«𝟏». Но даже здесь я слышу этот запах сирени, который тебя сделал просто небом весенним.

Май. 1989.

Вечер растекается по дворам, удачно несёт запах пыли и скошенной травы, в окнах пятиэтажек загорается мягкий свет, и кажется, что этот миг — вечность.

      Если любовь — это шепот души, то сирень — её эхо. Она расцветает там, где сердце уже не надеется, и остается, когда всё остальное уходит. Даже когда всё забудется, даже когда имена растворятся во времени, аромат сирени напомнит, что когда-то они любили; и любили они очень сильно. Любовь прошептала себя сиренью, чтобы остаться навсегда в памяти тех, кто умел чувствовать по-настоящему.       Тёплый весенний воздух плавился над дворами, наполняя их запахом цветущих деревьев, свежескошенной травы и горячего асфальта. Солнце стояло высоко, ослепительно отражаясь в мутных стеклах пятиэтажек, а в воздухе висела усталость длинного майского дня. На детских площадках мамочки сидели на скамейках, переговаривались, поправляли панамки своим малышам. Рядом с качелями щеглы песок рассыпали, и лёгкий ветер поднимал его крошечные частицы, заставляя мерцать в солнечном свете. Во дворе пахло пылью и чем-то ещё — может, молоком, которое только что привезли в ближайший гастроном, или краской, которой недавно подновили ограду. В тени тополей, раскинувших ветви над лавочками, сидели старушки, обсуждая негромко последние известия. Вдалеке раздавался гулкий звук баскетбольного мяча; на крыше гаражей мальчишки спорили, кто дальше плюнет в сторону дороги.       По тротуару, который начал трескаться от времени, медленно шли две девушки. Василиса Зайцева и Сашка Мельникова дружили с пятого класса; делили одну парту далеко не первый год. Василиса выросла в доме, а котором книги лежали стопками на подоконниках, а разговоры за ужином часто сводились к обсуждению «проблемы маленького человека» или символизма цвета в стихах блока. Её мать, Алёна Егоровна, преподавала русский язык и литературу и могла часами рассказывать о великой прозе так, что даже самые скучные текста становились живыми. Дочь Алёны Егоровной, в свою очередь, впитывала знания с детства, но не спешила становиться примерной ученицей. Её интерес к литературе был естественным, не вызванным страхом перед двойкой, а вот с дисциплиной всё обстояло куда сложнее. Прогуливала она не реже Саши, просто в отличие от подруги потом терзалась угрызениями совести. Если Мельникова беспечно махала рукой и смеялась, мол, «да кто вообще заметит, что нас там не было», то Василиса вечером садилась за стол, вздыхала, нервно вертела ручку в пальцах и пыталась наверстать упущенное. Ей хотелось и вольности, и порядка одновременно. Внутренний конфликт проявлялся во всём: в её резких перепадах настроения, в склонности сначала броситься в омут, а потом долго думать, а стоило ли.       Сашка же была иной: звонкая, стремительная, живая. У неё всегда было полно идей, полных лихости и риска, и она редко задумывалась о последствиях. В её мире всё решалось здесь и сейчас: если гулять, то до рассвета. Если спорить, то до победного. Если влюбляться, то так, чтобы дышать было трудно. Её не волновали оценки, нравоучения учителей она пропускала мимо ушей, а «да всё нормально будет» было её любимой фразой.       Но при всей своей разности они оставались рядом. Саша первой придумывала, куда сбежать с уроков, Василиса первой задумывалась, как потом объясниться перед завучем. Саша легко ввязывалась в неприятности, Василиса размышляла, как их избежать. Но, несмотря на все это, никто и никогда не мог встать между ними. Правда, их первое знакомство оказалось не самым приятным.

1983. Сентябрь.

— Я же тебе говорила: одежду нужно готовить с вечера! Куда ты собралась в мятой рубашке идти? — Пробурчала Алёна Егоровна, забирая у дочери школьную форму. С недовольным выражением лица женщина принялась разглаживать складки утюгом.

Очередное первое сентября приносило неприятное волнение. Для Василисы этот день был уже пятым по счёту: она закончила начальную школу с отличием, но это не считалось поводом для гордости. По её мнению, любой дурак мог складывать числа и пропущенные буквы вставлять. С этим чувством девочка перешла

в пятый класс.

Стоя на пороге той же обветшалой, родной советской школы, в которую когда-то, будучи крохотной малявкой с двумя хвостиками, увенчанными пышными белыми бантами, и, робко сжав в руках букет для первой учительницы, она переступила порог впервые, Зайцева осознала: детство неумолимо уходит, и с сегодняшнего дня она принадлежит к среднему звену.

Грустно на душе, аж кошки скребут. Большинство ребят, с которыми младшеклассница водила дружбу в начальных классах — перевелись в другие учебные заведения. Придётся искать себе новых подружек.

Ученикам показалось, что кабинет после летних каникул стал значительно меньше и теснее. Светлана Михайловна, как раз с той поры получившая кличку «Светопыха», уверила, что дело вовсе не в кабинете, а в том, что дети просто напросто выросли.

Василиса повернулась в нужную сторону и направилась к привычному месту — второй парте первого ряда у окна. Весной сидеть здесь особенно приятно: за окном поют птицы, и их трели нередко отвлекают от нудных уроков, в которые даже литература изредка входила. Гуманитарная наука была одним из любимых предметов девочки, но, как и многое другое, что она искренне любила, со временем начинало ей надоедать.

А пока тёплое время года так и не спешило вступить в свои права, приходилось довольствоваться уже начинающими желтеть листьями. С нетерпением подходя к любимой парте, Зайцева ожидала увидеть пустое место — но нет. Оно уже было занято. На ней восседала наглая особа с самодовольным лицом и голубыми глазками, которые сразу у Василисы раздражение вызвали.

— Привета, а ты места перепутала. Это — моя парта.

— Да, правда? — Нахалка, судя по всему, вообще нисколечко не смутилась. — Кто раньше встал — того и тапки. Садись где хочешь, без оглядки)

— Я с первого класса здесь сижу.

— Хоть с садика.

— Освободи, пожалуйста, мою парту.

— Чё это? Разбежалась. Фигули на рагули.

— Зайцева, немедленно успокойся и займи своё место. — Классный руководитель, у которой за пять лет, проведённых с этим классом, иссякло всякое терпение, устало перевела взгляд на двух препирающихся одноклассниц.

— Светлана Михайловна, так в том-то и дело, что моё место занято, — произнесла Василиса с невозмутимой уверенностью в голосе, будучи почти убеждённой, что наставница, как и в большинстве подобных случаев, встанет на её сторону. Светопыха неизменно воспринимала её как исключительно воспитанного и забавного ребёнка.

— Присмотрись повнимательнее: перед тобой два места, а это, как ни крути, означает, что одно из них вполне пригодно для того, чтобы ты, Зайцева, наконец, на него села. — Когда Светлана Михайловна впервые за всё это время позволила себе сделать Василисе замечание и, более того, осмелилась указать ей, что именно следует предпринять, девчонка недовольно нахмурилась и сморщила носик. Сашка же, увидев эту капризную гримасу, чуть в голос не расхохоталась — сдержаться, глядя на реакцию пока ещё не самой близкой подруги, было почти невозможно.

— Дети, минутку внимания! — Крикнула учительница, повысив голос, чтобы перекрыть гомон в классе. — С сегодняшнего дня в нашем дружном коллективе прибавление: к нам присоединились две новые ученицы — Ковальчук Ирина и Мельникова Александра. Прошу любить и жаловать. Девочки, по любым вопросам смело обращайтесь ко мне.

— Благодарю. Если они действительно появятся, я непременно обращусь к вам за помощью. — Поспешила ответить Мельникова, плавно переводя взгляд на ошеломлённую Василису. Лукавый прищур делал её удивительно похожей на хитрую, всё понимающую лису. — Ну что, зайчонок, рада знакомству.

— А я нет.

— Жаль. Тогда, зайчонок, иди-ка ты лесом. — Мельникова невинно улыбнулась.

— Только лиса и может зайцу предлагать в лес пойти. Смотри, как бы сама в капкан не попала. — Зайцева молча закинула рюкзак на одно плечо, с показным грохотом отодвинула стул, который с гулким скрежетом задел ножками по линолеуму, и, не оборачиваясь к собеседнице, направилась к другой парте, бросая внимательный взор по сторонам в поисках более подходящей компании.

— Вот и ладушки. — Улыбнувшись краешком алых губ, Сашка неспешно открыла рабочую тетрадь. Девчонка была довольна тем, что её небольшая провокация достигла цели и выбила человека из равновесия. Приятнее всего было осознавать, что весь класс стал невольным свидетелем этой сцены. Пусть теперь только попробуют к новенькой лезть, думая, что она не сможет за себя постоять.

Василиса продолжала рассеянно бродить по кабинету, прикидывая, рядом с кем ей лучше всего расположиться. К Ире Ковальчук — однозначно нет: хватило недавнего знакомства с одной чересчур дерзкой новенькой, чтобы навсегда потерять интерес к подобным экспериментам. Аня Прокопьева? Тоже мимо: девочка, мягко говоря, странноватая и, судя по всему, с душем не слишком дружит — по ощущениям, не мылась недели четыре. Глаза Василисы, цвет которых менялся в зависимости от света и настроения, задержался на Жене Крестовском — с ним у неё всегда складывались неплохие, почти дружеские отношения, а главное, он вызывал одобрение у родителей Зайцевой, что уже само по себе было редкостью на грани чуда. Однако и здесь находился свой минус: несмотря на доброжелательность, Женя был настолько правильным, уж слишком «примерным мальчиком» — типичным сыном маминой подруги, которого вечно ставили в пример, что сидеть рядом с ним перехотелось окончательно.

Раздался звонок на урок, от которого девочка вздрогнула — за долгие летние каникулы, а это, между прочим, целых девяносто дней, она успела отвыкнуть от резкого школьного звона. Первым в расписании значился урок истории СССР — дисциплина, призванная познакомить ребят с ключевыми вехами прошлого. Школьникам последовательно объясняли сложные исторические темы и методично взращивали в них чувство патриотизма, даже не подозревая, что меньше чем через десятилетие великая держава канет в пропасть.

Дверь распахнулась: в кабинет вошёл невысокий, комичный на вид мужчина — Геннадий Иннокентиевич, преподаватель истории. Он был известен своей добродушной манерой вести уроки и умением оживлять даже самую скучную тему, однако в вопросах поведения оставался принципиально строг: терпеть не мог, когда кто-то бесцельно расхаживал по классу после звонка. А Василиса как раз этим и занималась. Не желая испытывать судьбу и настроение учителя с самого первого дня, Зайцева быстро вернулась за парту и села рядом с Мельниковой.

— Ну слава богу, зайчонок снова с нами.— Сашка вытянула губки бантиком. — А то я вся распереживалась, места себе не находила... Думала, вдруг заблудишься.

— Заткнись, и больше меня так не называй. Я села сюда лишь из уважения к Геннадию Иннокентиевичу.

— Да хоть ради Папы Римского — вопрос в том, как долго ты здесь просидишь. — Мельникова резко отодвинула стул одноклассницы.

Зайцева, не ожидая подвоха, грохнулась на пол — опоры под ней не оказалось. Ребята разразились смехом, а Саша в этот момент стала ещё больше походить на довольную лисичку. Но ведь и Василиса не пальцем деланая. Она смачно выплюнула вишнёвую жвачку, которую жевала ещё с перемены, и, не раздумывая, всадила тянучку прямо в блондинистые волосы Мельниковой. Локоны для Сашки были делом святым — она очень тщательно за ними ухаживала. Мягкие, светлые, точно у ангела, придавали облику неземную красоту. Почувствовав вишневую дрянь на своих драгоценных волосах, девчонка взвизгнула и, точно ошпаренная, рванула к Василисе с криком «дура». Бедный Геннадий Иннокентиевич бросился разнимать девочек, которым сейчас было точно не до истории союза советских социалистических республик. Они с остервенением дёргали друг друга за волосы, шипели, как настоящие хищницы, и, похоже, даже не слышали, как учитель умолял их остановиться.

***

В кабинете директора противно пахло свежей краской — надо же, администрация школы наконец-то раскошелилась на ремонт. Две провинившиеся сидели на неудобных стульях и выслушивали нотации Илоны Борисовны, числившейся директрисой.

— Кто первым затеял драку? — Брови женщины смешно выгнулись, напоминая треугольники.

Сколько Василиса себя помнила, ябедничать никогда себе не позволяла. Отец учил: если провинилась — признай это с достоинством, а если виноват кто-то другой и не хочет сообщать об этом по доброй воле, просто возьми ситуацию в свои руки.

— Это я затеяла драку первой, Илона Борисовна. — Зайцева подняла глаза на директрису, без капли страха рассматривая её.

— Чё? — Мельникова не вдупляла, что происходит. Эта Ва-си-ли-са же с первой минуты глядела на неё так, будто лютой ненавистью ненавидит, а теперь вон — пиздит директрисе и Сашку прикрывает. От ненависти до любви, получается? Или у неё крыша поехала? От переизбытка эмоций.

— Александра, я всё понимаю и делаю скидку на то, что вы получаете образование в нашей школе лишь первый день, но впредь запомните: не «чё», а «что». — В кармане пиджака у Илоны Борисовны зазвенел телефончик — старая «Моторола», прямиком из начала восьмидесятых. Она неторопливо поднесла его к уху: — Да, Любань, купи заму по воспитательной в том месте, где тюльпанчики дешёвые.

— Можно мы пойдём? — спросила Зайцева, когда они с Мельниковой уже минут семь вынужденно слушали диалог директрисы с некой Любаней, которая всё никак не могла сообразить, где же купить дешёвые тюльпанчики для зама по воспитательной части. Илона Борисовна, которой, судя по всему, уже было всё равно и на драку, и на самих учениц её общеобразовательной школы, лишь устало махнула рукой, бросив коротко: «чтобы больше я такого про вас не слышала».

Оставшееся время одноклассницы просидели вместе на второй парте первого ряда — на этот раз уже без происшествий. Саша и вовсе молчала. Кстати, даже локоть дальше своей половины парты не ставила, словно в молчаливую благодарность за то, что «зайчонок» вину на себя взял. По окончании уроков они, как ни странно, тоже вышли из школы вместе. Мельникова обернулась к ней с вопросом:

— Чё это было? Зачем ты так сказала?

Зайцева едва заметно усмехнулась:

— Тебе же Илона Борисовна сказала: не «чё», а «что».

Сашка впервые за всё время искренне улыбнулась, закинула руку на плечо Василисы, а другой протянула мизинец в знак перемирия — Василиса охотно его пожала.

— Только, пожалуйста, не называй меня больше Зайчонком.

— Так уж и быть. Твоя взяла, Вась.

С тех пор эта форма имени — Вась — прижилась за Зайцевой и до сих пор держится в их дружбе, которая длится уже шесть лет.

***

      Девчонки свернули в родной двор, где их встречали всё те же привычные картины: соседские ребята гоняли мяч между подъездами, старики в кепках играли в домино, а на балконе многодетная мамаша развешивала только что постиранное белье. Зато удалось пережить семь уроков — вечность, которая тянулась настолько медленно, что её точно можно было сравнить с расплавленным на солнце асфальтом. Последние сорок пять минут вообще ощущались пыткой: жарко, скучно, воздух в классе тяжёлый, липкий, как чай, на подоконнике забытый.       Но, когда прозвенел долгожданный звонок, на свободу их не выпустили. Надежда угасла, как только в дверях появилась классная руководительница — Светлана Михайловна, в узких кругах известная как та самая «Светопыха».       — Класс остаётся, никто никуда не уходит!       Все застонали, но сдавленно, понимая, что спорить с этой женщиной бесполезно. Светопыха не терпела возражений. Её единственная слабость — это длинные пафосные монологи, которые она обожала произносить по любому поводу.       А повод сегодня был.       Какие-то умники решили погонять мяч на перемене, и всё бы ничего, да только одно неудачное движение, и вот уже стекло в школьном коридоре разлетается вдребезги. Виновные, конечно, ретировались, а разгребать последствия пришлось всему классу. Светопыха завела 11А в кабинет, сложила руки на груди и начала долгую, тягучую, как мёд, лекцию о культуре поведения, уважении к школе и о том, что, если так пойдёт дальше, никто из них нормальную жизнь не выстроит. Василиса сидела, подперев подбородок рукой, и из последних сил старалась не заснуть. Саша рядом рисовала на парте каракули, изредка подмигивая подруге, мол, держись, Вась, мы это переживём.       Лекция длилась бесконечно. Казалось, что солнце за окном медленно перемещается по небу, учителя меняются местами в расписании, но Светопыха всё ещё говорит, говорит, говорит… Когда за дверью прозвенел второй звонок на внеурочку, их наконец-то отпустили на все четыре стороны. Теперь же они шли, сцепившись локтями, по дворику, как делали всегда, когда неслись куда-то вместе.       Саша лениво жевала жвачку, потом выудила из кармана вишнёвую пачку, щёлкнула крышкой и молча протянула Василисе. Та взяла, сунула пластинку в рот, ощущая, как сладкая свежесть растекается по языку.       — До меня всё ещё не доходит, что у нас экзамены через две недели. — Нельзя сказать, что девушка с усердием готовилась к экзаменам, однако перспектива провала всё же вызывала беспокойство. В глубине души Зайцева прекрасно осознавала значимость образования как фундамента для достойного будущего, к которому она стремилась с определённой долей романтизма. Более того, у неё и мечта есть.       — Да ну их, — Саша фыркает, накручивая на палец прядь блондинистых волос. У Мельниковой всё стабильно: она ни о чём не тревожится. Но если так порассуждать, то в состоянии такой уверенности в себе и своих силах скрывается важное достоинство. Василиса глубоко уважала, продолжает уважать, и будет — людей, которые, не обладая стартовыми привилегиями, состоятельными родителями, готовыми путями к успеху, всё же умудряются пробиться сквозь жестокие обстоятельства и стремятся чего-то достичь. Саша не тратила дни на зубрёжку и предпочитала проживать юность ярко и насыщенно, но обладала при этом собственными желаниями, так ещё и внутренним стержнем — настолько крепким, что ни у кого не возникало желания ставить ей слово поперёк горла. — Всё равно списывать буду.       — Да?) А с чего ты решила, что я тебе дам? — Для Василисы было очевидно, что списывать Сашка планирует у своей любимой подружки. — Дают за так и без любви, а ты мне шпору — и то увы! — Пошлый подтекст считывался, но манера общения считалась вполне обычной. Честно говоря, Зайцева и сама постепенно переняла многие из Сашкиных фраз в свой обиход. — Да ладно тебе, Вась, ты же добрая! Ну, хочешь, я тебе мороженое куплю, а ты мне потом ответики прошепчешь?       Зайцева закатывает глаза, но не может больше сдерживать улыбку. В этом же вся Саша: жить в моменте, надеяться на авось и ни о чём не беспокоиться. Ей даже завидно, потому что сама она так не может.       — Ты хоть что-то учишь? — Как же девушке нравилось изображать из себя прилежную ученицу, озабоченную светлым будущим, с видом наставницы читая нравоучения более оторванной Сашке.       — Конечно, учу, — совершенно серьёзно отвечает Мельникова, — вот, например, я вчера выяснила, что алгебра — это вообще не моё.       Василиса заразительно смеётся, качая головой. Ещё один интересный факт: смеялась она, не прикрывая рот рукой, только в присутствии близкой подруги. При остальных же, по неизвестным причинам, всегда сдерживалась       Несмотря на ворчливость, в глубине души очень тепло стало. Потому что Саша рядом, потому что лучистое солнце светит, потому что момент хороший. Их подъезды стояли напротив: за кирпичными фасадами прятались годы дружбы, тысячи разговоров, сотни часов, проведённых бок о бок.       Здесь, во дворе, на улице «Солнечная долина, 16» они выросли. Катались на качелях до заката, висели на турниках, пили газировку, зажав в ладонях тёплые от солнца бутылки. Смеялись так, что отголоски эхом разносились между пятиэтажками. Ещё с пятого класса знали каждый уголок двора: где асфальт треснул и торчат острые камни, куда падает тень в самую жару, как скрипит железная горка, если по ней спускаться не сидя, а стоя, раскинув руки в разные стороны.       Дойдя до точки расставания, Саша остановилась, смахнув с плеча лямку рюкзака. — Когда ночёвка? — Мельникова вытянула жвачку длинной белой полоской, ловко затолкала ее обратно в рот и прищурилась. — Я спрошу у папы, — Вздохнула Зайцева, осознавая, что ответ вряд ли её обрадует. Предстоящий разговор с отцом будет не лёгким. — Ага, спросишь, — хмыкнула та, потому что прекрасно об этом знала.       Саша шагнула вперёд первой и без лишних слов заключила Василису в объятия. Крепкие, но удивительно тёплые, такие, от которых становилось спокойно. Василиса обняла её в ответ, уткнувшись носом в плечо, чувствуя, как мягко ложатся под пальцы складки футболки. От Саши пахло цитрусовым шампунем: свежим, чуть терпким, будто только что нарезанными дольками сочных апельсинов. Они стояли так несколько мгновений, никуда не спешили, впитывали в себя этот короткий момент близости. Одного роста, одинаково уставшие после длинного дня, но всё ещё не желающие расходиться.       — Ладно, увидимся, — наконец сказала Мельникова, чуть наклоняя голову к Василисе.       — Увидимся, — эхом отозвалась она, нехотя выпуская самую близкую подругу из объятий.       Саша первой развернулась и направилась к своему подъезду, а она осталась стоять, провожая её взглядом. По истечению минутки, привычно ткнула пальцем в кнопку 43 на домофоне и приложила ухо к динамику, выжидая короткий сигнал. Щелчок, подтверждающий, что дверь открыта, раздался почти сразу. Она потянула тяжёлую металлическую створку на себя, шагнула внутрь, вдохнув запах знакомого подъезда. Пыль, старый линолеум, бычок затушенной сигареты, еле уловимый аромат домашних обедов, доносящийся с верхних этажей. Лифт у них отсутствовал, да и что там, четвёртый этаж, пустяк.       Кеды мягко стучали по ступеням, рюкзак болтался за спиной, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь мутные окна лестничных пролётов, ложились на стены квадратами тёплого света. Квартира, в которой они жили, была не особо просторной, как у обычного советского граждана. Трёхкомнатная, каких в этих пятиэтажках сотни. Но она всегда казалась Василисе особенной. Здесь всё было пропитано уютом: мягкий плед, заботливо заправленный на диване, старая деревянная этажерка с книгами, жалюзи; и солнце. Солнце в этой квартире было всегда — даже в пасмурные дни оно находило путь сквозь облака, чтобы заглянуть в их окна.       Дверь тихо щёлкнула, впуская одиннадцатиклассницу внутрь. С порога пахло чем-то пряным, домашним, с лёгкой сладостью. Возможно, супом или свежевыпеченными булочками. Школьница скинула обувь, оставила рюкзак у стены и шагнула в коридор. Из кухни донёсся шелест ткани, и через секунду в дверном проёме появилась Алёна Егоровна, её мама. В руках она держала кухонное полотенце, которым только что вытирала мокрые ладони. Светлые волосы были собраны в аккуратный пучок, а на лице застыла тёплая, ласковая улыбка. — Привет, суп готов. — Мягко сказала женщина. — Давай-ка переодевайся в домашнюю одежду, потом садись за стол.       И в этот момент Василисе вдруг стало по-настоящему тепло. Весь этот долгий школьный день остался снаружи, а здесь, в их небольшой, но солнечной квартире, её очень ждали. Девушка зашла в свою комнату, закрыла дверь и с наслаждением стянула с миниатюрного тела школьную форму. После долгого дня короткая юбка и рубашка казались чем-то чужеродным, стесняющим движения. Зайцева переоделась в любимые серые штаны и свободную футболку, которая приятно касалась кожи, затем собрала волосы в пучок, прям как у мамы, выпустив пару прядок наружу. Из кашеварни доносился тихий звон посуды и приглушенный голос Алёны Егоровны, напевающей под нос знакомую мелодию, в которой угадывались мотивы из песни Валерия Леонтьева — «Дельтаплан».       Девчонка таким не увлекалась, уступая старшему поколению, а сама предпочитала творчество Виктора Цоя, которое искренне любила. «Последний Герой» — песня советской рок-группы «Кино», впервые вышедшая в альбоме «Начальник Камчатки» в 1984 году, была её самой-самой любимой. «Последний герой» в песне Виктора Цоя — это образ независимого человека, недовольного своей жизнью. У него есть мечты и стремления, но нет возможности их реализовать. Это... как-то откликалось в сердце Зайцевой, наверное. Василиса горько улыбнулась, подходя к кухне.

Ночь коротка, цель далека,

Ночью так часто хочется пить,

Ты выходишь на кухню,

Но вода здесь горька,

Ты не можешь здесь спать,

Ты не хочешь здесь жить.

      На столе стояла тарелка с горячей лапшой, аромат овощей и специй окутывал комнату уютом. Рядом лежал нарезанный белый хлеб, тонкие ломтики ровными рядами сложены на досочке.

Доброе утро, последний герой!

Доброе утро тебе и таким, как ты,

Доброе утро, последний герой.

Здравствуй, последний герой!

      — Вась, шевелись, сейчас все остынет, — Алёна Егоровна, всё так же с полотенцем в руках, стояла у раковины, смывая остатки мыльной пены с кружек.       Василиса опустилась на стул, взяла ложку и, слегка подув, зачерпнула горячий бульон. Мягкая лапша скользнула по языку, оставляя после себя вкус дома. Ела она неторопливо, чувствуя, как напряжение долгого дня постепенно уходит. Мама, дополоскав последний предмет посуды, вытерла руки, прислонившись к столешнице.       — Ну что, как в школе дела? — Спросила женщина, с лёгкой улыбкой наблюдая, как старательно дочурка вылавливает кусочки моркови из супа.       Василиса пожала плечами, проглотила ещё один глоток бульона и, не поднимая глаз, пробормотала:       — Да как обычно, семь уроков, потом нас светопы… Светлана Михайловна ещё на лекцию загнала.       — Опять кто-то отличился?       "11А" примерным поведением не славился — каждый день кто-нибудь да отличался. А что ещё делать детям, запертым с утра до обеда в стенах учебного заведения? Не, конечно учиться, но...       — Ага, пацаны окно мячом выбили.       Алёна Егоровна усмехнулась, покачала головой и села напротив, подперев подбородок ладонью.       — К экзаменам то готовишься? — Начинается. Зайцеву-младшую бесила чрезмерно обеспокоенная интонация матери. Экзамены — дело важное, но не до такой степени, чтобы забывать про собственную жизнь. Она подросток, растущий организм, которому второго июля исполнилось шестнадцать годиков. В этом возрасте хочется гулять, пробовать всё подряд — пусть даже не самое для здоровья полезное. Веселиться без оглядки. Молодость ничего не обещает, но многое прощает.       Василиса снова пожала плечами:       — Ну, что-то делаю.       Девушка отломила кусочек хлеба, провела пальцем по кромке тарелки, собираясь с мыслями. Учебники пылились в рюкзаке, тетради ждали заполнения, но мысль о предстоящих экзаменах не вызывала в ней страха, только усталое равнодушие. Париться нужно начинать тогда, когда она поступит в институт — там уже не учителя будут бегать за ней, а она за преподавателями. По крайней мере, так говорят первые.       — «Что-то» — это не ответ, — мягко заметила женщина, наклоняясь ближе. — Дочь, ты же понимаешь, что это крайне важно?       Разумеется, она всё прекрасно понимала — и насколько это важно, и как необходимо к этому подойти, и каким образом это можно реализовать. Однако взрослые, будь то родители или прочие родственники, продолжали воспринимать её как беспомощного, наивного ребёнка, не способного самостоятельно принимать решения и действовать осознанно. Но как можно по-настоящему судить человека, не зная ни его мыслей, ни стремлений, ни того, что за ними стоит? Василиса давно вынашивала мечту — поступить на факультет журналистики, и хотя окружающим это было известно в самых общих чертах, никто из них не пытался вникнуть глубже, понять, насколько детально и серьёзно она к этому готовится. Именно поэтому ей не хотелось делиться своими планами — особенно с теми, кто ни по духу, ни по взглядам, ни по внутреннему миру ей не близок.       — Понимаю, мам, — Василиса откусила хлеб и слегка поморщилась. — Я ж не глупая у тебя.       На семейных застольях Зайцева выкручивалась приблизительно такими же ответами — молчать, как терпила, она не могла, но ускользать от допросов вполне научилась, потому что, по сути, ей просто ничего другого не оставалось. Люди, которым давно перевалило за сорокет, в её понимании — уже неисправимы: их характер сформировался давно, и изменить его не представляется возможным, как бы ни хотелось. Пусть дальше считают, что возраст автоматически даёт им право диктовать другим, как жить, и получать уважение исключительно за то, что они старше.       — Я знаю, — мама погладила её по руке. — Просто хочу, чтобы всё у тебя хорошо сложилось.       С мамой отношения у Василисы были, в целом, хорошими, но доверительными их назвать было сложно: Алёна Егоровна отличалась ранимостью и повышенной тревожностью, и любое происшествие — особенно если оно касалось единственной дочери — вызывало у неё панику, мешало здраво рассуждать и принимать разумные решения. Василиса никогда не упрекала маму за такую реакцию, ведь прекрасно понимала, что каждая женщина по-своему переживает за своё ненаглядное дитя. Однако в серьёзных, а особенно в острых жизненных ситуациях, ей было проще справляться самой или обращаться за поддержкой к другим близким людям — тем, кому она могла бы позвонить даже в том случае, если убьёт человека и придётся решать, куда девать труп.       — Не забудь про уроки. — Листая переданный ещё от бабушки кулинарный журнал, буднично напомнила мама.       Девчонка вздохнула. Ей не хотелось садиться за домашку — слишком утомительный был день, да и теплая атмосфера кухни располагала скорее к бездумному сидению, чем к учёбе.       Но какой смысл спорить? Она вернулась в комнату, включила настольную лампу, достала из рюкзака тетради и учебники и, недолго раздумывая, принялась за дело. Сначала русский: там было совсем немного: упражнения, которые не успела дописать в классе. Потом математика; задачки на вероятность, которые всегда вызывали лёгкое раздражение. Но сложнее всего шли обществознание и литература. Перелистывая параграфы, девушка машинально поджимала губы, крутила в руках ручку, пыталась сосредоточиться, но мысли то и дело убегали куда-то в сторону.

Утром ты стремишься скорее уйти,

Телефонный звонок,

как команда «Вперед!»

Ты уходишь туда, куда не хочешь идти,

Ты уходишь туда,

но тебя там никто не ждет!

Солнце ложилось на подоконник золотыми бликами, слепило глаза, пробивалось сквозь лёгкие шторы, заставляя прищуриться. Василиса Зайцева взглянула в окно и там, за стеклом, в тёплом вечернем свете колыхалась сирень, тяжёлая, пышная, цветущая вовсю. Казалось, ещё немного, и воздух наполнится её терпким ароматом, проберётся в комнату, спутается в волосах, оставит на губах долгожданный горьковатый привкус. А на душе так хорошо.

Доброе утро, последний герой!

Доброе утро тебе и таким, как ты,

Доброе утро, последний герой.

Здравствуй, последний герой!