Часть 9. Душа - Живая.

Утром пастух Прохор выгнал стадо к водопою – коровы топтали снег, фыркали, шли неохотно.  Прохор и сам в полудреме сидела на старой кобыле, укутанный в тулуп по самый нос. Сном морило – вокруг пелена белая, что во сне, а тут вдруг пес его – молодой совсем, сорвался, залаял и как рванет в сторону рощи. Визжит, лаем захлебывается: уж не волки ли?! Прохор кобылку поддел ногами – к псу бегом: – Чего глотку рвешь, идол? Совсем чтоль из ума выжил? А ну пошел! А пес у рощи крутится, орет как бесноватый, скачет из сторону в сторону: Он её первым нашёл. А Прохор с кобылки слез, ближе пошел – волков не видать. Еще ближе, глядит – сугроб, а в нем темное что-то. Еще ближе: – Матерь божья… – одними губами прошептал, глаза вытаращив.

Васютка! Васенька!

Замерзла, скрючившись, снегом запорошена, спина вся разодрана – видно звери терзали, да сдвинуть не смогли. Прохор от испуга аж на пару шагов отступил, завалился в снег и крестится: – Отче наш! Что ж это делается-то?! Пес вдруг снова лаем залился, скачет вокруг, к телу носом лезет, лапой роет: – А ну пошел! – Просипел Прохор, и вдруг, в возникшей тишине услыхал… Сдавленный, тихий… Пастух резко вскочил, на тело навалился, руки окоченевшие разжал, а там, под телом материнским, в коме остатков тепла, укутанный во все подряд, маленький, крохотный! – Живой, – себе не поверив прошептал мужчина, вырывая из посмертных объятий ком одеял, – Господи спаси! Люди! – Во все горло заорал старый пастух, громко, так, что отозвались холмы: – Люди! Сюда! Живой! Душа Живая! Люди! А небо было всё таким же – белым, молчаливым, и не было в нём ни ответа, ни прощения.

***

Мальчика в деревню принесли, как икону, найденную среди пепелища. Старый Прохор было сразу к дому Сергееву бросился, да потом смекнул, что не чисто. Пошел с малышом к жене врача местного – Катерина баба добрая, душа что колодец: глубоко и тихо. У них у самих двое деток, но посидели, покумекали, Катерина мужа в бок толкнула: оставим. Да и Дмитрий мужик хороший – рассудительный. Осмотрел мальчика, помолчал, вышел покурил, а вернувшись, наказал имя выбирать и крестить ехать. В доме Поповых паника была, хоть виду не подали. Сергей - строгий, с глазами, что не плакали со времён войны с турками, почти залпом бутылку опрокинув, твёрдо сказал: –Не наше дите. Не родовое. Кто его знает, чьё оно.

И как отрезал.

Про Василису – молчали. Сказали, болела, чахла, не выдержала. Арсений сам возил тело с поля, сам копал могилу на пригорке, сам крест ставил. Всё делал, как подобает: с трезвым лицом, с тугим узлом на губах. А больше – не знают, и в сплетни не верят.