Часть 1

Меня призвали внезапно. Ни времени попрощаться по-настоящему, ни сил осознать, что это — не игра. Сумка в руке, жетон на шее, автомат — в руках. Когда мы прибыли на передовую, пахло гарью, металлом и страхом. Такой страх не кричит, он тихо давит на грудь, пока не станет трудно дышать. Первый бой я запомнил не из-за выстрелов — а из-за того, как медленно всё произошло внутри меня. Он выбежал из-за холма, молодой, даже слишком. Мы смотрели друг на друга доли секунды. Он целился — или просто боялся. Я нажал спуск. Рука не дрожала, тело работало автоматически. Он упал. Я тоже — только внутри. Всё сжалось, сердце застыло, как будто перестало быть моим. Мне хотелось кричать, блевать, откатиться назад во времени, но я просто смотрел. На его лицо. На то, что сделал. Это не враг. Это человек. Или был. Солдаты хлопали по плечу, называли "настоящим", "своим". Но я слышал только звон в ушах и чувствовал, как под рёбрами гниёт что-то новое. Прошло две недели. Война не ждёт, пока ты смиришься. Мы шли на зачистку деревни, разведка говорила — всё чисто. Они ошиблись. Я шёл по стенке дома, сзади был мой напарник, и вдруг — яркая вспышка, будто солнце взорвалось прямо передо мной. Меня откинуло, мир превратился в кашу звуков, боли и света. Я ничего не чувствовал, но понял сразу: меня больше нет. Меня разорвало. Руки? Ноги? В тот момент — не важно. Я помню, как лежал на спине, и над мной плыли облака. Тихо. Спокойно. Ни выстрелов, ни криков. Я подумал: "Вот и всё, моей жизни в этом конец". Когда глаза закрылись в его прежнем мире, я не знал, что это — не конец, а начало. Последнее, что я помнил — тусклый свет в глазах и ощущение потери. А потом — тишина. Пустота. И вдруг... дыхание. Нет, не дыхание. Борьба за него. Я очнулся не в мягкой постели в палате, а в утробе, в теле существа, которое даже не мог увидеть. Всё вокруг было влажным, тёплым и тесным. Я не чувствовал своих рук —это были клешни? Лапы? Мышцы отзывались странно. Но главное — не было воздуха. Паника захлестнула меня. Первое, что я понял — я в коконе. И кокон начал сжиматься. Это было первое испытание. Я не знал, но инстинкты багрянника пробудились. Удары, царапины, толчки — я рвал стенки кокона изнутри. Сердце билось всё быстрее. Воздуха не хватало. Всё тело дрожало, задыхалось. И вот — трещина! Затем ещё одна! И в конце — прорыв и кокон падает. С хрипом и судорогой я вырвался из кокона. Моё новое тело тряслось от шока. Кожа или же панцирь блестела от слизи и крови, багровые глаза раскрылись впервые в этом мире. В пещере, где я стою, царит постоянная сумеречность — здесь никогда не наступает настоящий день, но мрачный полумрак не лишён света. Стены из чёрного обсидиана будто пропитаны холодом, а трещины в породе излучают слабое пурпурное свечение, как жилами незримой энергии. Под ногами — толстый ковёр из мягкого, влажного мха, испещрённого микроскопическими серебристыми прожилками; каждое твоё движение раздаётся приглушённым шорохом. В воздухе висит густой запах крови — вечный аромат этого мира багрянников. Перед тобой выстроился ряд коконов: огромные, они подвешены на толстых похлестах паутинного происхождения, будто природа росчерком пера набросила гигантские луковицы. Кожура их — упругая и губчатая, окрашенная в глубокий вишнёвый оттенок с темно-бордовыми прожилками, раздувающимися при каждом шевелении. Сейчас коконы дрожат — сначала медленно, как гулкое предзнаменование, затем всё более лихорадочно. Я слышу хруст, будто сотни косточек ломятся изнутри, и ощущаешь лёгкую вибрацию на ногах. Когда первый кокон рвётся, сквозь тонкую кору прорастает тёмно-красная плазма, а затем из неё, со скрипом и судорогами, вылезают новорождённые багрянники. Их тела ещё влажные, окутаны слизью и кровью, но уже отчётливо видны мощные клешни и небольшие, но ярко-алые глаза, приспособленные к вечной темноте. Они медленно расправляют конечности, пытаются пошевелить свои крылья, пробуют землю хрупкими пальцами, каждый вдох даётся им с усилием, пока они привыкают к свободе. Шаг за шагом они разбредаются, оставляя на земле тонкие капли крови, которые мгновенно впитываются в землю. Но среди оживлённых новорождённых багрянников, но один кокон остаётся неподвижным. Он продолжает колебаться ещё несколько секунд, потом замирает, и в дрожащей полупрозрачной оболочке внутри больше не видно ни малейшего признака жизни. Его поверхность бледнеет, будто изнутри исчезло тепло, и тусклый рисунок вен постепенно блекнет. Печальный символ того, что не все, рождённые в этом суровом мире, получают шанс. Я оборащаю внимание назад — в узком своде пещеры зияет выход наружу. Там, над безвоздушным ландшафтом, висит кровавая луна: шар тёмно-красного света, весь в тёмных прожилках, будто разрезанный рёбрами. Её бледный отблеск льётся на земляную равнину, проливая странный полумрак на корявые корни гигантских голых деревьев. Небо над ней — бездонная материя чёрного атласа, в которой лишь изредка мелькают далекие звёзды.