Часть 8: Когда всё встаёт на свои места

Зрелость — это способность не делать трагедию из того, что не является трагедией

◎ Уильям Джеймс

🎵Coldplay - The Scientist

Гарри Поттер шёл по коридору Министерства Магии и злился. Злился на систему, на министра, на вечную бюрократию, которая ставила процедуру выше сути, подпись — выше действия. Если бы всё зависело только от него, охрана возле палаты Малфоя стояла бы уже в субботу. Проверка была бы запущена ещё до восхода солнца. А протокол слежения за Авророй вступил бы в силу сразу же, как та покинула камеру отца. Но нет. Все действия, вплоть до элементарной проверки на магическое вмешательство, требовали подписи министра. Того самого, который категорически отказывался работать в выходные дни и подписывал документы по какому-то внутреннему наитию, даже не вникая в суть. Просто ляпал свою печать и уходил пить чай с мадам Бёрджесс. И если бы даже Гарри нарушил протокол — ввёл своих людей без приказа, инициировал расследование — он всё равно пришёл бы к тому же: ничему. Ровным счётом — ничему. Все документы были чисты. Все показатели — в пределах нормы. Скорее всего, дело бы закрыли с какой-нибудь бездушной формулировкой и отправили бы в архив. Хорошо, что дочь не до конца унаследовала хребет отца. И решила признаться. Ситуация оказалась до отвращения прозаичной. Стажёр Аврора Струкс, дежурившая в день поступления Драко Малфоя, не внесла в отчёт показания о нестабильности магического ядра. Просто недоглядела. Её отец — колдомедик Гедеон Струкс — обнаружил аномалию слишком поздно. Да, спасти Драко всё ещё было возможно, но после пробуждения первое же сканирование выявило бы эту ошибку. Поэтому он уговорил дочь внести правки задним числом, перевёл её в детское отделение и сам решил замести следы. Сымитировав остановку сердца. И тогда проверка пришла бы к выводу, что организм не выдержал перегрузки. И ошибку бы не нашли. Но был один фактор, который Струкс не учёл. Скорпиус. Мальчик, который почти не отлучался от отцовской койки. Который смотрел. Слушал. Запоминал. И именно он, своим присутствием, лишил Струкса возможности «отключить» пациента, не вызвав лишних вопросов. И что теперь получалось? Перед лицом закона Струкс-старший был чист. За намерения, увы, не судят. А вот девушку было жалко — молодая, всего восемнадцать лет. И если бы она сразу пришла с повинной, то максимум получила бы отстранение от практики на пару лет, а теперь её ждал суд: за халатность, за подделку отчёта, за применение чар, не одобренных этическим комитетом. И что-то подсказывало, что даже чистосердечное признание и полное сотрудничество никак не повлияют на смягчение приговора. Гарри остановился у двери камеры. Вдохнул. Вошёл. Седой волшебник поднял голову, и уголки его губ дрогнули — ещё не улыбка, но уже предвкушение. — Гедеон Струкс, — голос был сух и ровен. — Вы свободны. Мгновенно, как только смысл слов осел в сознании старика, его лицо вспыхнуло самодовольством. Он медленно поднялся, отряхивая складки мантии и самоуверенной походкой направился к выходу. — Я же говорил вам, мистер Поттер, что выйду отсюда, — с лёгкой ухмылкой. — Мир всё ещё работает по правилам, даже если вам это не нравится. И Гарри сорвался. Шагнул вперёд и прижал старика к стене с такой силой, что та глухо содрогнулась, и, почти шипя, выплюнул ему в лицо: — Ты — кусок дерьма. И единственная причина, по которой ты сейчас выходишь отсюда, — это не твоя «правота». Он усилил нажим. Тот не отреагировал — стоял всё с той же уверенностью, будто именно он контролировал разговор. — А потому что твоя дочь нашла в себе мужество признать ошибку. Гарри смотрел в лицо и ждал. Хотел увидеть как слетает самодовольство с морщинистого лица. И увидел. Сказанные им слова дошли до старика: губы дрогнули, кожа побелела, а ухмылка начисто стёрлась с лица. Казалось, что тот постарел на десяток лет за секунду. — Я не могу посадить тебя за мысли, — тихо сказал Гарри. — Но я буду за тобой следить. И если оступишься хоть на полшага — сядешь. И не сказав больше не слова, покинул камеру. Оставляя Гедеона Струкса наедине с тем, что больнее любого приговора. Теперь, когда ситуация стала кристально ясной, для передачи дела в суд оставалось только одно — допросить Гермиону и внести показания свидетеля в материалы дела. Ещё одна министерская процедура.

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

Опрос шёл быстро и почти непринуждённо. Конечно, в воздухе чувствовалось раздражение, тонкой волной исходящее от Гермионы, — но она старалась отвечать чётко и по делу, не давая воли эмоциям. После школы многие пророчили ей блестящее министерское будущее. Но, устав от вечной ответственности, бесконечной бюрократии и документов, которые читались не от интереса, а по необходимости, она выбрала для себя другой путь. Маленький, но уютный магазин «Arcanum», в котором была единственной хозяйкой и могла устанавливать собственные порядки. Война изменила Гермиону. Она научилась ставить на первое место себя, свой комфорт, свои интересы. Поэтому раздражение, вызванное необходимостью снова заботиться о ком-то, было почти естественным — как защитная реакция на навязываемую роль, которую она давно и сознательно отвергла. — Ну что ж, мы закончили, — сказал Гарри, и Гермиона уже было поднялась, как в комнату вошёл новенький стажёр. Это насторожило. Он знал этот взгляд. Знал, что молодых и «зелёных» отправляли тогда, когда дело пахло катастрофой. Глаза заскользили по строкам, вырывая фразы из контекста: Имя пострадавшего: Драко Люциус Малфой. Место обнаружения: задний двор здания, Лондон, ул. Кривошипная, 13Б (магазин «Arcanum»). …замечена фигура женского пола. …идентификация подтверждена: Гермиона Джин Грейнджер. …пострадавший — амнезия. …Постановление о задержании: активировано. Он обязан был зачитать ей права. Таков порядок. И он начал — автоматически, отстранённо, как делал это сотни раз. Заученные фразы, потерявшие значение. Простая формальность. Акты, протоколы, показания — всё указывало на Гермиону. И он — всего на секунду — позволил себе взглянуть на неё иначе. Не как на подругу. Как на фигуранта дела и подозреваемую. Одно неверное слово. Но этого было достаточно, чтобы Гермиона уловила его сомнение — и взорвалась. Гарри осознал свою ошибку сразу же, но было поздно. Он всё ещё не понимал, как это случилось? Как теперь вытаскивать подругу? А главное как заслужить прощение? Так что, когда в дверях появился Блейз Забини, накатила лёгкая волна облегчения. Гарри знал — Блейз профессионал. Сталкивался с ним пару раз по другим делам, и все тот выигрывал, даже если налицо были неоспоримые факты. И если кто и найдёт выход из этого узла — то только он.

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

На следующий день, как и обещала, Гермиона вместе со Скорпиусом отправилась в больницу. Драко уже перевели в его прежнюю палату, и выглядел он значительно лучше, чем накануне. Больше не был мертвенно-бледным, а в глазах появилась осмысленность. И если бы не тёмные, зловещие ветви вен, расползающиеся по коже, он мог бы показаться просто уставшим человеком. Скорпиус шагнул в палату с неуверенностью, сразу же сменившейся торопливым волнением, словно всё, что он сдерживал до этого, прорвало плотину. Он говорил быстрее, громче, чем обычно, перескакивая с темы на тему. Драко слушал молча. Кивал. Хмурился. Время от времени бросал короткое: «Молодец», «Умно», «Храбро». Эти скупые, но искренние слова заставляли мальчика светиться. Но в какой-то момент поток слов оборвался. Скорпиус замолчал, опустил глаза и принялся теребить край больничного одеяла. Гермиона, до сих пор наблюдавшая со стороны, подошла ближе. В планах не было вмешиваться в разговор отца с сыном, но всё произошло как-то само собой. — Что случилось? — спросила тихо, присев на край кресла. Мальчик колебался. Взгляд метнулся к ней, потом — к отцу. Наконец он достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Драко. — Папа… можно мне… Я бы хотел попрощаться. С Джеймсом. Так просто — «попрощаться». Но за этой простотой ощущался целый ворох детских переживаний. Гермиона ждала, что Драко что-то ответит, но молчание тянулось неприлично долго. Она не до конца понимала, из чего родилась такая просьба, поэтому спросила: — Ты больше не хочешь дружить с Джеймсом? — Хочу. — Тогда зачем прощаться? Скорпиус пожал плечами, подбирая слова: — Ну… папа теперь проснулся. Значит, всё снова будет как раньше. Эта детская логика — простая, жёсткая, беспощадная в своей прямоте — ударила Гермиону в грудь. — Знаешь, — негромко сказала она, — а ведь прощаться совсем не обязательно. Детские глаза транслировали искреннее замешательство. — Да, папа пришёл в себя, и это прекрасно. Но это не значит, что вы больше не сможете дружить. Ты можешь навещать Джеймса. Со мной. Или даже без меня, если захочешь, — она перевела взгляд на Драко. — Папа не будет против. Правда? Его взгляд скользнул от лица Гермионы к напряжённым глазам сына. Скорпиус замер в ожидании, словно боялся услышать отказ. Малфой медленно выдохнул: — Я не возражаю. Раз уж дружба состоялась — не вижу смысла её разрывать. — Правда?! — Скорпиус просиял, приподнимаясь. — Правда, — подтвердил Драко. И на губах появилась тёплая, живая улыбка. Скорпиус с радостью кинулся обнимать отца, потом Гермиону. Она вздрогнула от неожиданности, но тут же крепко прижала мальчика к себе, чувствуя, как к горлу подступает знакомый комок. Драко наблюдал за происходящим с нескрываемым удивлением и любопытством. Даже своей компаньонке он не позволял касаться себя, а та была с мальчиком рядом с двухлетнего возраста. И в этот момент Гермионе в голову пришёл ответ на вопрос, который долго терзал мысли: — А хочешь, мы прямо сейчас сходим к Джеймсу?

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

У Поттеров их встретили как долгожданных гостей. Не успели они стряхнуть пепел от камина, как Джинни заявила, что наконец-то сможет перевести дух от «тысячи и одного вопроса», которые Джеймс задаёт каждые пять минут. В формате: Можно ли вшить в книгу портключ, чтобы сразу попадать в сюжет? Или: Есть ли у портретов туалеты? Да, детские вопросы всегда были особенными — абсурдными и гениальными одновременно. Так что Джинни, вручив тарелку с печеньем, сразу же отправила детей в детскую, предвкушая пару свободных часов. Гермиона же направилась обратно в больницу. Разговаривать с Драко в присутствии ребёнка не хотелось — во-первых, из-за возможной вспышки эмоций, во-вторых, просто по-человечески: то, что нужно было обсудить, касалось только их двоих. По-хорошему, стоило бы подождать. Дать ему время восстановиться хотя бы пару дней... Но сдерживать себя больше не было сил. Она тысячу раз прокручивала возможное начало разговора. «Ты идиот» — звучало наиболее лаконично и искренне. И, пожалуй, заслуженно. К сожалению, планам не суждено было сбыться. Войдя в палату и сделав глубокий вдох, она уже собиралась произнести заготовленную фразу, когда дверь с грохотом распахнулась и в проём влетела колдомедик — с тем же рвением, с каким метлы проносятся над полем во время финального матча по квиддичу. — Очень хорошо, что вы тут! — заявила она, даже не взглянув на Гермиону. — Вытяните руки. — Простите?.. — Руки! — повторила ведьма с нажимом. Гермиона подчинилась — и через секунду её руки уже были облиты очищающим раствором, пахнущим чем-то лечебно-едким. Колдомедик поставила на тумбу баночку с надписью, сделанной от руки: «мазь для поверхностного некроза». — Вот это — втереть в поражённые участки. Аккуратно, без нажима. Равномерно. Не переборщите. И прежде чем Гермиона успела что-либо понять, ведьма уже исчезла за дверью, оставив после себя лишь шлейф эфирных масел и ощущение лёгкой беспомощности. Стоя с вытянутыми руками, стараясь ничего не задеть, она застыла — пытаясь вспомнить, зачем вообще сюда пришла. — Грейнджер, — раздался знакомый голос, с хрипотцой и насмешкой, — ты очаровательна. Подняла взгляд. Драко полусидел на кровати, голова наклонена набок, губы искривлены в насмешливой полуулыбке. Ни следа от прежней отстранённой серьёзности, ни тени заботливого отца, каким он был всего полчаса назад. Перед ней — хоть и повзрослевший, уставший, с потушенным блеском в глазах, — всё тот же Драко Малфой, которого она знала на седьмом курсе. Наглый. Уверенный. Провокационный. И даже чёрные отметины на теле, вперемешку со старыми шрамами, притягивали своей грубой, почти первобытной красотой, вызывая в теле странный трепет. Это было нечто, чему сложно было дать определение: ни страх, ни возбуждение, а нечто среднее. — Знаешь, можешь не делать этого, — тихий голос вырвал из ступора. — Я справлюсь сам. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя... неловко. — О, надо же. Малфой, который вдруг озаботился моим комфортом? — фыркнула она. — Вот это поворот. Малфой явно наслаждался её замешательством, и давать ему ещё один повод для торжества казалось невыносимым. Подошла к тумбе, открыла баночку. Запахло чем-то аптечно-резким, с примесью жжёных трав. Набрала на пальцы немного мази и, не глядя ему в глаза, опустилась на край кровати. Он не пошевелился. Пальцы коснулись груди — там, где кожа была испещрена ожогами сильнее всего. Гермиона настолько сосредоточилась на процессе, что не заметила, как участилось дыхание Малфоя. Когда добралась до края больничных штанов, он заговорил: — Грейнджер... — Мм? Руки потеряли контакт с кожей. — Ты злишься? Окинула взглядом последний необработанный участок, зачерпнула новую порцию мази и осторожно провела пальцами по узорам, тянущимся от шеи к лицу. Драко чуть наклонил голову, разрывая зрительный контакт и это позволило говорить спокойно: — Поначалу хотелось тебя придушить. — А сейчас? Пальцы скользнули вверх — от ключицы вдоль шеи, к челюсти, потом к виску. — Не знаю. У меня было время подумать. — Поделишься, к чему пришла? — Ты идиот, — ответила спокойно. — Бываю. Периодически. — А ещё ты трус. Руки Малфоя уверенно перехватили запястья, потянули ближе, заставляя поднять глаза. Зрачки расползлись, поглотив почти весь цвет его радужки — лишь по краям оставалась едва заметная серая окантовка. Взгляд был прямой, сосредоточенный. Мужская ладонь скользнула на затылок, обвила волосы, и в следующее мгновение он притянул её ближе. Поцелуй получился невозможным — как если бы они делали это не впервые, а всегда. Не было суеты, угловатости или сомнений. Только удивительное, обволакивающее ощущение правильности происходящего. — И это было... что? — прошептала она, разорвав поцелуй, но не отстраняясь. — Доказательство. Что я не трус. — Ты же понимаешь, что это... Быстро? Неправильно? Крышесносно? Можно было бы закатить истерику. Устроить сцену. Но вместо этого она только глубоко выдохнула. Они были взрослыми. А взрослые не тратят силы на отрицание очевидного. Глупо было отрицать, что её тянуло к Малфою, а его к ней. — Знаешь, Грейнджер, — тихо сказал, склонившись ближе, — после того как чуть не умер, начинаешь смотреть на жизнь иначе. Он вновь подался вперёд, чтобы утянуть её в новый поцелуй, когда за спиной послышалось неловкое покашливание. — Я не вовремя? Повернув головы почти одновременно, они застали Гарри у самой двери — в тени дверного проёма, с напряжённой позой и лёгким румянцем смущения. И что делать? Отшатнуться или сделать вид, что ничего не было? А смысл? Их уже поймали с поличным. Гермиона, не торопясь, отодвинулась, словно всё происходящее не имело к ней никакого отношения, и это не она только что целовалась с Малфоем. Аккуратно закрыла баночку с мазью, стараясь выглядеть спокойно. — Мне выйти? — спросила она, посмотрев на Гарри. Вместо друга ответил Драко: сжав её руку и прошептав: — Останься. Кивнула, но, чтобы избежать ещё большей неловкости, переместилась в кресло. Гарри, делая вид, что ничего не заметил, начал говорить. Он сообщил о ходе расследования и ещё раз убедился, что Малфой ничего не помнит о событиях семнадцатого мая. Чувствовалось, как друг старался аккуратно подбирать формулировки, чтобы снова не задеть. Но в этом больше не было необходимости. Первая волна злости на друга давно прошла. Вчера у неё было время подумать. И теперь она знала: на его месте поступила бы так же. Его реакция — это рефлекс, выработанный годами, а не вера в её виновность. И держать на это обиду было бессмысленно. Когда Гарри закончил и вышел в коридор, Гермиона догнала его. Разговор вышел коротким — тихие извинения с обеих сторон, короткое объятие, как жест примирения. Но этого оказалось достаточно, чтобы всё встало на свои места. Они попрощались — и, уже возвращаясь в палату, она размышляла, с какой стороны подойти к разговору и как смягчить неизбежную неловкость. Ситуация становилась всё сложнее, набирая обороты, к которым невозможно было подготовиться. И к следующему — она тоже не была готова. Малфой полусидел, сдержанно выпрямив спину, лицо — холодное, без единого намёка на эмоции, голос — такой же ровный и отстранённый: — Если хочешь, можешь оставить Скорпиуса здесь. Мне разрешили поставить ещё одну кровать... От этого снисходительного «предложения» внутри вспыхнул огонь злости. — Знаешь что, Малфой! — выкрикнула она. — Не тебе решать! Нравится тебе это или нет, я теперь тоже имею право голоса. И пока ты не встанешь на ноги — Скорпиус останется со мной. — Ты уверена, что не пожалеешь о своём решении? — Уверена, — коротко кивнула она. Уголок губ чуть дрогнул: — Тогда... — он повернулся к тумбочке, взмахнул рукой в сторону угла — Сними маскирующие чары, будь добра. Гермиона напряглась и достала палочку. Взмах — и плёнка чар рассыпалась в воздухе, обнажая чёрную, до зеркального блеска отполированную инвалидную коляску. — Если хочешь передумать — сейчас самое время. Малфой был готов к чему угодно, но только не к тому, что Гермиона молча обогнет кровать и сядет рядом, вперив в него взгляд, гипнотизируя своим спокойствием. — Малфой, давай расставим все точки над "и". Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Без увиливаний, прямо и честно. — Хорошо. И она начала с самого конца. Узнала, что прогнозы касательно его возможности снова ходить были неутешительно размыты: пятьдесят на пятьдесят. Либо поднимется — либо нет. Что письма, написанные заранее, были вызваны вовсе не прямой угрозой, а безосновательным страхом. И что тот не имеет представления, как, а главное благодаря кому оказался в больнице. Узнала что тот ни на капли не жалеет о своей авантюре с опекунством — потому что знал: если бы у неё была другая жизнь, она могла бы оспорить это решение в суде. И, скорее всего, выиграла бы. И что всё это время он знал, как она живёт. Следил издалека, не вмешиваясь. Не раз хотел подойти ближе, заговорить. Но каждый раз чего-то не хватало — времени, повода, решимости. Узнала, что он был хорошим отцом — но временами не справлялся, потому что рядом не было ни помощи, ни примера. И что нелюбовь Скорпиуса к прикосновениям не была следствием травмы или жестокого обращения. Всё оказалось куда банальнее: Драко просто недоглядел. Не уследил за портретами, висевшими в коридорах родового поместья. Те годами, ненавязчиво и методично, вдалбливали в ребёнка старые идеалы. А Дафна Гринграсс — та, кого он считал надёжной — однажды вбила в голову мальчика мысль, что мать погибла из-за него. Узнала и про Асторию. Та действительно погибла от магического истощения, но причиной стало не рождение ребёнка, как многие думали, а родовое проклятие Малфоев. Если ведьма, принятая родом, нарушала клятву верности, родовая магия карала её медленно, но неотвратимо. Когда они поняли, что именно происходит, было уже поздно. Узнала и другое. Что его романтический интерес к ней зародился ещё на первом курсе. Когда она обогнала его по всем предметам. Что с каждым годом это чувство только росло — и глушилось давлением семьи. И с каждым признанием узнавала что-то новое не только о нём — но и о себе. Была лишь одна вещь, которую Гермиона так и не узнала. И, скорее всего, не узнает никогда. Среди всей произнесённой правды была одна ложь.