Молния

Прошла уже почти неделя с той ночи, когда Сириус вновь надел ей кольцо, словно подчеркивая — они снова вместе, несмотря ни на что. Моника старалась держаться, занималась уроками, тренировками и даже смеялась с девочками, но каждый вечер, стоило ей остаться одна в спальне, она смотрела на совиную полку с тревожным сердцем. Письма. Гневные, холодные, почти ядовитые. Каждый день в её руки попадало новое письмо, свернутое в плотный пергамент, запечатанное знаком рода Блэков. И каждый раз, разворачивая его, Моника вздрагивала, чувствуя, как слова впиваются в грудь колючками. «Каким образом ты осмелилась вновь водить моего сына за нос?» «Ты недостойна его, ты позоришь его кровь, девчонка с примесью маггловской грязи!» «Ты думаешь, что любовь значит что-то для тех, кто обязан наследовать честь рода?» «Он просто упрямый и глупый — как всегда. Но ты, ты должна быть умнее. Или ты действительно хочешь разрушить всё, что осталось от имени Блэков?» Каждое письмо было написано жёстко, и чётко. В них не было истерики — только холодная ярость. Как проклятье, написанное из поколения в поколение. Иногда Моника выбрасывала их сразу же, не дочитывая. Иногда зачитывалась до последнего слова, чувствуя, как внутри всё горит от обиды и бессилия. Но хуже всего было то, что она не отвечала. Она не знала, что сказать. Не хотела провоцировать ещё больше ненависти, но и терпеть эти унижения — тоже не могла. В одну из ночей она сидела на подоконнике своей спальни. Письмо всё ещё сжималось в её руках, слегка помятое. Девушки уже спали. Луна освещала её лицо, а слёзы стояли в глазах. Моника закрыла глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу. Её сердце било тревогу — ведь в глубине души она знала: это ещё не конец. Вальбурга Блэк не остановится на письмах. И рано или поздно… ей придётся встретиться с ней снова — но в этот раз, быть готовой. Был обычный вечер. Большинство студентов уже разошлись по спальням — день выдался насыщенным, и в гостиной стало тихо. Моника задержалась в библиотеке, а теперь, вернувшись в башню, собиралась тихо подняться в спальню, чтобы не разбудить девочек. Однако, проходя мимо камина, она вдруг замерла. На диване, полускрытый в тени, сидел Сириус. Он не заметил её — или сделал вид, что не заметил. В руке у него была тонкая сигарета, он держал её двумя пальцами, задумчиво глядя в огонь. Рядом, на коленях, лежал раскрытый пергамент — письмо, в котором ещё не исчезли свежие чернила. Моника не сразу поняла, что происходит, пока Сириус не ударил кулаком по подлокотнику и не процедил сквозь зубы: — Да пошла ты… Звук его голоса был глухим, сорванным. Не гневным — скорее уставшим, болезненным. Он снова посмотрел на письмо, взял сигарету, затянулся, резко выдохнул дым. Моника осторожно подошла ближе, ступая тихо по ковру. Но стоило ей сделать ещё один шаг, как она услышала голос. Письмо было не простым — это была кричалка от Вальбурги. Её холодная, злая речь звенела в ушах, как лезвие ножа: — Ты опозорил наш род. Мальчишка, ты стал посмешищем. Сначала сбежал, теперь шатаешься с грязнокровками и этой… полукровкой. Думаешь, если нацепишь на неё кольцо — она станет одной из нас? Она тебе не пара. Ты позоришь свой род, и я не остановлюсь, пока ты не одумаешься. Моника замерла. Её сердце сжалось, дыхание перехватило. Это было уже не про неё. Это была угроза ему. Его свободе, его личности, его праву любить, жить, быть собой. Вальбурга ненавидела не только её — она ненавидела всё, что Сириусом стало. И в этот момент Моника увидела не бесстрашного, наглого бунтаря, каким он всегда казался, а парня, который с детства сражался за право быть собой, терпел слова, от которых другим было бы не оправиться. Она подошла ближе, присела рядом. — Сириус… Он вздрогнул, бросил взгляд, словно проснулся. — Я не знал, что ты… — он быстро потушил сигарету, скомкал письмо, хотел, было, спрятать, но она осторожно положила руку на его запястье. — Я всё слышала, — мягко прошептала Моника. Сириус не ответил. Только посмотрел на неё — устало, напряжённо, но с каким-то облегчением в глазах. — Я думал, что выдержу, — выдохнул он. — Что, если не буду обращать внимания, всё уляжется. Но она… она просто не умеет отпускать. Моника обняла его. Крепко. Тепло. Без слов. Потому что сейчас не нужно было говорить. Сейчас нужно было просто быть рядом. И дать понять: ты больше не один. *** Дождь за окном не утихал уже несколько часов. Он лил густыми, тяжёлыми каплями, стекая по стеклу длинными извилистыми дорожками. Гром прокатывался по небу, заставляя стены Хогвартса дрожать, а вспышки молний то и дело разрывали серую завесу неба. Моника лежала на кровати, укутавшись в плед. Рядом на подушке — раскрытая книга, старый магловский роман, в который она с головой погрузилась после обеда. Чтение помогало отвлечься, уносило в другой мир, пока за окнами бушевала стихия. Девочки ушли куда-то с самого утра, и комната весь день оставалась тихой. Иногда она слышала вдалеке весёлый смех — то были Джеймс и Сириус, резвящиеся на метлах несмотря на бурю. Моника покачала головой, когда услышала очередной грохот и представила, как два идиота взлетают всё выше, играя в кого громче швырнёт потоком ветра. — Дети, — усмехнулась она, переворачивая страницу. Прошёл ещё час. Роман подходил к кульминации, а дождь всё лил. В дверь резко ворвались Лили, Мэри й Марлин — мокрые до нитки, встревоженные. С них капала вода, волосы прилипли к лицам, лица — бледные. — Моника! — первой заговорила Лили, тяжело дыша. — Он в больничном крыле! Книга выпала из рук Моники. — Кто? — Сириус! — выпалила Мэри. — Они с Джеймсом гоняли на метлах, подлетели слишком высоко… и его ударила молния. Он упал! — Джеймс поймал его, как смог, но Сириус сильно обгорел, — добавила Марлин. — Его уже осматривает мадам Помфри, она не пускает никого… Моника в одно мгновение сорвалась с постели. Плед упал на пол, босиком она добежала до шкафа, натянула на себя первое, что попалось, и выбежала из комнаты, даже не взяв с собой палочку. Сердце билось в груди, как барабан. Мысли спутались: молния, он упал, обгорел… Коридоры тянулись бесконечно. Моника бежала, не обращая внимания на удивлённые взгляды встречных учеников, на шепоты. Она влетела в больничное крыло, но у двери её тут же остановила мадам Помфри: — Нельзя! Он отдыхает! — Я должна его увидеть! — Моника с трудом сдерживала слёзы. — Пожалуйста… Мадам Помфри поколебалась. Женщина тяжело вздохнула и, кивнув, отступила в сторону. — Только недолго. Он под зельем снотворного, но, думаю, он почувствует, что ты рядом. Моника прошла внутрь, ступая почти бесшумно. Сириус лежал на кровати, укрытый до груди белым покрывалом. На его щеке — свежая повязка. Волосы слегка подгорели, кожа была бледной. Но он дышал. Она подошла ближе, опустилась рядом и осторожно взяла его за руку. Тёплая. — Ты дурак, — прошептала она, прижимая его пальцы к губам. Он не ответил, но веки чуть дрогнули. Моника наклонилась и легонько коснулась его лба. За окном по-прежнему бушевала гроза. Но теперь ей было всё равно. Он жив. И этого достаточно. *** — Пожалуйста… — голос Моники дрожал, хотя она старалась держаться уверенно. — Пожалуйста, мадам Помфри, позвольте мне остаться. Я не помешаю. Просто… я не могу оставить его одного. Мадам Помфри смерила её строгим, но понимающим взглядом. Несколько мгновений женщина молчала, а затем тяжело вздохнула: — Ладно. Только тихо. Ни звука, поняла? Если он проснётся — дай знать. И ни в коем случае не тормоши его. Ему нужен покой. — Спасибо, — с облегчением прошептала Моника. Она села обратно на стул рядом с кроватью Сириуса. В палате было тихо, только за окнами всё ещё капал дождь. Свет лампы мягко освещал лицо Сириуса. Он выглядел хрупким, таким не похожим на себя — дерзкого, уверенного, вечно насмешливого. Сейчас он был просто мальчиком, потерянным в битве со стихией. Моника взяла его ладонь в свою. Минуты тянулись медленно. Она смотрела на него, не отрываясь. Прошло, наверное, больше часа, когда он вдруг тихо застонал, слабо повернув голову. — Сириус?.. — Она наклонилась ближе. — Эй… ты меня слышишь? Глаза подёрнулись, веки дрогнули, и вот — он медленно приоткрыл глаза. Взгляд затуманенный, но узнающий. — Миледи?.. — прохрипел он едва слышно. — Да. Да, это я! — Она улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Ты жив. Ты в безопасности. Сириус моргнул, медленно осозная происходящее. Он попытался улыбнуться, но только уголок губ дрогнул. — Я… я дурак, да?.. — Ну… немного, — она хмыкнула сквозь слёзы и провела пальцами по его волосам. — Я упал?.. — Да. И молния. Джеймс тебя поймал. Ты бы видел, как я мчалась сюда, как ненормальная… Он рассмеялся — тихо, слабо, но искренне. Потом снова зажмурился от боли, но продолжил: — Ты… сидела тут всё это время? — Конечно. А где же мне ещё быть? Он сжал её пальцы чуть сильнее, будто только сейчас окончательно понял, что она здесь. — Спасибо… — прошептал он. — Просто больше не вздумай делать такие глупости, — сказала Моника, осторожно гладя его по щеке. — Я не вынесу, если с тобой что-то случится. Сириус посмотрел на неё, серьёзно, почти по-взрослому. — И я не вынесу, если ты когда-нибудь уйдёшь от меня. Она ничего не сказала — просто легонько склонилась к нему, коснулась его губ — нежно, бережно. Потом снова села, всё так же держа его за руку. — Спи, — прошептала она. — Я рядом. И Сириус, впервые за весь день, уснул спокойно. Моника сидела в кресле, поджав под себя ноги, укутанная тонким пледом, который выдала мадам Помфри. В палате царила тишина, только за окнами слышался редкий стук капель дождя — осень окончательно вступила в свои права. Сириус спал спокойно, его грудь мерно поднималась, а волосы чуть спадали на лоб. Моника часами проводила пальцами по его волосам, иногда поправляя выбившиеся пряди, будто боялась, что если уберёт руку, он снова исчезнет. За эту ночь она ни разу не сомкнула глаз, не отходила ни на шаг. Но усталость не была тяжелой — рядом с ним она могла терпеть всё. Скоро рассвело. Сквозь витражные окна больничного крыла начали пробиваться первые серые лучи утра. Моника зевнула и вытянула затекшую спину. Она вздохнула — день только начинался, а она чувствовала, что весь мир как будто приостановился вокруг этой кровати. Скрипнула дверь, и в палату вошёл Регулус. Он выглядел, как всегда, сдержанным, почти холодным. — Он спит, — сказала Моника, заметив, как Регулус замер у дверей. Тот кивнул и подошёл чуть ближе, останавливаясь у ног кровати. Он молча посмотрел на брата, потом перевёл взгляд на Монику. — Он… поправится? — спросил он тихо, но голос дрогнул совсем чуть-чуть. Моника кивнула, немного удивившись его приходу. — Да. Удар был сильный, но мадам Помфри сказала, что всё обошлось. Он уже просыпался — говорил, улыбался. Всё будет хорошо. Регулус сжал губы в тонкую линию. Несколько секунд он стоял молча, будто боролся с чем-то внутри себя. Наконец, он заговорил: — Я… не знал, что они летали в грозу. Джеймс сказал мне только утром. — Он на секунду отвёл взгляд. — Это было… безрассудно. Как обычно. — Это же Сириус, — устало усмехнулась Моника. — Он даже чай наливает с максимальным риском. Они оба на мгновение улыбнулись. Регулус посмотрел на брата чуть дольше, чем обычно. Его лицо было всё тем же сдержанным, но в глазах появилась странная, болезненная мягкость, которую он, казалось, даже не пытался скрыть от Моники. — Он меня бесит, — произнёс он спокойно. — Всегда бесил. Но… он всё ещё мой брат. Я не хочу, чтобы он умирал. Моника мягко кивнула, чувствуя, как её сердце сжалось. Она видела, как много скрыто за этими словами, за этой бронёй, которую Регулус носил с малых лет. — Он этого не услышит от тебя, но я передам. — Она улыбнулась. — Когда будет готов услышать. Регулус бросил короткий взгляд на неё, будто взвешивая, можно ли ей доверять. Потом молча кивнул. — Мне пора на зелья. — Он взглянул на часы. — Передай ему… просто скажи, что я заходил. Моника снова кивнула, и Регулус развернулся, тихо выйдя из палаты. Когда дверь за ним закрылась, Моника снова посмотрела на Сириуса. Он всё так же мирно спал, и на его губах, словно отголосок утреннего разговора, трепетала почти незаметная улыбка.