«𝟒». Первая встречная.

      — Пожалуйста, внимание: военнослужащий Александр Белов, просьба спуститься вниз — вас ожидают!       Громкоговоритель в руках космоса отработал своё. Звук разнёсся по двору, а пацаны стали радостно ликовать, ведь их блудный «брат» вернулся домой. Линкольн стоял у самого подъезда, на ровной линии с включённым двигателем. Приоткрытые окна тачки пропускали наружу тёплый воздух салона и ритм песни, которую сейчас абсолютно каждый знал наизусть. Она гремела на дискотеках, рвала динамики дешёвых колонок, срывала голос напрочь.

«Take my hand»

Возьми меня за руку

«Cause you are young!»

Потому что ты молод!

«You will always be so strong»

Ты всегда будешь таким сильным

«Hold on tight to your dreams, hold on»

Крепко держись за свои мечты, держись

«You are right»

Ты прав,

«Don't give up!»

Не сдавайся!

      Окно кухни распахнулось под лёгкий скрип петли, и Белов, опершись локтями о подоконник, показался в проёме. Лицо вынырнуло из полутени, освещённое тёплым светом лампочки за его спиной. Взгляд скользнул вниз, точно проверяя, всё ли на месте, все ли собрались, и не показалось ли ему, что время действительно остановилось. К счастью, это были вовсе не шутки-прибаутки воображения: Саню ждали его друзья. Ребята, которые ни разу не заканчивали общение, не исчезали, не забывали. Они отвечали даже на очень короткие письма и знали даты дословно, с точностью до часа.       — Мой народ! — Белов поднял правую руку вверх, а ладонь развернул наружу в приветствии. — Здарова, братья!       Снизу тут же донеслись весёлые, резвительные, срывающиеся на смех и командный тон, выкрики:       — Давай к нам!       — Я с поезда только!       — Подожди, а привальная? — Голубые омуты Пчёлкина ощутимо прищурились, и он, с явной досадой, продолжил кричать, не сдерживая нарастающее возмущение. – Ты чё нас, обидить хочешь? Фил, скажи ему!       Витя толкнул Валеру куда-то в область правого бока, подначивая незамедлительно вмешаться и тоже вправить мозги Белову.       — Сань, какой поезд? Мы тебя два года ждали!       Товарищи, не сбавляя натиска, продолжали подзадоривать Сашу, призывая его наконец спуститься вниз. Раздавались протяжные, резкие свисты и окрики, азартом нетерпеливым наполненные. А Холмогоров, охваченный порывом не то веселья, не то безрассудства, даже на капот массивного линкольна взгромоздился. Длинные ноги, схожие с неуклюжими рычагами, задвигались в ритме нелепого танца, а сам он, закинув голову к светлому небу, с воодушевлением затянул: «белые розы, белые розы...»       Но веселье Коса длилось недолго — Фил, не выказывая особого усилия, ловко сдёрнул товарища с капота одной рукой. «Товарищ», не успев увернуться, оступился и едва не рухнул лицом прямо в асфальт, выругавшись:       — Блять!       Сегодня, казалось, каждый невольно избрал Космоса в качестве универсальной груши для битья — мишени для мелких унижений и дружеской, но ощутимой травли. Пчёлкин с Валерой, не сговариваясь, поочерёдно начали отвешивать ему звонкие щелбаны, глумясь над давним спором, в котором чудовище космическое — проигравшим осталось.       — Надо говорить: честная давалка, — назидательно сказал белобрысый, ухмыляясь, и тут же отвесил Космосу ещё один смачный щелбан: так, что тот вздрогнул и отпрянул.

***

      — Да какой алкоголь? Сперва потрещим, потом по блядя... — Космос осёкся, уловив лениво поднимающийся снизу вверх взгляд Филатова, и если бы он продолжил реплику, за ней вылились бы последствия. Неминуемо. — по девушкам.       — Молодец! — Закручивая железную крышку дешёвого «жигулёвского», отозвался Фил.       Вите казалось, что позиция Валеры выбивается из элементарной логики — той, по которой он привык классифицировать женщин с юности, без сантиментов и полутонов. Для него мир всегда делился на два полюса: одни — целки, с характерной настороженностью в каждом взгляде, с отступом при любом проявлении мужского внимания. О чем здесь говорить, если эти недотроги на обычное «привет» не могли ответить без страха и презрения. Но на целок Пчёлкин внимания не обращал, особенно после окончания школы. Если в восьмом классе ему ещё казалось увлекательным и даже романтичным бегать за упрямой одноклассницей, стараясь добиться её расположения, то с возрастом это желание улетучилось. Теперь он видел в этом бессмысленную трату времени и сил: Пчёлкин с головой нырнул в бурную личную жизнь и довольно скоро обзавелся репутацией бабника. Может, это и не самый почётный, зато заслуженный титул. С девушками у него всё складывалось легко и быстро, без особых усилий с его стороны. За несколько лет у парня сформировалась репутация обаятельного ловеласа, к которому представительницы женского пола активно тянулись, несмотря на его откровенно легкомысленное отношение. Он умел красиво заливать: пообещать достать луну с неба, Москву всю объездить — заставив таким образом поверить дамочек в исключительность момента. Однако чувство вины за своё поведение он не испытывал, потому что жил по чёткому внутреннему принципу: никто никому ничего не обязан.       Существовали и те, кого без преувеличения можно было назвать блядями — женщины, давно потерявшие представление не только о приличиях, но и о собственном достоинстве; в их поведении не оставалось и следа стыда или попытки сохранить иллюзию недоступности: они не нуждались ни в сказках, ни в ласковых словах, ни в увёртках, которые обычно преподносятся в качестве «ухаживаний» для наивных, воспитанных в заботе и иллюзиях «домашних» принцесс. Эти женщины знали, чего хотят мужчины, и не скрывали, что готовы отдаваться за ничтожную цену — нередко речь шла буквально о таре дешёвого алкоголя, который становился для них своего рода валютой. Таких обычно звали на дачи, не заботясь о предлогах, потому что с ними не требовалось играть в любовь или даже элементарную симпатию: они приходили, выпивали и выполняли отведённую им роль, не задавая вопросов и не претендуя на большее, чем мимолётное внимание. Всё было предельно просто, бесстыдно и функционально.       Но самым худшим вариантом для натуры Пчёлкина, как он понял со временем, являлись девы, застрявшие в золотой середине между чётким «да» и уверенным «нет». Болтались в шатком равновесии, балансируя на стыке добродетели и разврата. Назвать их целомудренными монахинями язык не поворачивался, но и отнести к разряду дворовых шалав представлялось столь же неуместным. Напролом они не шли, в глаза вызывающей одеждой и пошлыми намёками не бросались, однако о скромности и принципе «береги честь смолоду» не имели ни малейшего представления, как бы ни старались создать вокруг себя иллюзию благопристойности. Разговаривали уверенно, с кокетством, нарочно расставляя акценты там, где следовало бы промолчать, и заранее очерчивали невидимые границы, за которые мужчинам лучше не соваться, если не хотят получить резкий отпор и выслушать цепочку язвительных замечаний. Позволяли себе вольности в движениях, легкие провокации во взгляде, полуулыбки. Сердце в такие моменты невольно замирало, а мозг уже строил кучу фантазий, но стоило парню сделать шаг навстречу, как всё рассыпалось под весом её дерзкого тона, раздражённого взора и отповеди: «лапы свои от меня убрал, придурок», «с дуба рухнул? с какого перепуга решил, что тебе что-то дозволено?», «болван самовлюблённый!»       Пчёлкина эта женственная двойственность с ума сводила — бесила до стиснутых челюстей, до кипения, в котором возбуждение неотвратимо перетекало в ярость. Он ощущал себя лишенным права, которое, по его глубоко укоренённому искаженному убеждению, с самого начала должно было принадлежать ему без лишних условий. Возбуждение плавно сменялось фрустрацией, порождая за собой чуть ли не животную жажду доминирования. Девицы, надо отдать им должное, играли на очень тонкой грани: с одной стороны, давали почувствовать себя обаятельным и желанным, с другой — больно тыкали в уязвимое место, мол, пока не соответствуешь их высоко поднятым стандартам, ты — ноль без палочки. Возбудим – но не дадим, как говорят в народе.       Ах да! Разумеется, по классике жанра, они ещё и в дружбу между мужчиной и женщиной свято верили. Неужели «это» — высший идеал общения, к которому стоит стремиться? Следуя такой логике, пацан, к которому барышня испытывала лишь теплую симпатию, вполне спокойно мог сойти за личного психолога. А что? Очень удобно! Секреты можно доверить, по душам поговорить, в плечо поплакаться, с головы до пят обсудить новоиспечённых ухажёров и, в конце концов, попросить дельный совет насчёт бывших. Но реальность была далека от их наивных представлений, ведь мужчина, особенно если он хотя бы отдалённо заинтересован в женщине, на самом деле никогда не воспринимает её за обычную подругу.       Да, может подыгрывать, плясать под её дудку, делать вид, что искренне вовлечён в обсуждение переживаний, связанных с другими парнями, притворяться внимательным слушателем и якобы бескорыстным приятелем, но в глубине души у него всегда тлеет то самое романтическое влечение, которое день ото дня становится всё труднее скрывать и контролировать. И если однажды он всё-таки переступит через тонкую черту, которую закадычному другу переходить вроде как не положено, — сказав, что больше не может жить так, что устал притворяться и на самом деле хочет от неё большего, то та, округлив глаза по пять копеек, изобразит крайнюю степень удивления:

«А я думала, что мы просто друзья»…

      И она обязательно начнёт сыпать вопросами идиотскими, дескать, «почему ты мне раньше ничего не сказал?». Да потому, милая, что весь этот период он момент подходящий выжидал: сдерживал собственные чувства, лелея наивную, но упорную надежду, что когда-то она сумеет рассмотреть в нём не только друга, а мужчину, по-настоящему её достойного.       Пчёлкин, уязвленный такими девчонками, чьи желания метались, словно бабочки в ветреный день, поклялся себе, что больше никогда не станет тратить время на погоню за призрачными идеалами.

***

      На удивление, за всё время эксплуатации автомобиля под номером «0101MK» инспекторы дорожно-патрульной службы ни разу не остановили линкольн, несмотря на периодически допускаемые нарушения правил дорожного движения. Им простительно — ведь друзья не виделись целых два года, а это ни много ни мало 730 дней, или 1 051 200 минут, или целых 63 072 000 секунд, наполненных ожиданием, воспоминаниями и надеждой.       То, что они подрезали другие автомобили и чуть не столкнулись со светофором, представляется пустяком по сравнению с тем, что, когда за окнами стремительно проносились зелёные ели, неизменно сохраняющие один и тот же цвет как зимой, так и летом, ребята прибыли на свою излюбленную локацию — Воробьёвы горы, где произошло много чего интересного. Это живописное место, расположенное на юго-западе Москвы, занимает высокий правый берег реки, покрытый обширным лесопарком. Во-первых, молодые люди, выбравшись из тачки, решили предаться воспоминаниям о беззаботной юности, когда главной проблемой было лишь убедить тётю Галю продать им сигареты без лишних вопросов. Поддавшись порыву, они начали дурачиться, словно снова стали подростками, и выстроились на импровизированной стартовой линии, проведённой мелом прямо на асфальте.       — Меня, меня подождите! — Раздался громкий бас Космоса, запыхавшегося и выбегающего из-за угла. Выкрик пронёсся над улицей, подхватывая общий азарт.       Во-вторых, суть происходящего заключалась вовсе не в стремлении победить друг друга, а скорее в проверке на ловкость и удачу: смогут ли они добежать до обозначенной точки, не угодив под колёса тяжёлого "Линкольна", который Холмогоров вдруг завёл и направил прямо на них, превратив обычную шалость в игру с элементами опасности.       — Железное чудовище против Космосилы и его друзей!       В-третьих, Витя, не видя смысла в излишнем старании ради мнимой победы, ловко запрыгнул на капот автомобиля, избавив себя от необходимости бежать вместе со всеми. Валера с Саней, как повторюши-хрюши, не задумываясь, последовали его примеру. Бедная машина была вынуждена стойко выдерживать сразу три мужские туши. И только один — уважаемый, он же сын профессора астрофизики — продолжал нелепо бегать по периметру, переступая с правой ноги на левую, чем вызывал громкий, искренний смех у всей компании.       Вдоволь наигравшись и набесившись, все ребята расселись по бортикам, пытаясь перевести дух и отдышаться, — все, кроме Сани. Он один остался в стороне, забравшись на дерево, откуда с трогательной сосредоточенностью и затаённой нежностью всматривался в кору, на которой были выцарапаны очень значимые для него буквы: «С + Л». Парень скучал по Елисеевой — по её голосу, прикосновениям, по особому ощущению, которое только рядом с ней бывало. И в глубине души Белов был уверен: где бы Ленка сейчас ни была, она помнит, ждёт и, стоит ему появиться, с готовностью бросится в его объятия, как будто и вовсе разлуки не существовало.       — Сань, а чё ты там делал-то, а? — с усмешкой бросил Пчёлкин, наблюдая, как Белый неспешно спускается с ветвистой махины.       — Да яйца он там откладывал! — не упустил момента вставить Фил.       Следующей темой для разговора стала байка о том, как Саша однажды захотел сигануть с трамплина в коньках. Белый тут же начал отнекиваться и уверять, что ничего подобного не было, но друзья, не сговариваясь, хором с весёлым шумом закричали, что всё именно так и было — ведь тогда как раз Рыжего за коньками и отправили. Сержант-Белов, усмехнувшись, сказал, что, может, в армии ему и пытались мозги промыть, но не до такой уж степени. По кругу раздалось дружное чоканье пивных бутылок.       — Ты скажи, чё дальше делать думаешь? — по-дружески положив руку ему на плечо, с лёгкой улыбкой спросил Космос.       — Ну, я думаю так: месяца три пошарачу, потом в горный институт, — совершенно серьёзно выдал Саня.       Не выдержав, все дружно прыснули от смеха, а Холмогоров аж рот распахнул шире всех, своим ушам не веря.       — Чё вы? Вулканы изучать! Я в армии всю библиотеку по геологии перелопатил, — с полной искренностью сказал Белый, совершенно не понимая, что именно вызвало такую реакцию.       С детства он мечтал стать вулканологом; в этом была какая-то необъяснимая романтика: стоять на краю кратера, чувствовать живое дыхание земли, разгадывать тайны подземных глубин. Да и плюсов у этой профессии, как он считал, немало: командировки в экзотические страны, научная работа, слава, ну и, конечно, возможность в любой момент сказать: «извините, не могу — я на вулкане отдыхаю».       — Я вижу, ты, Саня, совсем там от жизни отстал, — с полунасмешкой протянул Космос, глядя на него со смесью удивления и иронии.       — Ты меня поучи щас, да, — не остался в долгу Саня, бросив в его сторону игриво-угрожающий взгляд.       Холмогоров, не удержавшись, встряхнул его за плечо сильнее, а Белов в ответ с нарочитой обидой протянул:       — Руки прочь!       — Ну какие книги, ты скажи! Вот я, Космос, сын профессора астрофизики, — с преувеличенной важностью заявил тот, выставив грудь вперёд.       — Не может быть! — раздалась свежая порция смеха, накрывшая всех без исключения.       — Да хорош, ну, слушай! — всё ещё улыбаясь, продолжал Космос. — Вот я тебя спрашиваю, что сегодня в жизни самое главное?       — Скажешь бабки — получишь в лоб щас.       Саня чуть привстал, но в ответ только хмыкнул. А Холмогоров, не теряя своей фирменной полуулыбки, медленно отвёл взор в сторону: профиль его остался отчётливо виден. И тут, резко повернувшись лицом к Сане, почти вплотную, он вытащил из-за пояса пистолет, и с резко посерьёзневшим лицом, глядя прямо в глаза, отчеканил:       — А вот, что сегодня самое главное.       — Никогда не наводи оружие на человека!       — А ты говоришь «библиотека», — сморщился Кос, искренне не веря, что его закадычный друг, совсем недавно вернувшийся с Афгана, может всерьёз выбрать путь спокойной, безопасной жизни; поступить в горный институт и, как самая настоящая заучка, сидеть над учебниками, штудируя информацию о вулканах и прочей, как ему казалось, бессмысленной ерунде. Куда правильнее и честнее оставаться рядом с пацанами: идти по проверенным, хоть и нелегальным, но понятным дорогам.       — Я щас здесь заколачиваю столько, сколько мой папаша в месяц на фабрике. Нахрена мне институт? — С явным удовлетворением делился своими финансовыми успехами Пчёлкин. Он нисколько не сожалел о том, что не поступил в училище, более того — даже не пытался. Когда его решение дошло до родителей и прочих домочадцев, те только за головы хватались:

«Витюша, разве так можно?», «Подумай о будущем», «Сгинешь ведь под забором…».

      Но тревожные увещевания старшего поколения совершенно не трогали Витюшу: он жил сегодняшним днём и с удовольствием наблюдал, как деньги текут к нему рекой, в то время как пламенные наставники продолжали прозябать в нищете.       — По воровской пошли, что ли? — Белый задал очевидный вопрос. На складе за двадцатку в час таких бабок не поднимешь — масштаб иной.       — Да по воровской, да не по воровской, Саня, — Холмогоров пытался достучаться до Белова, стараясь втянуть его в дело. — Послушай меня, на Рижском сейчас такое творится — пацаны со всего города съезжаются, лохов бомбят, разборки ведут, мы с Пчёлой — он метнул короткий взгляд на Витю, — Пчёла,       — Да, — спокойно подтвердил Витя, не отрываясь от пересчёта купюр, которых в его руках было немало.       — Там совсем не последние люди. Подключайся! — Космос с нажимом хлопнул Сашу в грудную клетку, подталкивая к решению.       — Да ну вас, — выражение лица сержанта-Белова заметно смягчилось — прежнего осуждения в нём больше не читалось.       — Фила вон тоже подтянется, — заверил Холмогоров, явно поторопившись с выводами: Валера не привык слепо идти за толпой и всегда думал своим умом, а не чужим.       — Ты про Фила-то не говори, я ещё ничего не решил.       — Не, ну мы будем самой центровой бригадой, а! — сияя, воскликнул долговязый, сжав кулак. Космос мысленно просчитывал пару шагов вперёд — реалистом он не был, зато впечатлялся на раз.       — Сань, на, возьми; возьми на время, — Пчёлкин протянул Белову несколько купюр, укрепляя тем самым его уверенность в том, что рэкет — по-настоящему прибыльное и рабочее занятие.       Однако наличные средства, изначально предназначенные для военнослужащего, недавно вернувшегося из Афганистана, весьма ловко и стремительно перехватил Филатов, незамедлительно устремившись в противоположную сторону. Виктор, обладающий отличной реакцией, мгновенно бросился в погоню, намереваясь вернуть украденное и восстановить нарушенный порядок. Он передал эти деньги Белому не из доброй воли, а с чётко продуманной целью — втянуть его в опасное и противозаконное дело, требующее полного соучастия. Что касается Фила, ему придётся довольствоваться малым, раз уж он сам до сих пор не определился со своей позицией и продолжает колебаться.       — Всё, братцы, поехали, мне к Елисеевой надо, — произнёс Саша, наблюдая с легкой усмешкой за двумя недотёпами, которые в шутливой борьбе пытались поделить деньги. Несмотря на внешнюю невозмутимость, он действительно скучал по девушке и спешил к ней с искренним нетерпением.       — Подожди, подожди, дядя, ну куда? Нас такие козы ждут! Симпатичные, одна другой краше! — не унимался Космос, тараторя. Чем дольше он пытался отговорить друга от поездки к Елисеевой, тем явственнее становилось, что дело тут нечисто — слишком уж он усердно затягивал момент расставания.       — Эти симпотные — завтра. Давайте, всё потом. Я ещё к Ленке должен заехать, — твёрдо отрезал Белов, не поддаваясь на уговоры, — я соскучился, ребят.       Холмогоров, ещё секунду назад сиявший беспечной весёлостью, умудрился одним лишь взглядом и переменой осанки соскользнуть в состояние деловой сосредоточенности. Вокруг чё, мгновенно выключили весь шум и оставили лишь его и собеседника в узком коридоре тишины? Он задержал дыхание.       — Ладно, ладно, подожди. Поговорить надо.       У будущего вулканолога раздражение и недоумение смешались в одну упрямую гримасу. Господи, ну какие ещё разговоры, если там его уже ждёт Ленка, и каждая лишняя секунда только отдаляет от неё?       — Чего такое? — сдержанно бросил он, стараясь не показать, как внутренне торопится.       Космос ответил не сразу. Он поднял брови и чуть замялся, прикидывая, с какой стороны лучше зайти к неприятной теме.       — Ну, во-первых, они переехали, — сообщил он, понизив голос.       — Да ты чё? — Белый нахмурился, — А я звонил... куда?       — Не знаю, — Холмогоров развёл руками, давая понять, что этот пункт не стоит сейчас разжёвывать. — Это не главное. В общем… только ты не злись, ладно? Я тебе правду скажу.       Неуклюжая фигура вдруг оживилась: плечи расправились, в глазах мелькнула искра, которая всегда предшествовала резким откровениям.       — Ну, говори, чё. — холодно сказал второй, чувствуя, что ничего хорошего сейчас не услышит.       Долговязый на мгновение смолк, глядя прямо в знакомый цвет радужек. Он же сейчас срежет острым словом всю ткань разговора:       — Ну, короче, она — шлюха.       Поскольку Космос расположился на самом краю бортика, его огромные ступни в тяжёлых кожаных ботинках нелепо задрались кверху, образуя картину, больше подходящую для фарса, нежели для серьёзного разговора. В следующую секунду он покатился вниз, потеряв равновесие, потому что Белов, чёрт бы его побрал, решил, что ударить сына уважаемого профессора астрофизики — самая блестящая мысль, на кою он способен. А всё лишь потому, что тот, по своей прямоте простодушной, озвучил правду. Конечно, можно было бы выразиться мягче и назвать Ленку Елисееву, например, «девушкой с сомнительной репутацией», но суть от этого не менялась.       Пчёлкин и Филатов, метнув взгляды одновременно, сработав по невидимому сигналу, рванули разнимать приятелей, которые уже катились по склону, цепляясь друг за друга, но с совершенно разным выражением лиц. Холмогоров лыбился, не понимая, за что на него обрушился поток агрессии. Как там... гонцу, принесшему дурную весть, голову отрубать не полагается?       Саня, выкрикивая что-то зло и рвано, тащил его за собой, даже не думая останавливаться. Витя успел ухватить Космоса и оттащить его в сторону, а Фил — вцепился в Белова, придерживая за плечи. И вновь, как это часто бывало, компания невольно распалась на две негласные пары, каждая из которых знала, кому именно полагалось удерживать. И кого.       Иногда правда, даже сказанная без злого умысла, становится искрой, от которой вспыхивает костёр чужой ярости. И чем чище намерения того, кто её произнёс, тем охотнее на него обрушиваются удары — ведь проще обвинить свидетеля, чем признать собственную боль. Тогда в чём сила, брат?       Вот и Пчёла не понимал, в чём вообще заключается сила, если широко на это смотреть. А если проще, то сейчас, например, его подпитывала пачка сигарет «Camel» в кармане. Шагая рядом с двухметровым, гибким, как шланг, Космосом, Витя краем уха выслушивал его бесконечное нытьё о том, что Саня окончательно поехал головой, если, вместо того чтобы держаться за свою женщину, лезет в драку с друзьями детства.       — Ну ты понимаешь, Пчёл, это ж вообще ненормально! — возмущался Космос, размахивая длинными руками. — Она ж сама того… ну, ты понял… а тут бац — и на меня!       — Ага, — коротко отозвался, даже не повернув головы.       — И ведь я ему ничего такого не сказал, только правду! Ты хоть скажи, что перегнул он, а?       — Да, дела, — лениво бросил Витя и закурил, давая понять, что разговор для него закончился ещё до того, как начался.       Поговорив о всяком, ни к чему не обязывающем, и докурив последнюю уцелевшую сигарету, Пчёлкин решил, что неплохо бы заглянуть в подвернувшийся по пути магазин. Едва переступив порог, он уловил доносящиеся из глубины женские голоса, среди которых неожиданно прорезался знакомый тембр тёти Гали:

«Да вы... Да я... Да кто за всё это платить будет?!»

      Опа. Похоже, барышни оказались в ситуации, мягко говоря, неловкой. Заинтригованный, Пчёлкин прошёл дальше, и взору его предстали две весьма симпатичные дамы, выглядевшие так, будто их только что застали врасплох.       — Не переживайте, мы за девчонок заплатим, не обеднеем. — Приподняв уголок пухлых губ в наглой улыбке, крикнул «неравнодушный».       Как удивительно быстро способны меняться женщины в своём поведении. Тётя Галя, заметив юношей, которым ещё с их четырнадцати лет продавала сигареты за красивые глазки, буквально расцвела, в широкой и тёплой улыбке расплывшись.       — Витюша, Космос… Как же хорошо, что вы ко мне заглянули, — не удержавшись, добавила с едкой усмешкой: — А то ведь мало теперь среди таких дур размалёванных, — при этих словах кассирша метнула убийственный взор в сторону Василисы и Сашки, — по-настоящему хороших ребят осталось.       «Витюша», оставаясь внешне таким же невозмутимым, по-своему, всё же невольно отметил каждую деталь происходящего. Две «размалёванные дуры», как уже успела окрестить девушек тётя Галя, на самом деле совсем не выглядили одинаково. Холмогоров, конечно, времени зря не теряя, уже перемкнулся на блондинку. В том, как он на неё поглядывал, проскальзывало нечто притянутое к воспоминаниям — но это возникало на периферии внимания. Чуть позже Виктор обязательно поинтересуется у своего приятеля, не пересекались ли они между собой прежде.       Пчёлкин стоял, намертво вцепившись вниманием в слова тёти Гали, и пытался изо всех сил сосредоточиться на сути происходящего. Кассирша, возмущённо жестикулируя, жаловалась на двух балбесок, которые ухитрились разбить банку маринованных помидоров у прилавка. Он заставлял себя слушать: отмечал интонации, раздражённые вздохи, слова, что срывались в театральный возглас возмущения. Всё должно было быть просто — оценить ситуацию, понять, что за конфликт, и уже решать, как вмешаться.

Вновь нам солжёт общая история масс.

      Но интерес, предательски и без разрешения, снова и снова ускользал. Он прочно тянулся туда, где стояла вторая — миниатюрная девушка с пшеничными волосами и глазами-хамелеонами. Она не пыталась что-то объяснять или оправдываться, лишь наблюдала за этой сценой, гордо приподняв подбородок.

Общая история нас, это пьяные вопли в ногах

      Проверяла, наверное, кто осмелиться встать на её сторону.

А всё, что есть у меня — смелость в карманах пустых

      Да чё эта Галька на них бочку катит? Не была она пустой, не была дурой.

Открытку строчек простых — я подарю тебе навсегда.

      Нет, вернее, дурачиться она, может, и любила, но дурой точно не была.

Первая встречная, люби меня вечно

Люби меня вечно, люби меня вечно

      Витя внутренне с досадой одёргивал себя: сейчас не время. Да и место, чего уж юлить, тоже не то. Вот взять его родителей — Павла Викторовича и Светлану Валентиновну: познакомились они на сельской ярмарке вскоре после войны, среди прилавков, да дымящихся самоваров. Знакомство будущих супругов, может, и не всем показалось бы романтичным — на послевоенной пристани, — но даже в этом чувствовалась атмосфера какая-то, там, бла-бла-бла... Все дела... А он, значил, удумал пялиться на симпатичную девчонку в полуразваленном магазине, со времён, похоже, Сталина, блядь.       Но чем сильнее он старался вернуть мысли к сути конфликта, тем яснее понимал, что дело вовсе не в помидорах этих консервированных. Ой, маринованных. Не суть! Его притягивало что-то в её облике — лёгкость, за которой угадывалась упругая пружина характера, и спокойная уверенность, которую она даже не пыталась демонстрировать. В один момент признался себе Виктор: сколько бы ни делал вид, что поглощён разбором ситуации, взгляд всё равно будет возвращаться к ней.

Первая встречная, люби меня вечно

Люби меня вечно, люби.

      Наконец, очухался Виктор от вязкой, тяжелой дремоты, в которой мысли лениво путались между собой, словно провода в старом распределительном щитке: (платить-то за разбитую приглянувшейся ему девчонкой банку маринованных помидоров надо было), и, чуть поморщившись, вытащил он из потертого кожаного кошелька несколько халатно валявшихся там купюр. Купюры были плотные: с гербом Советского Союза, множеством мелких узоров и строгим портретом Ленина, который, конечно же, числился главным изображением на московских банкнотах.       Такие баблища редко оказываются в кошельке случайно. Как это с перспективным рэкетиром иногда бывало, память вдруг без всякого приглашения подсунула неприятно ясную картинку того, каким именно образом вот эта вот тяжелая, приятно шуршащая котлета денег перекочевала к нему в карман.

Днями ранее…

      Вместе с довольным обладателем «Линкольна», шагавшим рядом, Витя направился к знакомому прилавку в дальнем ряду Рижского рынка. Под выцветшим брезентовым навесом стояла небольшая, бойкая лавка «Балтийская рыба», принадлежавшая круглолицему мужику по имени Аркадий Соломонович, торговавшему копчёной скумбрией, сельдью в жестяных бочках и редкой по тем временам прибалтийской килькой, которую он каким-то загадочным образом умудрялся доставать в количествах, вызывавших у соседних продавцов одновременно зависть и подозрение.       У прилавка Пчёла остановился так, что можно было подумать, мол, заглянул он сюда лишь из праздного любопытства. Парень наклонился к витрине, рассматривая рыбу с видом человека, которому действительно неожиданно взбрело в башку прикупить что-нибудь к ужину, и лишь затем, подняв глаза на Аркадия Соломоновича, он произнёс завораживающим, ласковым тоном, от которого у собеседников почему-то неизменно возникало желание соглашаться на всё про всё:       — Ну что, радушный Аркадий Соломонович… торговля, гляжу, вовсю идёт. Люди рыбку активно разбирают. Могу их понять, свежак у вас.       Продавец нервно вытер руки о запачканный фартук, стараясь выглядеть бодро, хотя в глазах его мелькнула знакомая тень беспокойства, которая появлялась всякий раз, когда разговор заходил далеко не о скумбрии, а о расценках на сегодняшний рабочий день.       — Да так… потихоньку. Сами понимаете, ребятки, времена какие…       Пчёлкин хитро улыбнулся, разделяя эту житейскую философию, и, не повышая голоса, продолжил:       — Вот именно. Времена такие, что всякое бывает. Народ разный по рынку ходит… сегодня торгуете спокойно, а завтра кто-нибудь из особо выделяющихся решит, что твоя лавка, Аркадий Соломонович, ему больше по душе приходится.       Витя буднично положил на край прилавка шелестящие бумажки, создавая впечатление, что расплачивается за пару килограммов рыбы, хотя на самом деле этим жестом он без лишних слов обозначал специфическую сумму, которую должен был отдать уже не он, а должны были отдать ему.       — Но тебе, Аркадий Соломонович, повезло. Мы с Космосом как раз и следим за тем, чтобы всякие умники тут порядок не нарушали. Чтобы люди работали спокойно, без нервов, сечёшь?       Космос в этот момент лениво прислонился плечом к деревянной стойке, приглядываясь к соседним рядам.       — Поэтому всё как обычно, — мягко добавил белобрысый. — Небольшая доля за спокойную торговлю. Чтоб никто лишний раз не беспокоил.       Аркадий Соломонович тяжело вздохнул, быстро оглянулся по сторонам, после чего молча отсчитал из кассы нужную сумму и аккуратно подвинул её к краю прилавка. Пчёла с большим удовольствием забрал деньги, снова сложил их в кошелёк и, уже собираясь уходить, добродушно кивнул на бочку с сельдью.       — Кстати, да… килька у тебя сегодня правда хорошая. Оставь пару банок, вечером заберу. Хоть матушку порадую.       Поставив огорошенного Аркадия Соломоновича перед таким вот приятным фактом, он вместе с Холмогоровым двинулся дальше по шумным рядам Рижского рынка. Под серым московским небом конца восьмидесятых продолжалась обычная, чутка нервная, что правда, но по-своему устойчивая жизнь.       Глаза тёть Гали стали огромными, когда Витя протянул ей деньги за товар, однако в следующий же миг она успела заметить в его кошельке всё, что у него было — всю сумму целиком, и губы её дёрнулись в жадной улыбке.       — Вот молодцы, ребята, низкий вам поклон!       — Мы пойдём тогда, да? — Космос сразу оживился: стоять, как бревно, посреди так называемой «торговой точки» ему надоело. — Как говорится, раз товар оплачен, значит, все довольны, никто никому ничего не должен… почти честная сделка получается.       Компания двинулась на улицу: Василиса с Сашкой шли впереди, а их «спасители» — чуть позади. И, разумеется, один из них — Пчёлкин — не упускал возможности украдкой задержать взгляд на идеальной, пропорциональной фигуре Зайцевой: поднимаясь по ступеням, она невольно, без всякого умысла, покачивала бёдрами: в естественном движении женского тела было куда больше притягательности, чем в любой нарочитой игре.       Свежий майский воздух настиг их сразу за дверями, обволакивая лёгкой прохладой и запахом пыли, нагретой за день. Пачки с сигаретами одна за другой зашуршали в руках по негласной команде. Василиса, не долго думая, стащила у подруги сигарету из только что вскрытой пачки «Camel», на которой красовался легендарный верблюд — Старый Джо, но, уже поднеся её к губам, девушка не обнаружила рядом зажигалки. Впрочем, Витя, всё это время намерено следивший за её движениями, своего шанса не упустил и оказался рядом ровно в тот момент, когда это было нужно. Девчонка, в свою очередь, слегка подалась вперёд, обхватив сигарету губами, и чуть насмешливо взглянула на него снизу вверх — из-под полуопущеных ресниц. Сидя на бордюре, она, очевидно, была ниже, а он, наклонившись к ней, нависал сверху, в этой позе действительно чем-то напоминая хищника, выжидающего удобный момент.       Пчёла щёлкнул своей серебристой бензиновой зажигалкой, которую особенно ценил, потому как когда-то получил личную вещь в подарок от одного хорошего знакомого, — и, прикрыв огонёк ладонью от ветра, уже собирался поднести пламя к кончику сигареты, но в этот момент его отвлёк громкий бас друга: