Часть 10. Я тебя дождусь.

Март был капризный, то плакал, то злился. Снег таял, обнажая землю, как старую рану. По размытой дороге, шёл человек – худой, высокий, в пыльной солдатской шинели, с вещмешком за плечами. Вот берёзы при въезде. Вот храм, покосившийся, но родной. Вот колодец, в детстве из которого пил. Антон. Антон воображал, что когда его будут встречать – будет ярко светить солнце, на встречу будут бежать повзрослевшие ребятишки, с которыми он играл, у дома будет сидеть чуть поседевший отец, а потом резко откроются ворота и к нему выбежит она… Улыбался, махал встречным, звал по имени, смеялся, как мальчишка: – Зинка! А, Зинка, не выросла чтоль ещё? – смеялся, а в груди билось: Вася.Васенька.Васютка. Антон. Но ему отчего-то никто не смеялся в ответ. Улыбались как-то натянуто. Кто глаз отведёт, кто рукой махнёт быстро, и тут же назад прижмет. Антон только плечами жал. Странное молчание сжимало деревню, как тугой платок на шее. Он вошёл в дом – и всё понял. Отец – седой, с сухими пальцами, сидел у печи, не поднялся. Мать, соскочив с места, за сердце схватилась: не поверила, сначала даже обнимать не пошла, а в себя придя, тяжело больными ногами заковыляла к нему, охая и вздыхая, расцеловала, прижалась к нему. Следом вышел брат. Они долго смотрели друг на друга, Антон уже набрался смелости спросить, но Арс опередил: подошел к нему в один шаг, сгреб в объятия. Сжал так, что дыхание перехватило и как-то неестественно, совсем на него не похоже, прижался лицом, вжимаясь губами в плечо: – Антон. Голос старшего дрогнул, Антону на секунду почудилось, будто брат плачет, и он заметно вздрогнул, когда брат всхлипнул, сквозь зубы набирая воздух: – Прости. Не сберег. По телу пробежали мурашки. И всё. Ни слёз, ни слов – тишина, как во сне. – Как? – с трудом спросил младший, глядя на мать, губы его еле ворочались. Отец отвел взгляд. Мать взялась за сердце, скрючила лицо как от боли: – Болела, Тошенька. Страшно болела. Отвели на кладбище. Могила – свежая, аккуратная, крест деревянный, вырезан добротно. На табличке: Василиса Андреевна Попова, 1872 –1895. Антон стоял долго. Молча. Не шевелился. Прошёл месяц. От прежнего Антона и следа не осталось – даже выглядел не как прежде – вместо кудряшек – короткий еж волос, вместо игривой улыбки – сомкнутые губы. Лицо подобвисло, глаза впали, звук голоса – и тот сменился: говорил мало, твердо, сухо. Не пил, и не плакал даже – и ходил каждый день на могилу и там только говорил.

***

Антон молча сидел на тонкой скамье у могилки жены, смотрел в дерево креста, в высохшие цифры, будто они могли объяснить, как всё стало вот так, когда рядом вдруг оказалась бабДуся. Та самая с хохотом, пирогами, байками. Она села с натужным стоном, перекрестилась, поджала губы. Антон не повернул головы, но почувствовал: старая ладонь у самого плеча, чуть-чуть – и дотронется. И в ту же секунду – резь в глазах. Призрак. Они же тогда, до ухода его, сидели: баба Дуся про быка говорила, Антон хохотал до колик, а Вася, Всенька его рядом сидела, за руку держала. Ну вот же это было! Так близко, а теперь? Промозглый ветер, кресты-цветочки, да тишина как в окопе.

Лучше б там остался.

Он вдруг уронил голову ей на плечо. Не как мужчина. Как раненый, потерявшийся и брошенный мальчик. Баба Дуся погладила его по голове – легонько, сухой ладошкой. И вдруг сама разрыдалась. Так, как плачут только старушки – беззвучно, жалобно, горько. – Антошенькааа, – затянула старуха, заставляя младшего безучастно приподняться и посмотреть на нее. Антон шмыгнул носом, проморгался - вот она плачет, жалеет его, и ее, наверное, жалеет, а он не может. Как ни пытался – не может и все. – Ты прости меня, прости, Антошенька, дуру старую, – младший Попов приобнял старушку: – не смолчу! – Та всхлипывая, прижалась к нему: – Кляни меня на чем свет стоит, ругай, а я все равно не смолчу! Врет он все! Бросил ее, ирод! Бросил! Прохор в полях нашел, – Антон замер, отстраняясь от рыдающей бабы Дуси. Каких полях? Кто бросил? Кого? – Ой грех какой, прости, Господи! В поле нашел! Замерзшая, худущая, а под ей мальчик твой! Будто воздух кончился. Всё зазвенело в ушах. Что? – Сыночек, Антошенька! Сама не выжила, детонька, да ребеночка уберегла! Сережка-то - дурак , не поверил: не наш, говорит! А как не ваш-то, Антон?! Глазки-то твои, носик-то Васин! Ну что же я, слепая, скажешь? У Антона сердце забилось, как у рысака загнанного. А сказать ничего не может, будто онемел. Лицо побелело, губы задрожали. Сам не знал, дышит ли. Руки отнялись, смотрит на них – чужие. – Ты сходи, Тошенька! Сходи! Он же у Позова в доме живет, Илюшей назвали. Ты глянь разок! Все же сам поймешь, сердце-то отцов не обманют, ну! Антон было встать подорвался, но не смог. Пригвоздило к скамье этой у могилки маленькой.

Как                                                                                                            

                                                                              же                                                                         

                                                                        

                        так?                                           

***

Ночь ту не спал совсем. Не ворочелся, не моргал: смотрел в потолок, думал, а утром пошел. Не сразу. Сначала вдоль леса прошел – голыми кулаками березы долбил, потом пару кругов по деревне сделал. Уже до переулка дома Позова дошел, а все равно свернул в сторону. Посидел на завалинах, покурил. Вернулся на перекресток. За спиной – пустота. Перед ним – дом Митьки. Подошел. На пороге – мальчик. Светловолосый, в рубашке до колен, босиком по дощатому полу бегает. И вдруг остановился. Смотрит – как в душу. Молча. Антон присел. Дрожали пальцы. – Здравствуй… Мальчик не ответил. Только шагнул ближе и тут же равновесие потерял. Бухнулся вниз, удобно ноги сложив – Антон поддержал. Мальчишка широко улыбнулся. Его, Антоновой, улыбкой улыбнулся! Смотрел глазами зелеными – его глазами, с ее взглядом, нос ее – не спутать, даже родинка! Родинка под глазом Васькина! Вот он перед ним: ее сыночек, ее кровь, носящая имя, которое не она дала. Из дома выбежала Катерина: – Илюша, ну куда ж тебя опять понесло? Дома-то не сидит…ся. – Увидев Антона женщина замерла. Сердце сжалось. Антон поднял на нее взгдяд и… И тут сорвалось сердце. Слезы из глаз хлынули – не унять. Он смотрел на мальчика, вцепившегося в его руки для опоры, настырно поднимающегося на пухлых ножках вверх, и бесшумно лил слезы, в кровь губы закусив. Илья заинтересованно глянул на невиданную раньше мимику незнакомого, но ничуть не пугающего лица, провел неаккуратно пальцем по его щеке, и Антону снова сердце огнем залили, вырвали, растоптали. Живот спазм скрутил, смотрит на мальчика: а что делать-то? Забирать пацана? Куда? В дом, где мать его убили? Здесь хоть и не родная, а мамка есть, с Антоном он куда? Слезы бессилия откровенно душили. Антоне не слышал, как Катя мужа позвала. Дмитрий неслышно подошел, руку на плечо Аноново положил, сжал крепко, понимающе. Попов поднялся, слезы вытер, а те все равно бегут. Антон даже не знал, что Дима сделает: в морду даст и прогонит, скажет что, может, попросит, а тот его к себе повернул, прижал крепко да по спине ладонью раскрытой долбит, будто вбивая в него свою поддержку. А Антон стоял там, во дворе чужого дома, с названным отцом своего племянника - единственной частичкой души его жены и плакал.

Стоял. И плакал.