердце отбирает. Ладно, что Арсений сватов отправить не успел! Вот же позор бы был… Бабки в деревне головами качали, причитая, когда Антона с Васей видели: – Ой венчать надо! Ой Сам Бог велел! Яки Пётр да Феврония! Рядом стоят – аж воздух слаще. Венчать надо! А Арсений… Даже ядом не плевался. Гордый. Самолюбивый. Он только зубы сжимал. На лицо – улыбка, тёплая, братская: — Женись, брат! Таких упускать нельзя! – а внутри как жернова, мысль крутилась: «Моя, дрянь. Всё равно моя.» А потом война случилась. Повестка пришла, да только одна – Антону. И тот повелся, как и подобает – с улыбкой, с песней на устах, будто не на войну идёт, а на покос. Провожали всей деревней, три дня гудели, А Антон никак с Васей разлучиться не мог и та от него ни на шаг. – Я, Тося, с тобой пойду – Услышал в ночи Арсений женский шепот, проходя к дому. Брат тихо посмеялся: – Ну куда ж ты, милка моя? – Ласково, но так непривычно уверенно, урчал Антон. – Хоть куда пойду. Вот куда ты, туда и я. И в тьму пойду и… – Васюта, – Перебил Антон. Девушка замолчала, чуть всхлипнув – плачет, догадался Арсений. – Я знаю, что с тобой никогда не расстанусь. Ты часть моя, Васенька, душа моя. Я бы, где ни был – до тебя мне не трудно дотронуться – сердцем всегда тебя чувствую. Каждую минуточку, знаешь? Вася снова всхлипывает, на этот раз громче и протяжнее. – Не реви, дружочек мой, – Слышно улыбается Антон, – Не долго в разлуке будем, я обещаю те… – Арсений больше слышать не хочет! Утром Антон ушел, а Василиса – осталась.