Часть 1: Постановление №247/М-ОП/199

Когда чужое решение становится началом собственной жизни.

🎵Agnes Obel — “Familiar”

Гермиона сидела, механически постукивая ногтями по полированной поверхности дубового стола. В её жизни было множество абсурдных ситуаций, однако письмо с печатью отдела по делам опеки и защиты несовершеннолетних магов, полученное ранним утром, уверенно входило в тройку самых абсурдных. Отправитель — Аделин Трэверс. Тема — личное присутствие, без права на отсрочку. Формулировки — максимально обтекаемые. Сначала она решила, что это ошибка. Либо бюрократический сбой, либо путаница в базах данных. Такие случаи случались, особенно после последней волны реструктуризации министерских архивов. Однако... Тревога не отпускала. Ни после чашки кофе, ни после трёх прочтений письма, ни даже после того, как она подтвердила свою явку ответным письмом. Пятнадцать минут назад её пригласили в кабинет и оставили одну. С тех пор — ни звука. Лишь секундная стрелка отсчитывала одинаковые отрезки времени, но внутри всё словно сжималось с каждым новым кругом. — Прошу прощения за задержку, мисс Грейнджер. Голос раздался неожиданно, но интонация была спокойной — выверенной. Гермиона подняла взгляд и встретилась с глазами женщины, входящей в кабинет. Аделин Трэверс напоминала профессора Макгонагалл. Лицо в мелких морщинах, сдержанное выражение, манера двигаться — размеренная, с налётом почти аристократической сухости. Она опиралась на тонкую, покрытую рунами трость. Женщина коротко кивнула и прошла к своему месту за столом, выпрямляя спину в кресле. — Благодарю за ожидание. — Всё в порядке, — произнесла сдержанно, но в голосе прозвучала едва уловимая натянутость. — Я предполагаю, что произошла ошибка. — Никакой ошибки, мисс Грейнджер, — ответила Аделин и, не теряя времени, развернула кожаную папку, откуда извлекла пергамент. — Вам следует ознакомиться с постановлением. Она взяла пергамент, чувствуя, как пальцы вновь становятся влажными. Привычная реакция тела на события, не поддающиеся логике. Бумага пахла магией — тем слабым, еле уловимым ароматом, который исходит от всех официальных документов, заверенных Министерством. Гермиона опустила глаза и начала читать:

Министерство Магии

Отдел по делам опеки и защиты несовершеннолетних магов

Постановление о временной передаче опекунства № 247/М-ОП/199

Настоящим подтверждается, что на основании зарегистрированного волеизъявления волшебника магического сообщества Великобритании, удостоверенного магической печатью, постановлением Визенгамота от 23 мая текущего года, мисс Гермиона Джин Грейнджер назначается временным опекуном несовершеннолетнего — Скорпиуса Гипериона Малфоя.

Заявление о распоряжении в случае утраты дееспособности

Я, Драко Люциус Малфой, чистокровный волшебник, гражданин магической Великобритании, в полном здравии, памяти и волеизъявлении, заявляю следующее:

В случае моей смерти, признания временно или постоянно недееспособным, а равно при наступлении любых иных обстоятельств, объективно препятствующих мне исполнять родительские обязанности в отношении моего сына — Скорпиуса Гипериона Малфоя, —

я прошу назначить его единственным временным опекуном мисс Гермиону Джин Грейнджер, также являющуюся гражданкой магической Великобритании.

В рамках полномочий, передаваемых опекуну, мисс Грейнджер предоставляется: – право принятия решений, касающихся здоровья, образования, передвижения и проживания упомянутого несовершеннолетнего; – не ограниченное распоряжение средствами и активами, принадлежащими роду Малфоев, с целью — обеспечения благополучия и безопасности наследника; – право представлять интересы несовершеннолетнего в любых магических инстанциях и образовательных учреждениях. – отдельный личный счёт, открытый мистером Малфоем на имя мисс Грейнджер, предназначенный для её личного пользования; распоряжение средствами с данного счёта осуществляется по её собственному усмотрению и не подлежит контролю, не связано с нуждами несовершеннолетнего и не требует отчётности;

Настоящее заявление вступает в силу исключительно при наличии официального заключения Отдела магического здравоохранения о моей недееспособности либо при получении свидетельства о смерти, заверенного соответствующим магическим учреждением.

Постановление не подлежит оспариванию иными членами семьи без соответствующего решения Визенгамота.

Подпись: Драко Л. Малфой Печать рода Малфоев

Дата составления: 14 октября 2002 г.

Пергамент немного дрожал в руках. Всё выглядело абсолютно официально, юридически безупречно. — Вы уверены, что это не ошибка? — голос сорвался от невозможности соединить факты с ощущением происходящего. — Уверена, — сухо кивнула мисс Аделин. — Господин Малфой оставил приписку. Персонального характера. Из той же папки она извлекла конверт, уже не скреплённый министерским штампом — только герб Малфоев: зеленоватый воск с серебром. Бумага была плотнее, старше, словно лежала в укромном ящике долгие месяцы. — Он просил передать это вам только в случае активации распоряжения. Аделин не уточнила, что именно послужило основанием: смерть или признание недееспособности. Пальцы слегка задрожали, но она не подала вида. Печать хрустнула, распадаясь на крошки, и медленно осыпалась на юбку.

Гермиона.

Если ты держишь это письмо в руках — значит, я, в очередной раз, потерял контроль над обстоятельствами. Или жизнь, или разум — не уверен, что хуже. Не самый вдохновляющий старт, согласен. Хотя, полагаю, ты всегда любила драму.

Скорпиус. Мой сын.

И, как бы пафосно это ни звучало, единственное, что я по-настоящему сделал правильно. Именно из-за него ты здесь.

Потому что есть только один человек, кому я действительно могу доверить своего сына.

И да — я понимаю, как абсурдно это звучит.

Мы не друзья. Мы даже не... никто друг другу. Последний раз мы разговаривали в день выпуска, если память не подводит. Но, поверь, я долго думал, кого вписать в этот пергамент.

Нотт? Умён, да. Но хладнокровие и отстранённость — не всегда добродетель. Его мир — схема. Люди в нём — функции. Но это не то, что нужно ребенку. Забини? Прекрасный с него будет опекун — распутные связи, море выпивки и слишком легкомысленное отношение к жизни. Можно, конечно, было бы подумать про Поттера. Не сомневаюсь, что святой Поттер не оставил бы ребёнка в беде. Но боюсь, рвение золотого мальчика к безрассудным геройствам не оставит времени на заботу о ребёнке.

Ты — единственный человек, кто не купится на фамилии и состояния. И научит держать удар. Кто не отступает, даже если страшно.

Ты — одна из немногих, кто способен увидеть в человеке не только прошлое, но и возможность. А главное — ты единственная, кто сможет привить ему то, чего не было у меня: ценности.

Он может спорить с тобой, ненавидеть, злиться — но он будет знать: ты рядом. И ты не отступишь.

Я не питаю иллюзий насчёт наследия Малфоев. Но если рядом с ним будет Гермиона Грейнджер — героиня войны, человек, которого уважают даже враги — возможно, у него появится шанс.

Я понимаю, как это выглядит. И да, я был с тобой груб. Иногда — откровенно подл. А потом — Астория. Союз, заключённый отцами. Мне казалось, что это правильно. Или, по крайней мере, удобно. Браки ведь не ради любви заключаются, верно? Это было проще, чем объяснить себе, почему не смог сделать шаг навстречу к тебе.

И ты имеешь полное право злиться на меня. И я убеждён, что, скорее всего, ты попытаешься оспорить моё решение. И прошу прощения за то, что не позволю сделать это.

Седьмой курс. Башня старост. «Правда или действие».

Я решил, на что потрачу своё желание:

Гермиона Джин Грейнджер, я хочу, чтобы ты позаботилась о моём сыне.

Д. М.

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

Башня старост. Октябрь. Огневиски в зачарованной бутылке. Шестеро — без учителей, без контроля, с чувством собственной взрослости и внутренним дрожащим напряжением. Драко сидит на подоконнике, выпуская сигаретный дым, волосы слегка растрёпаны, белая рубашка — расстёгнута на две верхние пуговицы, открывая ключицы и тонкую линию горла. Забини ухмыляется, Нотт лениво подбрасывает монетку, обсуждая с Гарри и Джинни чей-то поцелуй с гоблином на втором курсе. Гермиона сидела чуть в стороне, облокотившись на подлокотник кресла, будто её заставили присутствовать. Хотя это было не так. Далеко не так. После Битвы при Хогвартсе прошло пять месяцев. Пять месяцев судебных заседаний, слушаний, оправданий и наказаний. Пять месяцев восстановления школы, в которой остались одни призраки — и те, кто чудом пережил всё это. И как ни странно, эти же пять месяцев принесли подобие дружбы. Не полноценной. Без откровений и сентиментальностей. Но с вечерними разговорами, взаимными взглядами, шутками, иногда даже с плечом, на которое можно было опереться, если никто не смотрел. Гермионе по-настоящему нравилось быть в их компании. Сумасбродные слизеринцы. Те, кого она раньше считала почти врагами. Теперь — просто другие выжившие. Бутылка вращалась, поскрипывая стеклом о камень. Горлышко уставилось прямо на неё. — Гре-е-ейнджер, — голос Малфоя звучал вызывающе-лениво. — Правда или действие? — Правда. Он ухмыльнулся. Медленно. Попутно выдыхая колечко дыма. — О ком в этой комнате ты фантазировала, когда… запускала руку себе в трусики? Нотт присвистнул в ожидании грязных подробностей, понимая, что магия не даст соврать. Перед мысленным взором всплыла та же сцена, что и много раз до этого. Малфой. Всегда он. Не потому что нравился. Не потому что хотелось чего-то большого. А потому что имел дурацкую привычку таскаться по башне полуголым. Рубашка всегда расстёгнута — небрежно, но, по её внутреннему убеждению, намеренно. Так же намеренно он игнорировал приличия, выходя каждое утро и вечер из душа. Выставляя на показ сухое поджарое тело, широкие плечи, рельефный торс с узкими впадинками под ключицами и выпирающими косточками таза. Живот — плоский, с тонкой полосой светлых волос, уходящей под линию полотенца. Она старалась не смотреть. Но смотрела. Всегда. Именно это магия требовала произнести вслух. Признание того, что она дрочила на Малфоя. Рот приоткрылся. Горло сдавило. Слова уже шли — и в этот момент она перехватила дыхание и почти с силой выкрикнула: — Я меняю. Действие!

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

Магия игры не оставляла выбора — действие было обязательством. Он мог потребовать всё что угодно. Вариантов было множество, и каждый из них — хуже предыдущего. Но он промолчал, оставив за собой право воспользоваться своим “призом” позже. И всё оставшееся время — до конца седьмого курса, потом ещё год — она жила с этим знанием. С ожиданием. С раздражающей тенью, висящей где-то в углу сознания: а вдруг сегодня? А вдруг он решит, что пора? А со временем этот эпизод и вовсе забылся. Мисс Аделин всё это время молчала, выдерживая паузу, которая и не казалась вежливой — скорее, процедурной, но, видимо, не выдержав, громко прокашлялась, вырывая Гермиону из закоулков собственной памяти. — Что с Драко? — спросила Гермиона. Голос — резкий, чуть сиплый. — В Мунго, в палате закрытого типа, отделение глубокой магической нестабильности. — Он в коме? — Шестые сутки. Без сознания. Прогноза нет. Мальчик находится рядом, под присмотром нашего сотрудника. Он не знает деталей, только то, что опекун будет определён. — А если я откажусь? — Он будет переведён во Францию, в Международный магический приёмник. Пока не поступит в школу или не появится законный опекун по решению Визенгамота. — Другие родственники? — Со стороны отца — никого. Со стороны матери — одна сестра. Сегодня утром поступил официальный отказ. — Причина? — Это... личное. Я не имею права… И именно в этот момент весь груз упавшей ответственности пробил брешь в самоконтроле: — Вы просите меня взять на себя ответственность за ребёнка, с которым меня не связывает ничего, — голос сорвался с привычного тона, стал резче, — но при этом отказываетесь назвать причину отказа со стороны ближайшей родни? Аделин на секунду растерялась. Промолчала. Затем медленно сняла очки, потерла переносицу и, не поднимая глаз, выдала: — Дафна Гринграсс винит мальчика в смерти сестры. Астория Гринграсс умерла спустя год после родов. Причина — тяжёлое магическое истощение. Не вмешались вовремя. Или не захотели. Мы не знаем. Гермиона кивнула, но осознала это движение только после того, как оно произошло. Да, на седьмом курсе между ними с Драко что-то было. Недоговорённость, попытка сближения, пара почти откровенных разговоров. После — всё исчезло. Иногда Гарри упоминал его — в контексте службы, пары дел, пересечений, но не слова о смерти жены. Письмо снова лежало на коленях. Она провела пальцем по фразе, которую уже читала — и всё равно не могла до конца осознать: «Это было проще, чем объяснить себе, почему не смог сделать шаг навстречу к тебе.» Этой фразой он почти признался в чувствах. Как благородно со стороны этого засранца: признаться, сообщить, что у неё теперь будет ребёнок, — и свалиться в кому. Чёртов эгоист! Она могла бы оспорить документы, оспорить его желание, освободиться от обязательства, которое Малфой свалил на её голову. Но пасовать перед трудностями было не в её природе, как и отказывать в помощи. И хорёк это знал. — Отведите меня к мальчику.

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

Подписание бумаг заняло подозрительно мало времени — по меркам Министерства, где каждая подпись обычно сопровождается многоступенчатой проверкой, магической сертификацией и парой-тройкой ненужных вопросов. Аделин Трэверс сопроводила Гермиону к палате и удалилась. Тоже мне — сотрудник по делам несовершеннолетних. Ни тебе адаптации, ни инструктажа, только взгляд из-под очков: теперь это ваша проблема — вот и разбирайтесь. Сквозь стеклянную дверь, открывавшую вид на небольшую палату, Гермиона увидела лежащего на кушетке Драко — бледного как мел, плотно перемотанного бинтами. Рядом слабо мерцала сфера с диагностическими чарами. Ранее упомянутый сотрудник, якобы ответственный за сопровождение ребенка — отсутствовал. Скорпиус сидел у ног отца, подтянув колени к груди. Слишком знакомый профиль. Слишком... Малфоевский. На вид — лет восемь. Почему она не обратила внимания на дату рождения, когда подписывала бумаги? Хотя неудивительно — сложно оставаться холодной и рассудительной, когда в жизни происходит подобное. Не зная, как себя вести, Гермиона толкнула дверь и вошла. Мальчик даже не шелохнулся, не обернулся, продолжая наблюдать, как грудь отца вздымается в одном и том же ритме. — Здравствуй, Скорпиус... Я... — Слова застряли в горле. Кто она ему? Новая тётя? Наблюдатель? Посторонняя с бумажкой об опеке? Если бы в детстве с ней случилось что-то подобное — чужие люди, отец без сознания, она бы, скорее всего, сорвалась. Плакала, кричала. И именно этого она сейчас боялась. Потому что не знала, что делать, если Скорпиус начнёт плакать. Но вместо слез — сдержанная, холодная констатация: — Вы мисс Грейнджер, — произнёс мальчик. — Мой опекун. Папа писал о вас. Гермиона моргнула. Писал? Когда? Зачем? Почему вообще ребёнок говорит об этом так спокойно? Мальчик соскользнул с кушетки, подошёл к отцу и, едва коснувшись его щеки поцелуем, словно повинуясь невидимому сценарию, поднял стоящий у кровати небольшой чемодан и молча направился к выходу. — Скорпиус! Он остановился. Медленно обернулся, всем видом показывая, что спешит. — Я бы хотела сначала переговорить с лечащим врачом. Побудь пока здесь, ладно? А потом мы отправимся... домой.

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

Разговор с колдомедиком оставил неприятное послевкусие. Гермионе пришлось буквально выбивать из него информацию. Только после того как она развернула перед его носом официальную бумагу об опеке и сдержанным голосом произнесла, что имеет полное право на доступ к информации, он нехотя сдался. Картина болезни оказалась тяжелее, чем она готова была услышать. Драко получил серьёзную черепно-мозговую травму во время одного из аврорских рейдов. Закрытый перелом основания черепа, внутричерепное кровоизлияние, отёк мозга. Повреждения коснулись речевых и двигательных центров, а также отделов, отвечающих за сознание и когнитивные функции. Он был введён в искусственную кому — по словам колдомедика, с единственной целью: отсрочить возможное необратимое угасание. Прогноз был почти безнадёжным. Маловероятно, что он придёт в себя, и если это случится — последствия могут быть катастрофическими. Потеря речи. Паралич. Дезориентация. Нарушение восприятия. Всё это сопровождалось ледяным равнодушием доктора, которое пробирало хуже самих диагнозов. Он произносил термины, как будто читал сводку, а не говорил о человеке, находящемся в соседней палате. Ни малейшего намёка на участие, сочувствие, даже профессиональной заинтересованности. В какой-то момент, закрывая папку, он позволил себе: — Хотите знать моё мнение? В его положении лучше бы... не приходить в себя. Это избавило бы всех от лишних хлопот. Всё в тоне этого человека — в его взгляде, в усталой неторопливости движений — говорило: никто здесь не собирается бороться за пациента. Наоборот, казалось, они просто ждут. Когда палата освободится. И не по радостному поводу. Интуиция гудела, как старый маггловский трансформатор. Что-то было не так. Слишком формальные ответы. Слишком… спокойно вокруг пациента, который, по идее, борется за жизнь. Она ещё вернётся к этому. Обязательно. Но не сейчас. Сейчас важнее было другое — мальчик, сидевший у кровати умирающего отца. А у неё — ни малейшего представления, что с ним делать. Как с ним говорить. Как вообще ухаживать за ребёнком.