«𝟑». Первая встречная

      Даже самый обычный день несёт в себе напряжение, от которого никуда не деться – оно прячется в деталях: в еле заметном вздохе, который по необъяснимой причине раздражает слишком сильно. В короткой фразе, которая может перечеркнуть весь твой план, даже если ты репетировал его мысленно раз десять.       Бывает, сидишь себе с тетрадкой на коленях, вполглаза перечитываешь задачку, делаешь вид, что вникаешь, а на самом деле уже давно ни о чём не думаешь. Девчонка заснула под щебет, наверное, синиц. Такой ровный, прерывистый, убаюкивающий. Вот они! Самые настоящие виновники того, что она погрузилась в мир грёз, а очухалась только ближе к вечеру.       Волосы предательски спутались узелками, подобно мелким обидам, что копились неделями. На расчёсывание Зайцева решилась не сразу, ибо знала заранее: изматывающий процесс займет много времени. Тонкие пальчики, осторожно пробираясь сквозь спутанные локоны, застревали, вынимаясь с усилием. В ход пошла пластмассовая расческа — она осторожно вела ею сверху вниз, дабы не повредить пряди.       В детстве волосы Василисы были тем самым редким, ускользающим блондом — натуральным, детским, с теплом и светом раннего утра. Парикмахеры в дорогих салонах годами пытались воссоздать этот оттенок, но безуспешно: тот либо уходил в желтизну, либо в холод. У Зайцевой же он просто был с рождения, детский, нежный, будто сотканный из тонкой пряжи солнца. После достижения двенадцати лет, цвет начал меняться. Стал каким-то светло-пшеничным, ровным и степенным, сохранив в себе лишь отголосок прежнего сияния. И всё же были у неё союзники — солнце и ветер. Весной и летом под их нажимом волосы опять выцветали до прежнего блеска, выгорали неравномерно, живо возвращая ей заветный оттенок блонда, который полагался по праву.       Он возвращается с каждым тёплым сезоном, как память о детстве, которую ничем не вытравить.       Входная дверь хлопнула с хрестоматийным звуком. Обычно с таким закрываются врата в ад. Василиса вздрогнула, не столько от испуга, сколько по привычке — организм её был обучен реагировать на каждый папин приход, словно собака павлова, только вместо слюны у неё включалась рефлекторная тревожность. Отец вернулся с работы, кто же ещё. Не святой же дух, в самом деле. Теперь надо выйти в коридор, изобразить приветствие и не психануть. Каждое «привет, пап» — это формула мира в семье Зайцевых, но если интонация окажется неправильной, случится ядерный конфликт на локальном уровне.       Стрелка часов зависла на шестёрке. Значит, приговор подписан: семейный ужин.       Семейный ужин в их доме — не трапеза, а священнодействие. Ритуал, которому позавидовал бы любой тоталитарный культ: вы должны явиться вовремя, сесть ровно, есть молча, но с выражением радости и благодарности на лице. И ни в коем случае – ни в коем случае! – не смей ковыряться в тарелке, дышать слишком громко или, упаси боже, отказаться от компота.       Для девчонки это была самая настоящая пытка с ложкой в главной роли. Ну невозможно же, черт подери, съесть котлету, когда напротив тебя сидит целое жюри, оценивающее, насколько глубоко ты её прожевала. Ты не ешь – ты сдаёшь экзамен по смирению. Сколько раз она говорила матери: ну можно же просто поесть у себя в комнате. Тем более, у нее даже личный стол имеется. Под нормальным светом и обстановкой, где не мигает люстра, а папа не испускает тяжёлых вздохов каждый раз, когда она кладёт нож не под тем углом. Где тебя никто не разглядывает, как новый вид грызунов. Но Алёна Егоровна крутит свою любимую пластинку, которой отдает особое предпочтение уже лет восемь. «У нас так принято,» «кушать садимся все вместе, без всяких возражений,» «ты же знаешь, что для папы это важно.»       Конечно! Папа так любит, папа по-другому не желает, для папы это важно. А Василису — кто-то вообще спрашивал? Или мы живём по логике: один — голос, остальные — эхо? Увы и ах, но в этой квартире ее хотелки имели вес разве что в граммах, и то, если в весах отсутствовали папины килограммы.       — Вась, садись! Ужин готов! — Раздался из кашеварни голос, в котором, как всегда, смешались забота, усталость и эта странная школьная интонация. Мама опять на собрании и обращается к классу в роли руководителя?       Девчонка выдохнула, как перед прыжком в ледяную воду, и вышла из своей комнаты. Первым, что она увидела — спину отца, массивную, схожую с чугунным памятником. Мама, разумеется, суетилась неподалёку, раскладывая вилки и равняя салфетки. Опять это полотенце у неё в руках... Хоть в гроб клади с ним, ей-богу.       Подойдя ближе и собрав в себе всё миролюбие планеты, Василиса выдавила привычное:       — Привет, пап.       Статный мужчина поднял голову ровно на секунду. Он штрихкод на упаковке считывал, а не на родную дочь глядел, походу.       — Здравствуй, Василиса. — Ух, как официально. Для полного эффекта не хватило только «разрешаю присесть».       Её отец, Ярослав Алексеевич, был ментом. Да, именно так: не офицером, не служащим, а ментом. С резкими принципами и рубленой речью, всегда с раздражающей тенью подозрения в 6/голубых омутах. Собеседник пока что ничего ещё не сказал, а он уже считает, что тот где-то соврал. Как они с мамой вообще сошлись — загадка. Люди из разных миров, которых объединял разве что выбор максимально типичных профессий.       Если верить словам отца, то уже с пятнадцати лет он точно знал, кем хочет стать в будущем — в то время он был, между прочим, на год моложе своей дочери, которая сейчас испытывает замешательство и никак не может определиться с собственным направлением, не понимая, чего именно желает и в каком направлении продолжать своё обучение. Ярослав Алексеевич мечтал быть полезным для общества, служить стране и избрал путь милиционера, стремясь посвятить себя делу, которое, с его точки зрения, действительно имело значение.       В то же время мама, Алёна Егоровна, всегда опиралась в выборе жизненного пути на внутренние ощущения и говорила дочери, что не стоит подбирать себе направление, опираясь исключительно на чужие ожидания или на абстрактную пользу, особенно если это направление представляется чрезмерно обременительным или далёким от собственных интересов. Она всегда настаивала на том, что идти нужно туда, где душа расцветает. Где по-настоящему интересно. С ранних лет Алёна Егоровна испытывала любовь к детям, а также питала глубокую привязанность к русскому языку и литературе: в этом её во многом сформировала бабушка — Клавдия Семёновна, которая читала ей сказки перед сном и рассказывала о великих поэтах, оставивших неизгладимый след в культурном и духовном наследии страны. Именно поэтому сегодня мама работает в обычной школе, отдавая тепло и знания маленьким ученикам, стремясь передать им ту же любовь к слову, которую когда-то привили ей. Но факт оставался фактом: исключительно Алёна Егоровна могла утихомирить вспыльчивость супруга одним-единственным «Ярик!»       На ужин сегодня — курица и пюре, классика жанра. Даже мама села за стол, что само по себе было явлением редким и подозрительным. Тишина сгущалась, как кисель из советской столовки.       — Кстати, Вась, ты чего так долго в комнате валялась? За это время уроки давно можно было сделать, а потом пойти прогуляться. Свежий воздух, между прочим, никто не отменял. Ты бы хоть сходила, на клумбы мои посмотрела! Так красиво распустились. — Первой тишину решилась нарушить мама, выбрав не самые подходящие темы, которые ещё и никак друг с другом не сочетались.       Василиса сжала вилку, собираясь вскрыть ею не курицу, а портал в другое измерение, но все же ответила: — А, так я уроки давно сделала. Потом просто заснула.       На отце отразился весь спектр упрёка, прежде чем он выдал:       — Дневной сон в подростковом возрасте может сбить циркадные ритмы.       Иногда Василисе кажется, что её отец — не мент, а тайный профессор, сбежавший из лаборатории, где изучают подростков и их повадки. С утра она позевала? Готовься! Сейчас будет спич о гормонах, биоритмах и продуктивности. А ещё Ярослав Алексеевич обладает удивительной способностью: из любой бытовой ерунды вылепить урок. Вот даже сейчас, когда до его ушных раковин дошло, что дочь уснула днём. Теперь она входит в символ поколения, которое теряет себя в лени и бездействии. Не сказала доброе утро — моральный распад. Ему по барабану, что в тот момент ей вообще не хотелось контактировать с людьми, потому что лицо с подушки не отлипло.       Честно, хочется проверить: а он точно в милиции работает?       На секунду девчонке вздумалось закатить глаза, но ей хватило ровно той же секунды, дабы вспомнить, что внешний бунт карается строже, чем некоторые уголовные статьи. Удержав улыбку на уровне почти невидимой, та выдавила из себя долгожданный ответ:       — Ну, хорошо, пап. В следующий раз попрошу у циркадных ритмов разрешение перед тем, как уснуть. Может, они меня ещё и разбудят потом?       — Что за словечки пошли? «ну, типа, короче.» Ишь, понахватаются с улицы всякой языковой шелухи. Ты ж вроде воспитанная девочка, а говор у тебя всё больше напоминает уголовный жаргон — точь-в-точь как у тех молодых, но уже обнаглевших уродов, которых мы таскаем по протоколам. – Отец скосил взгляд, не скрывая раздражения.       Василиса молча вздохнула. какой ещё уголовный жаргон? она просто первое слово посчитала нужным вставить, а он из мухи раздул слона, как обычно. Может, завтра ксиву подделать, чтобы полностью соответствовать такому представлению? Между прочим, её речь, по меркам нынешнего поколения, была почти литературной.       Но мужчина уже свернул в другую сторону, обращаясь к законной жене, как будто дочь родная тут и вовсе ни при чём:       — К слову, о бандитах. На рижском в последнее время совсем всполошилось. Пацанам лет по семнадцать, с виду ещё от мамки не оторваны, а уже устраивают целенаправленные вымогательства. Весь район обложили, гады! Приходится вычищать — целыми группами, по ориентировкам.       Алёна Егоровна отреагировала с материнской скорбью, не забыв добавить театральный вздох:       — Ужас, Ярик, просто ужас! Бедные люди. Как страшно жить стало. И ведь, казалось бы, у всех ребят есть семьи, школа, занятия, какие-то дальнейшие перспективы…       Василиса сцепила зубы. Угу. особенно перспективно – есть картошку под допрос о моральных ориентирах. Но, несмотря на внутренние шпильки, информация про рижский зацепила. Слово «вычищать» прозвучало почти как в фильмах про зачистку кварталов. Она отложила поедание пюре на второй план и, приподняв бровь, осторожно поинтересовалась:       — А их прям с поличным берут?       — С поличным, если повезёт, – ответил Ярослав Алексеевич, приглушённым, но чётким тоном, — а чаще приходится собирать по крупицам: наблюдение, агентура, прослушка, показания. Группируются по районам, действуют в звеньях, как в старые добрые времена. Изощрённости пока мало, но хватка и агрессия уже высокая. Моральный облик у таких идиотов начисто отсутствует, как и страх перед последствиями. Действует принцип — «либо сейчас, либо никогда.» И всё бы ничего, да только приходится ловить их не как хулиганьё, а как настоящих уголовников.       — Васька, ты, пожалуйста, будь повнимательней со своими знакомыми, — произнесла Алёна Егоровна, тревожно сжав губы и мельком взглянув на Ярослава. — слышала же, что отец говорит… Внешне такие мальчики могут производить впечатление вполне благообразных и воспитанных, а на деле — уже погружены в эти… маргинальные круги. Я просто прошу тебя, смотри в оба. Ты у нас девочка отзывчивая, доверчивая. В общем, именно тот тип, к которому охотно липнут такие безобразники. Своё истинное нутро за вежливыми ужимками скрывают.       — Мам, я в курсе, с кем общаюсь. И, честно говоря, у меня чутьё на мутных личностей, наверное, получше, чем у тех, кто дипломом удостоверяется. — Тихо буркнула Василиса, не поднимая глаз на родителей.       В тарелке оставался салат, но аппетит испарился, как утренний туман. И тут, словно вспомнив, как будто между прочим, она добавила, наигранно беспечно:       — Кстати... а можно я сегодня к Сашке на ночёвку сгоняю? Ну, она, вроде, пока не бандит. По крайней мере рижский точно не грабила.       — Нет, — отчеканил Ярослав Алексеевич, даже не моргнув, – от этой вашей Мельниковой ты, видать, и нахваталась этих фраз-паразитов и прочего словесного мусора. А потом, глядишь, и чего похуже перенимать начнёшь.       Он смерил дочь таким взглядом, словно просвечивал рентгеном предмет потенциальной криминальной составляющей. Алёна Егоровна, аккуратно отложив предмет посуды, включила свою фирменную дипломатию, достойную кафедры юриспруденции:       — Ярик, ну она же с Сашей с пятого класса дружит. Мельникова у нас дома и чай пила, и на дни рождения заходила, ты сам ей дверь тогда открывал. — Она мягко, но настойчиво смотрела на мужа. — Пусть девочки хотя бы прогуляются немного...       После этих слов женщина перевела взгляд на Василису и подмигнула ей едва заметно, уголками губ выдавая довольную улыбку, заключая тайный договор. Папа, в свою очередь, шумно втянул воздух, собираясь уже отпарировать, но вместо этого выдал невпопад:       — Да эти её «подружки!» Одна хуже другой, ветер в голове, – замолчал, бросив взгляд на жену, и будто споткнулся о её выражение лица. Посидел пару секунд в гробовой тишине. Очевидно, внутри него происходила сложная внутренняя борьба, ибо он скривил лицо в угрюмую маску, буркнув: – Чтоб дома была не позже девяти. И не дай бог опоздаешь, хоть на минуту, дверь закрою на щеколду. А ночевать будешь в подъезде, вместе с этой облезлой кошкой, что на лестнице у соседей шастает.       — Спасибо, — с торжественностью выдала Василиса, поднимая брови. — Благодарю за гостеприимство и столь щедрый режим свободы, — добавила уже с ехидцей, поднимаясь из-за стола.       Взяла свою тарелку, отнесла в раковину, включила воду, но не успела и губку намочить, как за спиной раздалось:       — Не надо, Вась. Иди уже, — с усталой, но тёплой интонацией отозвалась мама.       — Не позже девяти, в Василиса! — Напомнил я Ярослав Алексеевич, громче обычного, чтобы перекрыть звук воды и шорох её шагов.       Но василиса уже скрылась за дверью своей комнаты, где царил небольшой, но родной беспорядок: кучка книг на полу, не заправленная постель, футболка с сушеными пятнами акрила.       Девчонка быстро принялась собираться — достала из шкафа обтягивающий топ, натянула любимые шорты, слегка выцветшие на сгибах, и поверх накинула ту самую кофту от небезызвестной фирмы «адидас» — широкую, будто на размер больше, но за это и любимую. Прямые от природы волосы решила оставить распущенными, смысл париться.       В подъезде было довольно прохладно. Пахло старой плиткой и чем-то железным. Может, сама арматура стены дышала? Спустившись вниз, Зайцева пересекла небольшой двор и подошла к знакомому закоулку между гаражам: к их с Сашей точке встреч и расставаний.       Там ее уже ждала Мельникова: с растрёпанными волосами и всё тем же довольным, полусонным видом; её выдернули из бесконечных летних каникул. Они обнялись крепко-крепко —по-настоящему, без лишнего пафоса, но с теплом, которое в словах вовсе не нуждается. — Вот это да, — фыркнула Сашка с прищуром, отстраняясь, — и всё-таки откинул тебе волю, мент-судья твой строгий. Или ты его чем-то отравила? укропом, как минимум. василиса рассмеялась, мотнув головой: – да нет, просто он сегодня был в особенном настроении вещать. сначала, значит, раскритиковал мой «говор как у бандитов», при том, что я по сравнению с половиной школы как диктор с канала "культура". А потом… слушай, в общем. она оживлённо продолжила, копируя интонацию отца: – «на рижском творится настоящий беспредел. ловим мелких бандитов пачками. ишь молодёжь, молоко ещё на губах не обсохло, а они уже коммерсов грабят.» – прямо как в криминальной хронике. – глаза мельниковой заблестели. — именно. знаешь, с какой искренней тревогой мама добавила: «ты, вась, приглядывайся к своим друзьям. внешне-то они ангелы, а внутри — сплошная уголовка! – а че ты на меня то сразу смотришь? – игриво улыбнулась подруга. – так вы же у нас, александра, главный криминальный элемент района! с виду зайка, а внутри… сплошная рижская банда. – да ну тебя! пошли лучше вон в тот магаз заскочим, – указательный палец саши тут же устремился в сторону магазина, больше похожего на облёванный подъезд. – мне просто там всегда сиги продают. если повезёт, то ещё и по акции. а про бандитосов, которых твой свято-мент ловит, я ещё успею послушать. подруги свернули за угол, двигаясь в определенном направлении. полноценную торговую точку магазин, а вернее уж «магаз» не напоминал от слова совсем. вывеска висела на честном слове, как и вся его репутация. приятный ветерок обдувал две чистые головы, но в мыслях по-прежнему крутились отцовские рассказы, мамина тревога и категоричный запрет. но чем громче звучал запрет, тем слаще становился вкус его нарушения. и ведь известно, что запретный плод всегда сладок. а быть может, именно за этим неприметным поворотом начиналась та зыбкая тропа, где выборы теряют чёткость, а шаг в неизвестность становится не столько опрометчивым, сколько неизбежным – и, увы, странно притягательным. зайдя в помещение, которое в равной степени могло претендовать на звание и магазина, и бытовки для хранения товаров, списанных ещё при хрущёве, подруги не смогли пройти мимо облика местной хранительницы кассового аппарата. продавщица – женщина неопределённого возраста и ещё менее определённого вкуса — взирала на них из-под синих теней, настолько ядовитых, что у василисы мелькнула мысль: не являются ли они причиной озоновых дыр? тушь на её ресницах сгруппировалась в плотные сталактиты, а алые румяна были наложены с таким фанатизмом, будто она пыталась воскресить дух какого-нибудь безвременно ушедшего модельера эпохи нэпа. мельникова, сохранив лицо и, что удивительно, самообладание, прошла мимо с видом абсолютного безразличия, ибо к такому визуальному насилию давно привыкла. она молча схватила жвачку с полки, пока василиса осталась стоять у холодильника. зайцева разглядывала разноцветные бутылки газировки, невольно вспоминая папину тираду о культурной экспансии и моральной деградации. в её руках оказалась банка газировки импортного происхождения — бренда, недавно начавшего своё победоносное шествие по просторам постсоветской торговли. стоило подростку выйти с такой из подъезда, как тут же из-за кустов, лавок и форточек выныривали представители старшего поколения, мгновенно готовые зачитать лекцию о том, как «всё началось с кока-колы, а закончилось потерей девственности и любви к родине.» всё это, конечно, прекрасно – матушка-земля, честь и закат советских традиций. но вот беда: почему всё самое вкусное, яркое и привлекательное всегда оказывается западным? мельникова, лениво пружиня шаг, приближалась к кассе. – пачку camel, вон те, синие. взгляд продавщицы устремился с лица саши на прилавок, затем обратно. женщина пыталась соотнести запрос с возрастом. – паспорт в наличии имеется? – тон стал острее, как у педагога, который в десятый раз объясняет дроби особо одаренному ученику. – сигареты реализуются исключительно при достижении совершеннолетия. – сколько пафоса за пачку с верблюдом. удостоверение, разумеется, с собой – между дипломом и правами на трактор. кстати, у меня ещё свидетельство о заключении брака есть. – саша довольно улыбнулась, но через пару секунд перестала сдерживать тактичность. – а сможете произнести ещё пару предложений про закон под вашу... эээ... цветовую гамму на лице? как легко слова, брошенные между делом, могут выбить из равновесия человека, прожившего явно не один десяток лет в обществе, где эмоции принято душить. кассирша вспыхнула, как керосиновая лампа на сквозняке, багровея до ушей. – послушай, голубушка, а ты случаем не перепутала, где находишься? это тебе не кабаре и не салон при американском посольстве, – она фыркнула с такой силой, что над соседним прилавком дрогнул пластиковый пакет с солью. – ишь, малолетки. с виду глянешь – вроде приличные, а как рот откроют, дак хоть святых выноси. василиса стояла у холодильника, молясь всем безразличным богам стихийной торговли, чтобы мелочи в кармане хватило не на самую унылую газировку. в идеале на ту, в которой пузырьков больше. финансовое положение было довольно сомнительным, поэтому зрачки скакали между «вишней» и «лаймом» в попытке найти менее стыдливый выбор на фоне грядущей сцены у кассы. продавщица, уповая на остатки административного ресурса и безграничную уверенность в собственной значимости, сорвалась на ультиматум: – я сейчас милицию вызову, поняла меня, кукла барби с дворовой помойки? – женщина металась то к праведному гневу, то к необходимости соблюдать дисциплину. у неё на лице плясала целая драма: от негодующего пуританства до личного крестового похода против курения несовершеннолетних. – заодно объяснишь дядечке в форме, с какой стати у тебя возникла такая тяга к camel и причём здесь мои синие тени. слова срывались с языка как патроны из неисправного автомата: то гремели, то застревали в зобу. но сашка, как всегда, была непоколебима, точна и безупречно язвительна. мельникова мгновенно сбросила натужную гримасу вежливой комсомолки, стоило лишь повысить тон. казалось, она не разговаривает, а делает косметический ремонт в чужом самолюбии. сносит к чёртовой матери старое покрытие, шпаклюя достоинство и под конец украшая всё сарказмом. зайцева не удержалась, позволяя скользнуть усмешке по лику. она отчётливо помнила, включая самые незначительные детали, с чего всё началось. пятый класс, переходный возраст, где каждый мечется между комплексами и амбициями. тогда они только-только начинали дружить, но саша уже успела выделиться феноменальной, почти бесстыдной харизмой, при этом не теряя способности быть откровенно опасной. внешность у неё была ангельская – светлая кожа без изъянов, волосы цвета полуденного солнца и глаза, в которых можно было утонуть, если не умеешь плавать в ценичных водах. но под обёрткой скрывался характер мины замедленного действия. взрывной темперамент, способный сжечь целую москву, если государство переступит тонкую грань. сложная, импульсивная натура, не терпящая чужих правил. она притягивала к себе всех мальчиков, как магнит, что не мешало ей и здесь выжигать их чувство собственного достоинства одной колкой фразой. как-то раз мельниковой удалось охмурить даже завхоза – геннадия, которого после одного её взгляда перекосило, и он стал носить рубашки с отпаренными воротниками. блондинка из рекламного буклета, обманчиво безобидная, как молочный зуб в кулаке бойца. за спиной имелся вентилятор, развивающий локоны и мнение окружающих. на неё смотрели с трепетом, как на дорогую безделушку, за которую страшно заплатить, но ещё страшнее – остаться без. но стоило подруге открыть рот, как иллюзия, созданная доводами остальных людей, рассыпалась в пух и прах. оболочка служила лишь тираном для остроумия, которое било точно по больным местам, не запинаясь и не извиняясь. настроение девицы менялось стремительно: в один момент она заразительно смеялась, а в последующий давила собеседника взором. ей палец в рот не клади, по локоть откусит. так вот, в тот день, когда геометрия ещё только начинала внедряться в учебную программу пятого класса, и все с тоской ожидали эту дидактическую пытку, василиса внимательно слушала очередную историю про влюбленность подруги. саша рассказывала о мальчике из лагеря «горное солнце», с шоколадным загаром и вьющимися волосами, которые пахли ореховым шампунем. он, естественно, был в неё влюблен. да и кто, собственно, не был? симпатичное личико и харизма работают точнее любого инструмента обольщения. на фоне разговора, с задней парты, как червяк из плесневого яблока, выполз платон. «платоша» – это их одноклассник, чудище пубертатного периода, которому, кажется, с рождения полоскали мозги в отбеливателе. лицо усыпано прыщами и угрями, которые местами блестят от жирной плёнки. сальные волосы одноклассник со спокойной душой не мыл неделями, но плюсы есть везде: на них можно было пожарить яичницу. всё это свисало на лоб занавесом, забивая обзор на окружающий мир вокруг. его внешние прелести кричали о многолетнем игноре к базовой гигиене, но платошу это мало волновало. зато разговоры василисы и саши тревожили его почти болезненно: он цеплялся за каждое слово, подбираясь ближе к их парте под видом случайного слушателя. – шалава ты, мельникова, — неожиданно послышалось из его уст. – небось всех пацанов в лагере уже перепробовала? зайцева поморщилась – резкий, затхлый запах изо рта одноклассника ударил в нос, вызывая отвращение. рядом сидящая подруга сначала одарила платона подозрительно милым, ласково-игривым взглядом. в нем читалась та самая приторная мягкость, с которой зачастую глядят на безнадёжных. но уже в следующую секунду, не теряя ни грамма театральности, она выдернула из ведра уборщицы, что стояла у самой урны, противно мокрую, серую тряпку и с чёткой траекторией запульнула ее прямо в лицо адресату фразы «шалава ты, мельникова.» с тех пор к подругам больше никто и никогда не лез: урок пубертатной жертвы оказался достаточно наглядным, чтобы напомнить: не каждый диалог стоит нарушать, и не каждую девушку стоит принимать за мишень. тряпка ударила не по лицу, а по самолюбию всего класса. и даже спустя столько лет – абсолютно ничего не изменилось. воспоминание мелькало, пока сашка методично разбирала кассиршу, не позволяя женщине втиснуться ни в одну паузу. она держала позицию, как последний бастион свободомыслия. василиса смотрела на нее и гордилась: рядом стояла девчонка, в которую влюблялись все. от адекватных до не особо, от задротов до футбольных капитанов, и любой брошенный из них сашкой потом плел легенды о бывшей, приправленные личным поражением. даже в своей удушающей дерзости мельникова оставалась единственной, кто умел превращать банальный день в опера с криками, страстью, аплодисментами и занавесом. саша не нуждалась в одобрении, но всё равно получала его – потому что такая харизма, такая самоирония и такой внутренний ритм случается один раз на тысячу блондинок. зайцева, наконец, определилась с выбором и вынырнула из вязкого потока мыслей о прошлом. она взяла с полки газированный напиток со вкусом вишни и направилась вперёд, аккуратно пробираясь сквозь узкий проход между стеллажами. в этот момент локоть задел банку с маринованными помидорами, стоявшую на самом краю полки. тара покатилась, несколько раз ударилась о металл, потеряла равновесие, соскользнула и с глухим звуком рухнула на кафельный пол. через долю секунды послышался звон разбивающегося стекла. жидкость и помидоры с хрустом расползлись по плитке. в воздухе повис кисловатый, уксусный запах. в голове, неожиданно для самой себя, она подумала: похожие помидоры делает бабушка.... надо будет как-нибудь съездить, навестить их с дедушкой. первая мысль – детская и солнечная, однако следом пришло ощущение неловкости и вины. – ещё лучше! мало мне было одной соплячки, – процедила кассирша сквозь зубы, не утруждая себя даже скрытым раздражением. взор её метнулся к лужице стекла и рассола, а потом вернулся к зайцевой, сверяясь с источником беспорядка, – так теперь и вторая нарисовалась! – извините, я сейчас все уберу. – вежливо сказала девушка, вспоминая, что ей нужно будет не только убрать, но ещё и заплатить за разбитую банку. с собой у неё была горсть копеек, которых едва хватило бы на вишневый напиток. в груди всё сжалось. не от стыда даже, а от того, что всё опять валится не туда. – банка, похоже, просто не выдержала накала обстановки. с кем не бывает? – ну нет, это уж никуда не годится! — загремела кассирша, сдвинув брови и уставившись на василису. – узнала я тебя, узнала! ты ж зайцева, дочка ярослава алексеевича, того самого, что в милиции служит. порядочный человек, уважаемый! а ты, получается, в людном месте устраиваешь балаган, ведёшь себя вызывающе и ещё смеешь огрызаться? – а если я приёмная? саша прыснула, еле сдерживая себя, пока продавщица разводила обе руки по разным сторонам. – я ему передам! вот увидишь, передам! пусть знает, чем его дочурка промышляет! совесть то хоть иногда просыпается, а? – хорошо, передавайте. – зайцева улыбнулась, по-прежнему сохраняя спокойствие. – да вы... да я... кто за всё это платить будет?! – по швам трещала последняя нервная клетка, которая минут так пятнадцать назад ещё могла удержать продавщицу от срыва, но теперь бессильно дрожала на грани, под гнётом суматошного дня и хамоватых покупателей. – не переживайте, мы за девчонок заплатим, не обеднеем. она ещё не знала, что этот голос — не случайный звук в сутолоке дня, а щель во времени, через которую в её жизнь уже проникло нечто неизбежное. имя которого она узнает слишком поздно, чтобы отвернуться, и слишком рано, чтобы понять.