Часть 2. Прочь.

– На лето в поля поедем, Вась, – сказал Арсений, будто невзначай, когда снег ещё не сошёл. – Поля готовить надо, да и там, спокойнее. Попов встал ровно за ее спиной, пока Вася месила тесто на пироги. Арсу нравилось, когда печет Вася – у нее всегда получалось как-то вкуснее, чем у матери. Младшая на комплименты ее стряпне всегда улыбалась: мама, - говорит, - научила. Тесто женские руки любит, а когда с любовь делаешь – всегда ладно выходит. И Арс всегда воображал, что любовь она имеет в виду, конечно, к нему одному, а не ко всей семье и Антону, в частности. – Сходишь за вареньем в сенки? – Спросила Вася, обернувшись на завороженного ее простыми действиями Арсения. Попов отмер, непонимающе глядя на нее. – Ну ты же с яблоками любишь. У меня тесто останется – сделаю и их тоже. Заботится. Знает, что он любит. Жадный до заботы, Арсений растянулся в своей фирменной кошачьей улыбке и, коротко кивнув, быстро выбежал в сени. В апреле выехали – с телегой, с козой, с мешками, с отцовской иконкой. Добрая, староватая землянка – сруб под землёй, сверху дерн, внутри печка, пара кроватей да полочка под образа. Первое время Василисе было неловко, страшно. Без мужа в поле –будто без кожи. Пусто, звонко. Но ведь рядом Арсений. Старший брат – и ей и Антону. Про мужа старалась не думать – баб Дуси наказ: «слез не лей, беду не кличь!». Вот она и не лила: собралась вся, сжалась в комок как ежик, и жила от дня к дню: перемыла зимнюю грязь, залатала сквозняки, прибрала углы –даже повеселела. Теперь в старой дедовской землянке пахло хлебом, травами, и как ни странно - теплом. Стены отогрелись – зажил их временный дом. Арсений поначалу держался отстранённо, молча, будто сам таким раскладом напуган был. Ни шуточек, ни насмешек – только сосредоточенное лицо и редкие взгляды, полные чего-то нераспознанного. Смотрел на Василису и сразу в тоску впадал – по брату, конечно. Василиса понимала. Жалела его – осиротевшего, когда он каждый вечер сидел за прибранным столом, глядя в огонь, будто слышал в треске голос младшего. Однажды она даже положила ладонь ему на плечо – по-доброму, утешающе. Арсений вздрогнул, будто ударила. Глаза метнулись в её сторону – мутные, пугливые, как у зверя, загнанного в угол. Но тут же опустил взгляд, пробормотал что-то неразборчиво и вышел.