«𝟐». Бригада. Сердце Сбора.

1989. Май.

Мы с первого класса вместе.

И за все, что мы делаем,

отвечаем тоже вместе.

      Отдельный мир, со своими звуками и запахами, с облупленными стенами, ржавыми водостоками и подъездами, где каждая ступенька помнит шаги пацанов, возвращающихся домой глубокой ночью. Весной здесь пахнет влажным асфальтом, разбитыми тюльпанами из ближайшей клумбы, дешевыми сигаретами и гарью с соседского балкона, где жители жгут старые газеты. Двери квартир облупленные; местами краска облезла так, что видна старая древесина, а звонки работают не у всех: чаще всего просто колотят кулаком в дверь, зычно выкрикивая имя хозяина. Во дворе всегда кто-то да есть.       Пацаны в растянутых олимпийках шарятся у гаражей, дядьки гоняют самопальную брагу прямо на лавке, бабки перетирают последние новости: они у них всегда в избытке.       Темнеет. Запах жареных котлет смешивается с бензиновыми парами от старых «жигулей», припаркованных как попало. Шум никогда не стихает. Телевизоры гудят сквозь стены, голоса доносятся через тонкие перегородки, а на лестничной клетке постоянно стоит детский велосипед или пара засаленных тапок, брошенных без всякого порядка.       Самое главное, ну не бывает здесь одиночества — даже если ты остался один в квартире, за тонкой стеной обязательно кто-нибудь есть. Лишних слов не требовалось, чтобы понять, кто в каком настроении: раз хлопнула входная дверь? Значит, батя вернулся домой злой. Раздался заливистый смех в открытую форточку? Значит, соседи собрались в домино поиграть. Зазвенели бутылки у мусорных баков? Значит, деловой человек отметил вполне удачную сделку. Это нерв города, его ритм, его хриплый голос, звучащий из открытых окон, где слышно то музыку, то ссоры, то рассказы о том, как же хорошо всё было раньше и как теперь всё плохо, всё не так. Но своих это место не забывало никогда.       Май месяц — сплошная жара. Витя, для близких Пчёла, Виктор Павлович Пчёлкин, если прям уж так официально, являлся человеком, чьё симпатичное личико запоминалось сразу: светлые волосы, хаотично выбивающиеся из-под неизменной дурацкой кепки, ледяные голубые глаза, высокий рост. Сын самых обычных родителей, без столичного лоска, без связей, без защиты; он выбил себе место под солнцем собственными кулаками и умением чувствовать, куда подует ветер. Рэкет стал его ремеслом, а понимание человеческой натуры — оружием, которым он пользовался безошибочно. Он весёлый и быстро успокаивается, хотя может легко вспылить. Часто кажется оптимистом — старается не зацикливаться на плохом и видеть хорошее в обычных вещах.       Пчёлкин сидел за карточным столом, равнодушно вертел в пальцах потрёпанные карты, пока напротив него Фил, Валерий Константинович Филатов, сосредоточенный и бесстрастный, обдумывал очередной ход. Валера был человеком другой природы, не привыкшим размениваться на разговоры. Увлёкшись боксом, он посвятил себя спорту, не давая суете московской разъедать дисциплину и характер. Его крепкое телосложение, жёсткие черты лица и постоянная готовность дать сдачи делали его тем, с кем не стоит заговаривать попусту.       Тишину прорезал низкий рёв мотора. Разлился свет фар, отражаясь в стёклах серых пятиэтажек, и вслед за этим двери «линкольна» тяжело хлопнули, выпуская на волю Космоса. Высокий, темноволосый, с завораживающей ухмылкой, лёгкой поступью… Сын профессора астрофизики — Юрия Ростиславовича Холмогорова, человека строгого и уважаемого, он выбрал путь совершенно иной, связанный не с академическими трудами, а с быстрыми деньгами, лёгким риском и бесконечной чередой авантюр.       Пчёла, прищурившись, разглядывал автомобиль, придавая лицу выражение лёгкой насмешки.       — Космос! Где тачку упёр?       Холмогоров хлопнул ладонью по капоту, самодовольно выдохнул, выпустив колечко дыма. Автомобиль, выпущенный в 1982 году, безусловно, привлекал внимание своим необычным дизайном, однако огненные языки, украшающие его бока, были созданы вовсе не легендарным Энди Уорхолом, а художником одной из студий, чьё имя осталось неизвестным широкой публике.       — Такая — только у меня. И у Майкла Джексона. — Холмогоров не упустил возможности лишний раз выебнуться перед пацанами.       Прежде чем друзья успели съязвить, он резко шагнул в сторону и, грациозно двигаясь, исполнил несколько фирменных па. Длинные ноги скользили по асфальту, создавая иллюзию невесомости, и Пчёла, не удержавшись, коротко хохотнул. Веселье прервало неожиданное появление мальчишки на велосипеде, тощего, с взъерошенной шевелюрой, замызганной майкой и озарным взглядом:       — Сашка белов приехал! — Заметив старших, крикнул малец, надеясь на то, что с них причитается. Воздух сгустился. Секунды, наполненные недосказанностью, зависли между ними. Каждый понял смысл сказанного, но осознать его до конца ещё не успел. Существуют в мире вещи, которые не меняются со временем, не тускнеют и не выцветают, остаются такими же крепкими, как ржавые гаражные петли во дворе. Пацанская дружба — одна из них. с первого класса, с первых дворовых драк, с первых вылазок за гаражи, когда школа ещё не придавливала тоской, а квартиры были всего лишь местом, куда загоняли, чтобы пиздюки не мешались под ногами.       Их всегда было четверо —неразделимые, спаянные годами, единой улицей, одним двором. С первого класса, вместе пробивали себе дорогу в этом мире, где слабых раздавливали, а одиноких выжимали досуха.       Армия забрала белого на два года, и он исчез за пределами знакомых улиц, погружаясь в пекло, о котором не принято было говорить. Афганистан… Это ж не просто точка на карте, это мясорубка, откуда мало кто живым возвращался. Горы, жаркое небо, подорванные колонны, а в голове только одна мысль: не откинуть коньки. Пока саня воевал, жизнь здесь не стояла на месте. Пчёла с космосом занялись рэкетом: не от хорошей жизни, но иначе в городе выживать было сложно. Кто-то должен был решать вопросы с коммерсами, а у них это очень даже хорошо получалось.       Когда Вите было около семи лет, он стал невольным свидетелем сцены, которая навсегда врезалась ему в память: отец, измотанный до предела после тяжелейшей смены на заводе, с трудом передвигался по дому, держась за больную спину и сдержанно жалуясь на нарастающую боль, тогда как мать — уставшая ничуть не меньше — шепотом успокаивала его, повторяя, что всё это не напрасно, ведь у них есть единственный и любимый сын, которого нужно поставить на ноги и дать ему всё самое лучшее. Воспоминания на долгие годы остались внутри Виктора Пчёлкина и сформировали в нём одновременно глубокое чувство любви и благодарности к родителям, а также твёрдую уверенность в том, что повторять их путь он не станет. Юноша искренне ценил отца и мать — Павла Викторовича и Светлану Валентиновну, осознавая, сколь многим обязан им, особенно сейчас, когда сам имел возможность зарабатывать, пусть и без высшего образования: деньги шли — и немалые; он не жалел тратить их на родителей, помогая с бытом, лекарствами, покрывая все мелкие и крупные нужды семьи, потому что знал — они люди пожилые, а он у них ребёнок поздний. Однако, несмотря на привязанность и уважение, в нём крепко сидело убеждение: заводская жизнь — не для него. Он зарёкся, что не станет, как отец, тратить здоровье и силы на тяжёлый физический труд ради жалкого удовлетворения базовых потребностей. Лучше будет заниматься делами, возможно, не совсем законными, но зато позволит себе жить по-настоящему — свободно, на широкую ногу, с деньгами и дальнейшими перспективами — чем прозябать, экономя на каждом шагу и тревожась о том, хватит ли денег хотя бы на буханку хлеба.       Фил ушёл в спорт: бокс стал его спасением, единственной вещью, которая держала в рамках, не давая скатиться в ту же яму. Дружили они с пяти лет: их четвёрка с тех пор сама собой разделилась на два лагеря — хоть друзья и не любили заострять на этом внимание, всем было понятно, что Саша и Фил, ребята более надёжные и основательные, всегда держались друг друга, тогда как двое балбесов — Космос и Пчела — были неразлучны по-своему и проводили вместе больше времени, чем с остальными. Когда Валера узнал, чем именно они зарабатывают и какой конкретный бизнес приносит им столь ощутимые деньги, он попытался отговорить каждого, стараясь достучаться до рассудка и разума. Но что поделаешь — можно ли образумить отбитых романтиков улицы?       Жизнь развела их на два года, растянула в разные стороны, оставила в подвешенном состоянии; дым от последней сигареты, который кружит, но неизбежно оседает. Белый ушёл туда, откуда возвращаются с пустыми глазами и душой, где каждый день был выжжен жаром, а ночь приносила очередную порцию неопределённости. Но он вернулся.       Возвращение — это как… Это словно забытую мелодию снова услышать, в которой ноты чуть иначе звучат, но суть та же. Слова не нужны, жесты говорят больше. Хлопок по плечу, короткий взгляд, секундное молчание, наполненное всем тем, что было и что будет. Время разделило, но время же и соединило. Однажды данный долг дружбе не списывается, не растворяется в прошлом. Всё снова на своих местах, и что бы ни ждало их впереди, главное, они снова вместе. И этого достаточно, чтобы ночь стала длиннее, а утро — чуточку светлее.       Мелкий, почуяв удачный момент, тут же вытянул руку вперёд:       — Гони рубль! Рубль гони! — И наглые, скажешь тоже, нынче дети пошли — совершенно другие. Когда Витя был в его возрасте, он и подумать не смел, чтобы голос поднять или даже дышать в сторону старших без спроса — всё с почтением, всё с опаской. А тут, на тебе, малолетка не просто огрызается, а ещё и требует что-то.       Пчёла равнодушно извлёк из кармана урюк, лениво взвесил его в ладони, а затем, чуть наклонившись к пацану, протянул:       — На, за папу, за маму, за бабушку. — Мальчишка сжал кулак, глядя на фрукт с выражением глубочайшего презрения, но обладатель дурацкой кепки даже глазом не повёл. — Кушай.       — Гад ты, пчёла!       Витя медленно выдохнул, склонив голову набок, и бросил коротко:       — Потеряйся!

***

      Измотанный службой на афганской границе, парень переступил порог московского перрона и ощутил, как в венах затрепетала давно забытая меланхолия родного дома. Во взоре молодого сержанта мелькали ретроградные образы: две армейские собаки, павшие под огнём при охране пограничных столбов. Зато ему удалось обрести боевого товарища, Фарика Джураева, которого он вскоре назовет братом. Москва встречала Саньку гулом железных магистралей и тяжёлым ароматом воспоминаний. Сейчас белов идёт по извилистой дороге, прорезавшей бескрайнее поле, напевая с хрипотцой:       — Ленка, я иду! Почив два года в Афганистане, пришёл мой день — и я мать увидел, и дом родной! Свои девчонки, — на этом он запнулся: сзади бесшумно подкатил грузовик, тёмно-зелёный, цвета выцветшего хаки. Не раздумывая, юноша ловко запрыгнул в кузов, продолжая завывать. — Она смеётся… А там, как прежде, идёт война…       Сашка вытащил мятый «бонд» из внутреннего кармана старой куртки, закурил, вглядываясь в зыбкий горизонт, где плавились в мареве контуры родного государства. Транспорт тронулся, лениво урча, унося его всё ближе к знакомому району. Трясло конкретно, но даже кочки не помогали миновать назойливые мысли о прошлом. Отец умер очень рано, так что доля последующего воспитания выпала на Татьяну Николаевну. Она всегда переживала за единственного сына. Всю жизнь, сколько себя помнит, говорила — то шапку надень, то позавтракать не забудь, то не водись с ребятами этими. Но разве Сашка послушает? И без разницы, сколько ему лет было. Всё равно ж всё по-своему сделает!       Друзей у него много было, конечно, но вот троих опричников он на всю жизнь запомнит. Валерка Филатов, жаждущий ринга и недвижно верный своим клятвам; Витя Пчелкин, чья задорность разгоняла тяжесть будней и рижского; Кос, двухметровый балбес, но куда уж до сына профессора астрофизики простым советским гражданам.       А потом в голове вспыл образ Ленки Елисеевой… Два года назад Саня чётко заявил, мол, «женюсь!» Ведь она его первая, настоящая, светлая любовь. Он вспоминал о ней, даже когда засыпал на жёсткой армейской койке. Белый вернулся к девушке, неся сквозь годы и километры не только усталое тело, но и ту самую клятву, данную когда-то шёпотом, под светом фонаря у старого подъезда.

1987.

Девушка прикрыла рот тыльной стороной ладони, сдерживая предательски подступающие слёзы. Возлюбленный стоял на одном колене, сжимая в пальцах колечко — симпатичное, пусть и, скорее всего, недорогое: вряд ли у юного Сашки найдутся деньги на изделие из настоящего серебра или тем более золота.

— Саш… — растерянно выдохнула Елисеева, совсем не ожидая, что Белый решится сделать ей предложение прямо у подъезда, да ещё и под проливным дождём. Но, как ни странно, в эдакой спонтанности, в мокрых от ливня волосах и дрожащих руках с кольцом была своя особенная, искренняя романтика.

— Я тебе обещаю, родная, всё у нас будет, — горячо проговорил он, сжимая её ладони. — Ты только дождись… Я из армии вернусь, поступлю на вулканолога — и заживём мы с тобой, как мечтали.

— Я дождусь! — уверенно ответила Лена, всматриваясь в его глаза сквозь капли дождя. — Дождусь обязательно… хоть год, хоть два — ты только возвращайся.

      Он вернулся с чистыми руками, с верой в их общее будущее, с любовью, не потускневшей ни от времени, ни от боли. Белый не знал, что город давно начал жить по-другому. Не знал, что тёплые следы могут быть затоптаны чужими шагами. Он просто верил, и этой верой держался.       Уже через пару часов нога парня ступила в квартиру. Каждый шаг отдавался в груди странным эхом, и, не разуваясь, тот прошел вперёд по выцветшему ковру. Снял фуражку, давно выгоревшую на солнце, швырнув ее на старую тумбу. Затем остановился, вглядываясь в пространство, почти не узнавая его. Хоть всё оставалось стоять на своих местах, но отныне — будто бы приподнятое над реальностью тонкой пеленой забвения.       Татьяна Николаевна сидела в зале: глаза женщины уставились в экран телевизора, где беззвучно, в почти серых тонах, двигались военные колонны. Ей, наверное, было все равно, что это за армия и чей это флаг. Для неё каждый строй был отголоском одного и того же лица, но она ведь даже не подозревала, что сейчас это лицо стоит прямо за её спиной.       — Ма, ты так замок и не поменяла? — Белый сделал несколько шагов в ее сторону, но не спеша, опасаясь спугнуть зыбкую тень. — Разве так можно, а?       Белова-старшая обернулась настолько резко, словно ее выдернули из параллельной вселенной, и замерла на пару секунд — не от страха, нет; а от невозможности поверить: перед ней стоит единственный сын. Живой. Преодолев внутренний рубеж, она кинулась к нему, схватив за ворот.       — Саня! Санечка, родной мой! Сынок, как же ты… — Татьяна Николаевна прижалась, не разбирая собственных слов.       — Мам, ну всё, тише-тише. Одежда грязная, я пойду переоденусь. — Он очень крепко обнял её, а после покружил в воздухе, выслушивая просьбы «немедленно перестать.» Это напомнило Сашке детство, когда Татьяна Николаевна говорила успокоиться, а он всё никак не слушался.       Женщина, не отрываясь, уже смеясь и плача одновременно, перебивая саму себя, ответила:       — Ну что ты не позвонил? Я же ничего не приготовила!       По её убеждению, настойчиво засевшему в сознании, армейская пища была сродни испытанию на прочность организма, и потому женщина, с внутренней тревогой, граничащей с отчаянием, приступила к действу: неспешно и вдумчиво, будто каждое движение ножа по хрупким стеблям укропа должно было отразить её молчаливую заботу, невысказанную в письмах. Зелень, поддаваясь резу, источала терпкий аромат. Пальцы её, жилистые и умелые, двигались с отточенной автоматичностью, приобретённой за годы монотонного труда и необратимых утрат.       Пока саня чистил зубы, шум воды в раковине разбавлял тишину кухни, где единственным свидетельством присутствия жизни было слабое потрескивание старого холодильника. И вот, из-за приоткрытой двери ванной, в пространство наполнившееся запахом кинзы, донёсся его голос:       — Ма, а ты Елисееву давно видела?       Татьяна Николаевна впала в ступор. Душевное оцепенение охватило её, как стужа, когда резко открываешь окно в февральскую темень. Ох, да каждый второй житель района в курсе, что честь свою она не сберегла смолоду — вернее, не она. Эта бесстыжая Ленка Елисеева. А санька об этом не ведает, погружаясь в собственные иллюзии. Будто только что вынырнул из прошлого, где та ещё святой для него оставалась. Ох, дурной, влюблённый, бесконечно преданный — и тем невыносимо уязвимый.       Она не знает, что ответить. В голове её — месиво мыслей, сдобренных сожалением и обидой, многолетней усталостью и желанием защитить сына не только от внешнего зла, но и от неприглядной истины, в которой, увы, не всё было так, как ему бы хотелось.       Голос Белова вновь обращается к ней — чуть мягче. Сын уловил замешательство, но списал на рассеянность:       — А, мамуль? — Саня выходит из ванны с серым полотенцем на плече и, как бы между прочим, повторяет. — Я говорю, Елисеевы не переехали никуда? А то чёт я позвонил, их нету.       Татьяна Николаевна не отрывает взгляда от овощей, которые режет на досочке, что, словно реликвия, несёт в себе отпечаток утраченного времени. Досочку ей подарил Колька — нынче покойный отец Сашки, мужчина немногословный, но умеющий выбрать подарок с душой. Она отвечает сыну с тщательно завуалированной защитой от правды, которую он мог бы услышать, если бы был чуть настойчивее:       — Ну вот если бы ты мне позвонил, — произносит женщина с нарочитой бодростью, с той самой материнской резкостью, за которой прячется все остальное, — я бы тебе уже и пирожков самых разных напекла; и жаркое твое любимое приготовила. А сейчас, будешь, как беспризорник, яичницу есть.       На поставленный ранее вопрос она так и не ответила. Отвертелась. знает ведь, какая реакция будет. Уж больно санька вспыльчивый.       — Мамуль, я в армии гвозди переваривал, ну че ты говоришь?       — Ну, армия армией, а здесь дом.       А ведь все верно. Дом — это не пристанище, а первородная топография души, где в каждой щели присутствует родной слепок утраты и утешения. Стены не командуют: они помнят, впитывают, обволакивают. Армия, с её регламентированной жесткостью и стерильной обезличенностью, не даёт права на дрожь в голосе. А дом — даёт. Здесь допускается хрупкость, здесь можно быть небоеспособным, но всё равно любимым. Там, где казарма требует стойкости, дом позволяет истлевать и заново срастаться.

***

      Был бы Витя Пчёлкин волшебником — мигом бы наколдовал себе тачку: Вольво, а если уж по-крупному мечтать, то и БМВ не помешала бы. Но, увы, никакой он не волшебник, а всего лишь начинающий рэкетир, у которого в кармане — ветер, а из имущества — разве что перспектива когда-нибудь накопить на велосипед. Причём точно такой же, как у того мальчугана, которому он отдал горсть урюка в обмен на ценную новость о приезде Сани.       Линкольн уверенно мчал вперёд, лавируя между другими машинами по инициативе владельца, не особо заботившегося о правилах — Космос не признавал спокойной езды и уверенно «шашковал». Фил устроился на заднем сиденье, а вот Пчёлкин, разумеется, сел на переднее — привык занимать самые козырные места, никогда не отказывая себе в этом праве.       — Слышь, Пчёла, — не отрывая взора от дороги, бросил Холмогоров, — в прошлом месяце ребята с южной стороны заходили, с кем вы тогда сцепились. Они ж, вроде, назад до сих пор не откатились. Прессуем по старой схеме или пора по уму разуму решать?       — Разберёмся, — буркнул Пчёлкин, не отрывая взгляда от окна, явно не настроенный развивать тему рэкета.       Поначалу ему было невероятно тяжело: несмотря на репутацию и образ жизни, Витя оставался человеком с живым сердцем и способностью к сочувствию, и каждый раз, когда приходилось вымогать деньги у мелких торговцев, внутри что-то сжималось — совсем не хотелось отнимать последнее у тех, кто сам едва сводит концы с концами. Но, как ни крути, жизнь диктовала свои условия: нужно было выживать, на что-то есть, а в его положении других вариантов попросту не оставалось.       Жизнь редко оставляет выбор тем, кто однажды оступился — она требует, чтобы ты либо прогнулся, либо стал тем, кто гнёт других.