Глава 16 • В клетке

      Трещины на серой штукатурке, похоже, существовали здесь вечно. С самого начала времён. Сильвии казалось, что сначала появились они, а потом Вселенная сосредоточилась вокруг этого хаотичного переплетения и образовалась во что-то упорядоченное. Она подняла руку и, вытянув палец, стала следовать за кривыми линиями, пытаясь сконструировать их в своём воображении в какую-нибудь известную ей фигуру. Но ничего толкового не выходило. Выходила только одна паутина, которую плёл неведомый огромный жирный паук, затаившийся в тёмном углу.       Сильвия пролежала так почти сутки, тупо пялясь перед собой, что аж глаза стали сохнуть, и казалось, будто время в этой камере остановилось. Ничего не происходило: после разговора в кабинете Петерсона её никто не беспокоил. Разве что Сильвию перевели в другую камеру, более комфортную, если такое понятие вообще было применимо к местам временного заключения. Ага, комфортно, как в гробу с потолком. Не то чтобы прошло много времени, чтобы завыть волком, но Сильвия давно не оказывалась в тишине и одиночестве так надолго. Если подумать, то когда у неё вообще был шанс просто полежать и подумать в тишине? Прекратить бесконечное движение, лишиться возможности впихивать в себя работу, почти до тошноты, загнать тело и мозг за пределы усталости, только бы убежать от мыслей и воспоминаний, так и ломившихся сквозь хлипкую дверь на задворках сознания, которую Сильвия едва сдерживала все четырнадцать лет. Она хотела замуровать её насовсем, заложить стеной из прочных кирпичей, залить бетоном и обнести цинком. Но вышло лишь прикрыть сопливыми деревяшками на ржавой щеколде вместо надёжного замка.       Много лет Сильвия убегала. Если так подумать, то она убегала всю свою жизнь. Желала спрятаться, скрыться: от смерти, от людей, от гнетущих былых лет. Но любой марафон однажды кончается. И похоже, её завершился в этой камере. Прошлое её нагнало, напало, как маньяк в подворотне, и отступать было уже некуда. А, может, и хватит? Чем обернулась её многолетняя игра в прятки? Сокрытие правды и закрывание глаз на всё, что творилось вокруг? Если бы она пораскинула мозгами раньше, может ничего бы этого не случилось, может, не погибло бы столько людей. Скорее всего, только она сама, как только бы открыла рот. Но разве она не обманывала свою смерть и так слишком уж долго?       «Зато не выжили бы те, кому ты помогла» — пронеслась в голове успокоительная мысль. А может, просто жалкое оправдание. Не помогла бы она — помог бы кто-то другой. Незаменимых людей единицы, и она точно не входила в их число. Сильвия уже не знала, чего в ней больше: сожаления или страха. Она всегда была трусихой, жалкой и цепляющейся за свою жизнь. Она чахла над своими тайнами, как дракон над награбленным золотом в мрачной пещере под громадной горой, и чем всё это обернулось?       «Это ведь твоя ответственность. Это все ты» — вещал голос в голове. И голос не принадлежал Сильвии, это был надтреснутый низкий тембр старухи Хардинг. — Да пошла ты… что ты от меня хочешь? Зачем надо было всё так усложнять? — прошипела Сильвия, всё ещё впиваясь взглядом в паутину из трещин на серой штукатурке. Но она прекрасно понимала, что говорила это самой себе. Ответа у неё не было.       Возможно, настало время смириться. Смириться с прошлым, остановиться, обернуться и посмотреть ему в лицо. Те года из жизни не выкинуть: вся её личность была выкована там, на грязных улицах среди жестоких людей, и, как ни старайся, этого не изменишь.       Петерсон просил её вспомнить имена. И ей нужно было вспомнить. Леви и ребятам нужно было найти преступников, и если Сильвия могла выудить из своей головы хоть что-то, сделать хоть что-нибудь, то она просто обязана. И если для этого придётся вытащить на всеобщее обозрение все свои мелкие, ничего не значащие теперь тайны, то разве это не смешная цена? Смехотворная. Почти задаром. А если это грозит ей, как и много лет назад, скорой расправой, что ж… Одна она в могилу не собиралась. Утащить с собой на дно хоть кого-то из этих говнюков тоже было бы неплохой сделкой с совестью.       Сильвия села на койке, не желая больше лежать пластом. Она тут не на отдыхе, Петерсон её сюда запрятал не для того, чтобы она прохлаждалась. Рука сама по себе нащупала рядом ткань пиджака, который отдал ей Леви и в который она пряталась от сырости камеры, пока сентябрь не сошёл с ума, выдав им погоду, достойную середины знойного июля. Пиджак был безнадёжно испачкан: пылью с её волос, кровью и потом с её водолазки, всей той грязью, которую Сильвия только недавно сумела с себя кое-как стереть над маленькой раковиной в углу. И пусть один из офицеров всё-таки всучил ей какую-то казённую рубаху, дорогой чёрный пиджак это уже не спасло. Сильвия взяла его в руки, и отчего-то вид помявшегося испорченного твида её расстроил. Вот что она делает, когда прикасается к чему-то. Портит.       Да. Сколько раз она уже обещала себе не приближаться к Леви Аккерману? Сколько думала о том, что она неподходящая для него партия? И всё равно оказывалась рядом, по своей воле или нет. И даже сейчас тот факт, что они теперь так или иначе связаны, не отмести. Начиная с того, что их квартиры буквально друг над другом, заканчивая этим расследованием. Впрочем, почему она так переживает? Будто Леви было до неё какое-то особенное дело. Или как будто Сильвии пришлось бы как-то сдерживать себя. Что она могла, даже при желании активного действия? Прыгнуть к нему в постель при первом удобном случае? Начать идиотский флирт? Подойти прямо и сказать «Леви, ты мне нравишься так сильно, что уже сил нет?». Сильвия была более чем уверена, что если она Леви в этом плане не интересна, то толку не будет ни от одного из вариантов. Поэтому даже при лучших обстоятельствах и пытаться не стоило. А Леви не смотрел на неё так, как обычно смотрели заинтересованные в Сильвии мужчины: она не считывала привычных оценки или похоти. И хоть порой она ловила странные взгляды, понять значение которых было сложно, они явно не были теми самыми. Значит, и переживать не стоит. Своим эмоциям наступить на горло всегда проще, чем чужим. И пускай её хоть всю от них перекрутит. Она наступит. И будет рядом столько, сколько это потребуется и сколько позволят обстоятельства, но не больше. И не ближе. Впрочем, ближе никто её и не пустит. Уж точно не Леви. Уж точно не её.       Да и уместно ли сейчас было размышлять о подобном? Сильвия вздохнула, взяла пиджак в руки, отряхнула, будто это как-то могло исправить ситуацию, и, аккуратно сложив, убрала в сторонку. Не время и не место. Ей нужно было сосредоточиться на своей задаче и вспомнить всё, что сможет воспроизвести её покрывшаяся тухлой пылью память. Всё, что может пригодиться. Всё, что вспоминать не хотелось. Но всё же пришлось.

***

— Ну, сколько там? Показывай, — прозвучал сверху требовательный голос. Сильвия насупилась: делиться, как обычно, не хотелось, но всё же пришлось. Она вытащила из кармана штанов кошель с монетами и кинула на деревянный ящик, стоявший рядом, добавив его к остальному улову за сегодня, добытому другими такими же малолетними воришками, как и она сама. Однако девочка успела запрятать пару монет по пути к давно заброшенной лодочной станции, укрывшейся в переплетении подворотен Паучьего логова. Она достанет их позже из незаметной трещины в стене. Никто не заметит, да и потом, другие утаивали больше. Просто умели делать это лучше, чем Сильвия, которой пока и самое обычное карманничество давалось непросто. Она не умела так виртуозно выуживать чужие кошельки, как, например, Раджан или Тина, не умела так быстро ускользать, словно неуловимая тень в щелях, как Натан, и не была такой самоуверенной и сильной, как Клод. Все они умудрялись оставить себе куда больше того, что оставалось ей, но всё же… Всё же, они жили такой жизнью дольше, чем она. Но Сильвия училась. А учиться приходилось быстро. Промедление в таком деле, как воровство на улицах и в порту, где было полно всяких отморозков и без мелких воришек, могло кончиться очень плохо. — Шмотки снимай и выворачивай, чего встала? — приказал тот же голос, принадлежавший Томасу, их старшему. Томасу было уже пятнадцать, и Сильвии он казался невероятно взрослым. В таком возрасте разница в шесть лет виделась ей более чем существенной. Этот приказ её уже не удивлял. Их всех так обыскивали по очереди, выискивая запрятанное добро. И после того, как её поколотили после первого раза, когда по наивности Сильвия засунула монетку в ботинок, повторять подобный опыт больше не хотелось. Даже стыд уже не так жёг щёки, когда, оставшись почти нагишом, девочка смотрела, как Томас роется в её одежде, перетряхивая поношенные вещи в поисках утаённой добычи. Душу грели два золотых, спрятанных в одной ей известной щели между плохо подогнанными кирпичами убогой хибары неподалёку. А значит, и в этот раз голодать им с отцом не придется. — Ладно, смотрю, глупостей больше не делаешь, — пробурчал Томас. — Забирай свои тряпки. — Ну, ты в этот раз молодец! — похвалила Сильвию девочка с ярко-рыжими кудрявыми волосами, собранными в неряшливую косу, и лицом, сплошь усеянным веснушками. — Не попалась. И даже неплохо деньжат принесла. Растёшь, заучка ты наша, — улыбнулась она, хлопнув Сильвию по спине, уже успевшую одеться и подойти к ребятам, толкавшимся неподалёку в ожидании награды после делёжки. — Тише, Тина. Услышит Томас — опять пристанет. И сделай что-нибудь с этим скрипом ржавых ворот, что ты зовёшь своим голосом, а, — устало протянул высокий и достаточно крупный для своего возраста блондин, стоявший у них за спинами. — Ой, отвали, Клод. Сам что-нибудь сделай со своей рожей. Сотри её об стену, например, — огрызнулась Тина, правда, сбавив громкость на пару тонов, и Сильвия тихо хихикнула. Клод и Тина грызлись постоянно, но при этом почти никогда не разлучались, даже жили в соседних домах, буквально через стенку. Голос у Тины пусть и был резковат, никак не походил на скрип ржавых ворот, а Клод был, наверное, одним из самых красивых мальчиков, которых Сильвии доводилось видеть. В этом и был весь абсурд их вечных подколок: ни одна из них не была правдива, во всяком случае, полностью. Впрочем, к ней они были добры, добрее, чем остальные. Будучи старше её на пару лет Клод и Тина будто взяли её под опеку, когда Сильвия только-только появилась среди воришек и привлекла внимание старших. Именно у них она научилась большему из того, что теперь умела. — Да от вас обоих шума всегда, как от балагана, — проворчал смуглый паренёк, пришедший вслед за Сильвией, только что пройдя досмотр, и ещё даже не успел застегнуть рубашку на смуглой груди, такой тщедушной, что ребра сами просились их посчитать. Ребята нашлись, что ему ответить, но Сильвия в эту беседу не вступала. Спорить с Раджаном было скучно. Он был до жути последователен и упёрт, а свою мысль всегда расписывал так занудно, что впору было зевать. Впрочем, и с ним могло быть иногда весело, когда у него было настроение: Раджану чертовски здорово удавались фокусы с картами, которые и умелые ребята распознать не могли, он даже показал Сильвии, как сделать парочку. А вот с кем точно весело не бывало, так это с Натаном. Вот с кем Сильвия точно предпочитала не встречаться лишний раз, так это с невысоким темноволосым мальчиком, вечно державшимся немного в стороне от остальных, как и сейчас: он сидел отдельно, примостившись на старой перевёрнутой лодке, и что-то чертил мелким камешком на подгнивших досках. Натан был её ровесником, но даже старшие его лишний раз не трогали. Натан не был слишком уж угрюмым или молчаливым, он, как и все, мог иногда участвовать в общей беседе, даже порой ввязаться в игру, но Сильвию всегда пугали его глаза. Тёмные и холодные, как два бездонных колодца. Как и он сам. С виду ничего особенного, а постоишь рядом — мурашки по коже, как от промозглого сквозняка. — Так, вот ваша доля, — прозвучал голос Томаса, приблизившегося к ним со своим вечно недовольным лицом, будто ему под нос сунули кучу навоза. — Забирайте, на сегодня всё. Не мельтешите тут лишний раз и проваливайте, — напутствовал он, кидая каждому связку монет. Сильвия пересчитала свои: меньше, чем она рассчитывала, но всё же больше, чем в предыдущие разы. А если ещё и вспомнить про золотые в стене, то положение уже не было таким уж отчаянным. — Ну, что! Кто хочет сгонять на вечернее представление? Там, вроде, будут факиры, а ещё те лопухи привезли мартышек! — воскликнула Тина, звеня своими монетами, копить которые не особо утруждалась. Впрочем, и остальные, услышав про факиров и мартышек, воодушевились, даже Натан заинтересованно повернулся в их сторону. — Сильвия, а ты куда? Не пойдёшь с нами? — спросила Тина, увидев, как девочка откололась от их кучки и уже сделала шаг в противоположную сторону от улиц, ведущих к базарной площади. — Эээм, нет, не сегодня, ребят. Мне нужно к отцу, — сказала Сильвия. — Увидимся завтра! — махнула она рукой и побежала к переулку, который быстрее всего привёл бы её домой. Никто не стал её окликать: все давно привыкли, что Сильвия почти не слонялась по улицам в поисках развлечений. Мало у кого из них было к кому так торопиться домой: редко кого-то из них там ждали. Все они были в большинстве своём либо сиротами, либо теми, кто от родных не видел ничего, кроме побоев или проблем.        Сильвии было их жаль, впрочем, у неё и своей головной боли тоже хватало. И самой большой был отец. Тогда, два года назад, благодаря тем четырём золотым им удалось не умереть от голода. Хватило даже на лекарства. Но болезнь не прошла бесследно: Теодор Ринальди уже не был тем, кем был раньше. Что-то в его голове помутилось, и теперь большую часть времени он слабо помнил даже кто он такой, едва мог вспомнить жену, а Сильвию узнавал, дай бог, раз в несколько дней. Всё, что он делал: читал книги, часами сидя у очага, либо просто смотрел в пустоту, бормоча себе под нос, будто вёл урок, как когда-то в далёкой юности. И что бы Сильвия ни делала, как бы ни пыталась достучаться, всё было тщетно. Отец был жив, но с ней он не остался. И сколько бы слёз Сильвия не лила, ему это было уже безразлично. Всё своё внимание, которое у него осталось, Теодор обращал лишь на книги. Порой девочке удавалось его растормошить, чтобы хотя бы вывести на свежий воздух, порой он даже на короткое время возвращался в реальность, реагируя на окружающую действительность, но глобально положения дел это никак не меняло. Теодор повредился в уме окончательно и бесповоротно. Работать он уже не мог, и Сильвии, так и не сумевшей найти даже самую низкооплачиваемую подработку дольше, чем на пару дней, пришлось сделать то, что делали все оборванцы в схожем положении — начать воровать.       И сейчас, бежав по узким тёмным улочкам со всех ног, Сильвия надеялась, что найдёт его там же у очага, держащим в руках очередной фолиант, как и, собственно, всегда. Но не в этот раз. В этот раз, толкнув дверь в их убогое жилище, Сильвия так и застыла на пороге, наткнувшись на разительную перемену в уже набившей оскомину обстановке: отец, как ему и полагалось, свернулся клубком в своём кресле у очага и глядел в огонь невидящими глазами, а неподалёку, закинув ногу на ногу и барабаня пальцами по потёртой столешнице, сидела Триша Хардинг и выглядела основательно недовольной. — Долго же пришлось тебя ждать, соплячка, — пробормотала она, скользнув по Сильвии цепким оценивающим взглядом. — С твоим папашей, как оказалось, не очень-то весело, знаешь ли. — Зачем вы здесь? — только и смогла выдавить из себя Сильвия, сжавшись под пронзительным холодным взглядом. Она так и не вернулась в дом Хардинг с того памятного вечера, пусть и получила своеобразное приглашение. Но, не сказать, что ей совсем не хотелось. Сильвия сама не знала почему, хоть Хардинг и Рид пугали её, девочке казалось, что там, в этом доме, у неё был бы хоть какой-то шанс увидеть и узнать больше. Расширить свой мир чуть дальше грязных трущобных границ. Она даже подобрала пару книг, которые, по её мнению, могли заинтересовать старуху, надеясь не только на выручку, но может на что-то… Она сама не знала что. Шанс поговорить? Узнать больше? Чему-то научиться? Но преградой к этому стал отец. Он раскрыл пропажу, и как Сильвия ни пыталась объяснить, что сделала это ради его же блага, разъяснить что-то Теодору с помощью логики было уже невозможно. Он плакал, как будто лишился не книги, а собственного ребёнка, и у Сильвии не поднялась рука забрать у него ещё хоть одну. Она так и не смогла придумать предлога, чтобы снова явиться к той выгоревшей на солнце зелёной двери, хотя думать об этом у Сильвии уже не было лишнего времени и сил. Но теперь… Теперь Хардинг сама пришла в её дом. А Сильвия сама не знала, радоваться этому или нет. — Соскучилась по вашей замшелой хибарке, — хмыкнула Хардинг, скептически оглядывая скупую меблировку, поджимая губы. — Может, не будешь топтаться на пороге? Сквозняк тут никому из нас не нужен. Сильвия послушно зашла, закрыла дверь, заглушив звуки с улицы, и решила никак не реагировать на поведение Хардинг, полностью игнорировавшей тот факт, что, вообще-то, это она пришла в чужой дом, а не наоборот. Девочка прошествовала к кухонным шкафчикам и поставила на столешницу небольшой свёрток с продуктами, которые успела купить по дороге. — Хотите чаю? — осторожно поинтересовалась Сильвия, вспоминая о хороших манерах, которым её учили. — Нет уж, уволь. Не думаю, что ты знаешь, что такое нормальный чай, а мой желудок не выдержит ту баланду, что вы тут пьёте. Я тут не ради этого. — Так зачем? — повторила Сильвия свой вопрос, ощущая лёгкую дрожь в коленках. — Я надеялась, что твой папаша сможет помочь мне с переводом, — вздохнула Хардинг, помахав в воздухе тонкой папкой, которую держала на коленях. — Но, сдаётся мне, ему самому уже никто не поможет. Он хоть что-то ещё понимает? — Понимает. Но не всегда, — сдержанно ответила Сильвия, глядя на отца, который не обращал на происходящее никакого внимания. — Знания у него остались, но он делает лишь то, что сам захочет, просить бесполезно. А если это выдержки из бухгалтерских книг, то тем более не будет. Ему это не интересно. — С чего ты взяла, что это бухучетность? — нахмурилась Хардинг, глядя на Сильвию в упор. Сильвия пожала плечами: — Там край страницы вылез, я увидела часть таблицы. Не переживайте, я всё равно ничего толком не разглядела.       Хардинг посмотрела на папку в своих руках: и правда, один лист непозволительно много показывал окружающим, выбившись из общего строя. — Ты понимаешь этот язык? Разберёшь, что тут написано? — спросила она, аккуратно доставая торчащую страницу и показывая Сильвии поближе. — Это язык моей матери. Она меня научила. Я знаю его не так хорошо, как отец, но знаю, — ответила Сильвия, сглатывая ком в горле: ей всё ещё тяжело давалось упоминание мамы. Даже сейчас всего пары слов было достаточно, чтобы воскресить в голове яркие образы ласкового голоса. — Поэтому да, — добавила девочка, вглядываясь в столбцы цифр и надписей, пытаясь не допустить предательской влаги в уголках глаз, — понимаю.       Хардинг замолчала, явно о чём-то задумавшись, и Сильвии ничего не оставалось, кроме как ждать, прислушиваясь к голосам людей и скрипу повозок за окном. В конце концов старуха смерила Сильвию оценивающим взглядом, прямо как тогда, два года назад, и прищурилась, словно решала какую-то задачу. — Тогда, предлагаю тебе сделать эту работу вместо отца. Если справишься — хорошо заплачу. — Я… я никогда не занималась подобным… Но… — растерялась Сильвия. Она и правда никогда ничего не переводила, только в уме, когда читала старую книгу сказок, которую мама привезла со своей родины. Хотя с табличками бы она справилась. Наверное. — Я могу попробовать. — Тогда договорились. Приходи завтра вечером, адрес, надеюсь, помнишь. О цене договоримся, — сказала Хардинг и встала со стула, убирая бумаги в сумку. — Хорошо… — слабо пискнула Сильвия, недоумевая, почему Хардинг решила обратиться к ней, если отец оказался бесполезен. Зачем доверять такую работу ребёнку, когда в Паучьем логове наверняка найдутся еще люди, которые знают ликрийский язык? Он, конечно, был довольно редким в этих местах, но здесь, в прибрежном городе, можно было найти выходцев почти из любой страны. Но спрашивать девочка не решилась. — Могу подкинуть ещё деньжат за парочку изданий, например… — Простите, но больше я ничего не могу продать, — твердо ответила Сильвия, откинув все свои страхи подальше, забывая про дрожь в коленках. — Это всё, что осталось у моего отца. Ему больше ничего не важно, кроме книг. — Ох уж эти мужики… — пробормотала Хардинг, глядя на Теодора Ринальди, не издавшего за всё это время ни звука, кроме шумного жёсткого дыхания: он так и просидел всё это время, глядя в огонь, и сжимал в руках очередной фолиант, который гладил по корешку, будто свернувшуюся на коленях кошку. — На проверку у них всегда есть охренительно важное Дело Жизни, а на остальных класть они хотели. И твой папаша не исключение. Не доверяй никогда мужикам, девочка. Это самая большая глупость, которую ты можешь сотворить со своей жизнью.       Сильвия не нашлась, что на это ответить. Да и что мог ответить на такое заявление девятилетний ребёнок? Но в груди шевельнулось неприятное чувство, давящее, словно грудная жаба. — Ладно, жду тебя завтра, — коротко бросила Хардинг и стремительно вышла за порог, не попрощавшись, оставив после себя лёгкий запах едкой полыни.

***

      Сильвия сама не заметила, как отгрызла от большого пальца приличный заусенец, и теперь смотрела на выступающую кровь со смесью досады и мрачного удовлетворения. Как будто эта мелкая боль могла помочь ей взбодриться. Да, именно тогда всё и началось. С той самой бухгалтерской книги, которую тогда она исправно приходила переводить несколько вечеров подряд, сидя в кабинете Хардинг. Наверное, тогда она и совершила своё первое серьёзное преступление, если не считать воровства на улицах. Ведь в результате именно её помощи была подчистую вырезана целая гильдия купцов на западном конце города, укрывавшая доходы и сбывавшая товары на сторону. Сильвия содрогнулась, вспоминая, в каком ужасе тогда оказалась. Ей потом долго снилось по ночам, будто чернила на бумаге, которыми она так старательно выводила имена, названия и цифры, были кровью. Хардинг не была к ней сострадательна. Она ни к кому не была сострадательна, если в этом не было выгоды. И Сильвии она тогда посоветовала выкорчевать из себя эти эмоции, иначе в Паучьем логове ей не выжить. И что было самым мерзким в этой ситуации — она была права. Гильдию, с какой стороны ни посмотри, ждал печальный конец при любом раскладе. Просто кто-то успел поживиться на этой ситуации раньше других. Что тогда с этого, кроме денег, получила Хардинг, Сильвия не знала до сих пор. Но очень даже не смутно догадывалась.       Она порылась в карманах штанов, выуживая карандаш и сложенный в несколько раз лист бумаги, которые ей дал Петерсон. От нее требовались имена. Что ж, будут вам имена.

***

      Леви на минуту растерялся, глядя на неожиданную гостью, явившуюся к нему под вечер. Даже проморгался пару раз, дабы убедиться, что не показалось. Но нет. Не показалось. — Добрый вечер, господин Аккерман, — вежливо поздоровалась девушка, не давая паузе стать неловкой. — Надеюсь, я вам не сильно помешала. — Добрый вечер, нет, не помешала, проходи, — нашёлся Леви, слегка покривив душой. Впрочем, Аки ему импонировала, и говорить с ней грубо ему совсем не хотелось. — Спасибо, но я совсем ненадолго, не хочу отнимать у вас время, — отозвалась Фудзивара, перешагивая порог его дома, но так и остановилась на коврике в прихожей, увидев компанию в гостиной. — Похоже, про «Не помешала» вы соврали, — хмыкнула она, оглядывая присутствующих. — Ладно, перефразирую, ты не помешала, — исправился Леви, уже давно приписавший Фудзивару Аки в список союзников. — Не топчись у двери, заходи. Аки не стала спорить, покорно разулась и вошла в гостиную, кивая ребятам в знак приветствия, но всё же осталась на границе с прихожей. — Привет, Аки! — громогласно поздоровался Райнер, улыбаясь и махая ей рукой, не обращая внимания на то, как она вскинула на него смущённый взгляд, когда Райнер так запросто назвал её по имени. — Не стой со своей ногой, лучше сядь. Тебе вообще-то сказали пока не напрягаться, — добавил он, и Леви заметил, что Аки хромала, правда, усиленно пыталась это скрыть. Если присмотреться, ей ведь тоже досталось во время взрыва: лицо было в мелких ссадинах, как и руки, под длинной юбкой не было ничего видно, но, судя по хромоте, пострадало левое колено. — Здравствуй, Райнер, — неуверенно отозвалась она, но, тем не менее, осталась стоять. — На самом деле, я хотела попросить у вас ключ от квартиры Сильвии, господин Аккерман. Я знаю, что она передала его вам.       Леви замялся: для остальных информация о том, что у него есть доступ в дом доктора Фернандес, оказался сюрпризом. Он аж спиной почувствовал взгляд Райнера, словно прожигающий его рубашку насквозь. Видимо, сегодня был день неловких дурацких намёков от окружающих, не иначе. Аки же как будто совсем не хотела входить в его положение и, восприняв замешательство Леви по-своему, сделала ситуацию ещё хуже: — Не переживайте, я его вам верну. Я просто хотела передать Сильвии сменную одежду и попытаться её увидеть. — Да, конечно, — поспешил с ответом Леви и, порывшись в ящике стола, достал ключ, втайне радуюсь, что не стал цеплять его на свою связку, компрометируя себя ещё больше. — Хотя не уверен, что тебя к ней пустят, — добавил он, опуская кусочек холодного металла на протянутую ладонь. К своему неудовольствию Леви отметил, что внутри шелохнулось странное чувство собственничества, ему явно не хотелось бы отдавать его насовсем. — Я всё равно хочу попытаться. Не могу просто сидеть на месте, это уже невыносимо, — выдохнула Аки, и Леви уловил, как дрогнул её всегда ровный и выдержанный голос. — Не переживай, её выпустят через пару дней. Петерсон знает о её невиновности. — Тогда зачем… Это связано с тем, откуда она? — Леви неуверенно кивнул, но пока молчал. — Ладно, вы можете рассказать? Пожалуйста, — попросила Аки, но голос был совсем не жалобным. В тёмно-карих, почти чёрных, глазах тлела, как угли, непоколебимая решимость, и на секунду Леви показалось, что если он откажет, Аки с таким же невозмутимым видом спалит его дом дотла, а следом и военный штаб. И Леви, переглянувшись с Армином и получив кивок как одобрение, обрисовал положение дел в общих чертах.       Судя по всему, Фудзивара не слишком уж была рада услышать что-то подобное, даже если это сулило скорую встречу с Сильвией и её невиновность. Она всё-таки села на предложенный ей стул и задумалась, сцепив руки в замок. Леви, как и остальные, молчали, не совсем понимая, что именно сейчас можно говорить вслух. — Выходит, она теперь втянута в это расследование, — пробормотала Аки и, подняв голову, оглядела присутствующих. — Как и вы все… Так и знала, что всё обернётся чем-то подобным. — Тебя это не коснётся, — острожно заметил Райнер, видимо, желавший как-то её успокоить, но Аки лишь пожала плечами, едва заметно усмехнувшись. — Это уже меня коснулось. Я не буду в очередной раз просто стоять и смотреть, как то, что мне дорого, кто-то топчет, — сказала она, глядя куда-то перед собой. Леви сложил руки на груди и незаметно от всех впился пальцами в свои же предплечья. Никто, кроме него, в этой комнате не понял, что именно Фудзивара имела в виду. А вот он тот её давний рассказ в больничной палате помнил прекрасно. И как это, скажите, называется? Как так вышло, что люди, которые, на его взгляд, должны уже были заслужить себе мирную жизнь, снова и снова вынуждены мучиться? Как так вышло, что пресловутая «справедливость» в этом мире — это то, что ты должен выгрызать зубами? Он много лет задавался этими вопросами, а ответа так и не был удостоен. Потому что некому было отвечать. В этом хаосе, который представлял из себя мир вокруг, тебе только и оставалось, что барахтаться до последнего, пытаясь урвать себе хоть толику спокойствия и стабильности. А потом всё равно в нём сгинуть. Без следа, суда и следствия. — Кстати, раз уж всё так сложилось… — вернул его в реальность тихий голос Аки. — То я видела, господин Аккерман. Человека на УПМ. Вы ведь тоже? Иначе не предупредили бы всех. Но я не стала говорить об этом Петерсону, можете не переживать. В комнате повисла тишина, все словно застыли после этих слов. Внутри у Леви все похолодело: если видела ещё и Аки, где гарантия, что не видел ещё кто-то? Первым в себя пришёл Армин, озвучив вслух мысли каждого: — Что именно вы видели? Смогли разглядеть? Кто-то ещё, кроме вас, мог это заметить? — Ничего конкретного, я успела ухватить лишь силуэт. Насчёт остальных… — Аки задумалась, потирая переносицу, пытаясь вспомнить. — Офицер, что стоял возле меня, скорее всего он. Сейчас, насколько я знаю, он лежит в госпитале, и ему пока не до разговоров. Но вскоре он поправится, и, если ему не отшибло память, то… — она не договорила, но и так всё было ясно, как божий день. Запас времени у них сильно сократился. — Но кое-что, точнее, кое-кого я увидела куда подробнее, — добавила Аки и, не дожидаясь вопросов, продолжила. — Человека на соседней крыше. Я увидела его уже после взрыва, и мне показалось, что он скорее просто наблюдал, но всё же это было подозрительно. — Он тоже был на УПМ? — спросила Пик, успевшая встать с дивана и теперь неспешно мерившая шагами комнату из одного угла в другой. — Этого я с уверенностью сказать не могу. — Если он торчал на крыше, скорее всего, вероятность велика, — добавил Армин. — Можете описать его подробнее? Что угодно сгодится. — Если дадите мне бумагу, карандаш и немного времени, я накидаю набросок, пока ещё не забыла.       И спустя несколько минут Аки уже сидела за письменным столом, а все остальные столпились за её спиной, наблюдая, как на чистом белом листе из-под грифеля карандаша, штрих за штрихом, рождается фигура мужчины, невысокого, молодого и, судя по всему, со сломанным не единожды носом. — Ну нихрена се, — проговорил Конни, склоняясь к рисунку через плечо Фудзивары так близко, что почти задевал её плечо. — А вы классно рисуете, прям как художник. — А ну не мешай! — осадил его Райнер, оттаскивая Конни назад. — Нет ничего хуже, когда лезут под руку. — На себя посмотри, прям над душой стоишь! — парировал Конни, и причём весьма справедливо, Райнер едва ли стоял дальше, только с другой стороны. Аки же не обращала на этот балаган позади себя никакого внимания, полностью сосредоточившись на рисунке, хмуря брови, словно пыталась вспомнить больше. Но больше, чем приблизительный набросок, дававший им представление о внешности незнакомца лишь в общих чертах, у неё сделать не вышло. — Простите. Но это всё, что я разглядела и смогла запомнить, — извинилась она, явно не довольная результатом. — Нет, что вы, — сказал Армин, беря листок в руки и внимательно разглядывая. — Это гораздо больше, чем было у нас ещё час назад. Вы и правда очень хорошо рисуете, — слабо улыбнулся он, желая сделать заслуженный комплимент. — Благодарю. У меня просто целая коллекция бесполезных талантов, — отозвалась Аки с досадой, подпирая голову рукой.       Леви подошёл к Армину и вгляделся в рисунок, запоминая каждую чёрточку наизусть. Фудзивара могла быть сколько угодно критична к своей работе, но Леви этого было более, чем достаточно. Он узнает. Узнает, как только увидит. И откладывать этот момент в долгий ящик он не собирался. — Я всё же схожу наверх за вещами, — сказала Фудзивара, выбираясь из-за стола, и отчасти Леви показалось, что ушла она сейчас больше ради того, чтобы дать им возможность поговорить без её присутствия. — Что будем делать теперь? — спросила Пик, как только за девушкой закрылась дверь. — Времени мало, сами понимаете, — ответил Армин, кладя рисунок на стол так, чтобы видно было всем. — И терять его нельзя. Нам придётся пойти туда и попытаться что-то разузнать. Очень аккуратно. — Я так понимаю, это задание не для меня, — пробормотал Райнер, косясь в сторону Леви. — Да ты просто гений мысли, — отозвался Аккерман и поморщился: стоило ему сделать шаг, как под ногой хрустнула пара крошек. — Я пойду завтра вечером. Посмотрим, что выйдет, — добавил он, выуживая из шкафчика возле раковины метёлку с совком и вручая её Конни. — Думаю, Райнера и Пик пока особо привлекать не будем, нам они больше нужны в штабе. Конни вас прикроет, — резюмировал Армин. — Всегда готов, — проворчал тот, ползая вокруг стола, собирая обронённые им же крошки под пристальным взглядом Аккермана. — И ещё. Этот рисунок нужно будет показать доктору Фернандес перед тем, как отправиться на поиски. Шанс невелик, но вдруг она узнает. Или скажет что-то, что сможет нам помочь, — продолжил Армин, в голове которого уже потихоньку складывалась мозаика из обрывков разрозненных догадок, и обратился уже к Леви. — Госпожу Фудзивару вряд ли к ней пустят, но вот вас Петерсон развернуть не должен. Это теперь не в его интересах.       Леви кивнул. Это было логичным решением, ведь Сильвия и правда могла что-то знать. Но даже если и нет… Леви не мог отделаться от мысли, что натянутая струна внутри немного сбросила напряжение, когда он подумал, что увидит её завтра. Убедится своими глазами, что с ней все в порядке, пусть и не получит каких-то ответов. Но о своих мотивах, явно не исключительно деловых, естественно, умолчал. Ему и самому было не по себе.       Фудзивара, вернувшаяся с небольшой сумкой вещей, к его облегчению, если и имела какие-то возражения по поводу того, что вместо неё в штаб отправится Леви, то оставила их при себе. Она покладисто передала ему вещи и, как и обещала, вернула ключ от квартиры. — Я проверю завтра, как там тот офицер. Возможно, мне удастся с ним поговорить, если он очнулся, — пообещала она, прежде чем уйти. — И ещё, господин Аккерман, раз уж вы будете говорить завтра с Сильвией сами, то… Можете кое-что передать? — Конечно. — В общем, я знаю, что показания Сильвии важны. И как только она скажет всё, что от неё требуется, я могу перевезти её обратно в Хизуру. Да, у меня больше нет былого влияния, но кое-какие связи всё же остались. Я смогу спрятать её так, что никто не найдёт. Я не уверена, что она согласится, но пусть хотя бы хорошенько об этом подумает. Сделаете?       И Леви пообещал. Сделает. Если так подумать, Фудзивара была права — для Сильвии это было бы безопаснее всего. Ей нет нужды лично ввязываться в это дерьмо. Достаточно и её знаний. Он вспомнил тот момент, когда нож едва не вспорол ей грудную клетку, и дрожь прошлась по спине, оставив после себя липкий след из страха и злости. Нет. Последнее, что он хотел бы видеть, — ещё одну смерть. Её смерть, однозначно. Только не снова.       Леви остался смотреть на закрытую дверь, сжимая в пальцах ключ, который до сих пор так и не убрал. Да, так Сильвия выживет. Но даже этот аргумент никак не мог ослабить узел, который словно завязался в груди при мысли о том, что она уедет. Малодушная, эгоистичная мысль, которой было в теперешнем положении не место, и её следовало подавить очень решительно. И Леви умел делать это просто превосходно. Он всё же вернулся в гостиную, запихнув свои эмоции подальше, а ключ в карман, но так и не сумел побороть глухую тоску, что осела на краю сознания. Но ничего. Он привык жить с ней много лет. И проживёт так ещё столько же.