Часть 9: Просто прожить

Прошлого уже нет. Будущего ещё нет. Есть только это мгновение — и именно в нём и происходит жизнь.

◎ Джон Кабат-Зинн

🎵Jason Mraz - Living In The Moment

Гермиона не сразу отправилась к Скорпиусу. Хотелось пройтись по любимому Эшдаунскому лесу в Восточном Сассексе — там, где легче дышалось и мысли всегда становились яснее. Но, вовремя вспомнив о запрете покидать пределы Лондона, трансгрессировала в Хэмпстед-Хит. К счастью, на смотровой площадке оказалось малолюдно — возможно, из-за сгущающихся туч, насыщавших воздух тревожным, азотным привкусом. Присев на лавку, она устремила взгляд вдаль, за линию горизонта — туда, где один за другим начинали вспыхивать огни Лондона. Это было не столько размышление о будущем, сколько попытка пережить настоящее. Просто прожить. Рано или поздно Драко выпишут, и их пути разойдутся. Эта мысль — логичная, даже желанная — вызывала у разума облегчение, но внутри, где-то между сердцем и горлом, неприятно скребло. Почему — оставалось загадкой. Просто… не хотелось отпускать. И всё тут. После Рона желание строить новые отношения так и не появилось. Романтика казалась пустой тратой времени — зачем, если ни семья, ни дети не входят в жизненные планы? Для душевных разговоров? С этим отлично справлялся Виктор. Они регулярно переписывались, иногда проводили отпуска вместе. Однажды зашёл разговор о будущем — сидели на застеклённой веранде его уединённого дома, за окном валил снег, в кружках остывал чай. Тогда-то и выяснилось, что он не прочь был бы видеть её в роли жены. Разговор был долгим, честным. И закончился тем, что оба признали: их представления о будущем слишком разные. Договорились остаться друзьями — пока обстоятельства позволяют. Для секса? Глупости. Всегда можно найти альтернативу. Секс, отягощённый чувствами, несёт слишком много проблем — без них всё проще: только тело и удовольствие. А большего и не нужно. Да и, честно говоря, по статистике — и по собственному опыту — секс с теми, с кем интересно говорить, чаще всего оказывался пресным. А с теми, кто способен вызвать настоящую бурю между ног, чаще всего хотелось заткнуть рот с порога — лишь бы не слушать. Для того, чтобы вместе справляться с трудностями? Тоже сомнительный мотив. Большинство трудностей, которые требуют совместных усилий, в принципе не возникают — если люди не сходятся в пары. Вот и получалось, что логических причин для серьезных отношений в жизни Гермионы не существовало. И именно поэтому так странно было ощущать это нерациональное, необъяснимое влечение сейчас. Если признать невозможное — что ей небезразличны ни мальчик, ни его отец — тогда возникает другой вопрос, не менее неудобный: готова ли она впустить их в свою жизнь? Ведь назад дороги уже не будет. Это не та роль, от которой можно отказаться, когда станет тяжело. Здесь нельзя будет исчезнуть, как только почувствуешь, что больше не справляешься. Это взрослые могут пережить игру в чувства, отношения и разойтись, а вот играть с чувствами ребёнка казалось эгоистичным. Следовало бы думать о будущем магазина, о выдвинутых подозрениях, о подарке на день рождения Джеймса. Но нет — разум упрямо подсовывал образы, один страннее другого: вот она жарит блинчики на кухне Малфоя, хотя совершенно не знает как выглядит кухня в его доме и вообще не умеет жарить блинчики. Вот провожает повзрослевшего Скорпиуса на «Хогвартс-экспресс»… И каждый раз — два параллельных кадра, будто наложенных друг на друга. В одном — Драко, полный сил, идущий навстречу ей с привычной лёгкой усмешкой; в другом — тот же Драко, но сгорбленный, в коляске, с тусклым взглядом, застрявший в собственном теле. Первые капли дождя вынудили, отложить самоистязания на потом. Огляделась, убедившись, что вокруг никого нет, и трансгрессировала.

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

Много раз в голове прокручивались фантазии их первой встречи. Были такие, в которых хватало смелости, и он заваливался с букетом её любимых камелий — точно так же, как в тот треклятый день, когда попал в больницу. В других — делал вид, что всё случайность, и он просто оказался рядом; были и более отчаянные, почти постыдные — сымитировать болезнь, полежать в больнице и через сына приблизиться к ней. Теперь сомнений не было: это точно сработало бы. Но понимание, что такая игра была бы слишком жестокой — и по отношению к сыну, и к ней — останавливало. Маггловские книги по психологии, которые он начал читать ещё на седьмом курсе, утверждали, что это нормально — прокручивать в голове худшие сценарии: это позволяло прожить потенциально опасную эмоцию. Но, честно говоря, не помогло. Стало страшно. Разговор тянулся почти два часа. И напоминал допрос. Иногда — исповедь. Хотелось рассказать, открыться полностью — и в тот же момент хотелось оттолкнуть, как можно дальше. Она изменилась — и это было видно во всём: в тоне, в том, как держит спину, как смотрит, не отводя взгляда. Почти исчезла прежняя вспыльчивость, и совсем исчез тот стыдливый румянец, вспыхивавший всякий раз, когда в школьные годы он позволял себе фразу с двойным смыслом или просто стоял рядом слишком близко. Перед ним теперь была другая женщина — спокойная, взрослая, куда сильнее его самого в этой конкретной реальности. Она изменилась. А он? Несмотря на внешние перемены — внутри остался всё тем же. Цеплялся за привычные роли, продолжал борьбу с самим собой, изо всех сил пытался сохранить лицо — даже тогда, когда уже не было сил. Особенно сейчас, когда в голове крутился вопрос: можно ли считать себя мужчиной, если не способен даже справить нужду без посторонней помощи? Коляска, скрытая чарами, стояла слишком далеко. Как и треклятая больничная утка. А колдомедички, будто сговорившись, обходили палату стороной. Не орать же во всё горло — чтобы усилить чувство собственной ничтожности. Мочевой пузырь сводило, и казалось — ещё немного, и случится одно из самых унизительных происшествий в жизни. А палочка лежала мёртвым, бесполезным грузом на прикроватной тумбе — колдомедик строго-настрого запретил использовать магию в ближайшие дни, пока ядро окончательно не стабилизируется. К чёрту. Потянулся за древком — привычное, вибрирующее ощущение магии не откликнулось. И это пугало. Если к утрате способности ходить прибавится ещё и потеря магии — смерть показалась бы милосердием. Но он не мог себе её позволить. Сильнее ненависти к своей беспомощности была любовь к сыну, ради которого он готов был отказаться от всего — даже от собственной гордости. Начертив руну и прошептав заклинание, ожидал самого худшего — что не произойдет ровным счётом ничего. Но не был готов к тому, что тело пронзит боль. Три удара «Круцио» подряд — вот на что это было похоже. Под кожей, в глубинных слоях, вспыхнуло пламя, разом охватившее всё, но особенно — грудную клетку, где огонь плавил рёбра изнутри. И когда боль достигла пика, из носа тонкой тёплой струйкой стекла солоноватая кровь. Рука скользнула к паху, стремясь нащупать мокрую ткань. Но Мерлин проявил милосердие. Сухо. И в этот момент из коридора послышался знакомый голос сына, и спустя секунду на пороге первой возникла Гермиона. Взгляд из уставшего расслабленного резко стал тревожно оценивающим: она посмотрела на капли крови, стекающие по подбородку, быстро вытянула палочку и кинула очищающие чары в его сторону — ровно за секунду до того, как в проёме появился Скорпиус. Скорпиус шагнул вперёд, но Гермиона мягко перехватила его за руку и, опускаясь перед ним на корточки, повернулась к кровати спиной. Он не слышал, что она говорила. Только видел, как в руках сына появился мешочек с монетами, а потом взгляд сам собой соскользнул ниже — на округлые ягодицы, плотно обтянутые чёрными брюками. Рука, которая по-прежнему лежала в районе паха, ощутила, как затвердевает плоть. Когда возбуждение не откликнулось ни утром, ни в момент когда нежные руки исследовали тело, обрабатывая пораженные участки, зародилось беспокойство. Но сейчас... облегчение накрыло сразу с двух сторон: и не только от того, что позывы помочиться отступили, но и от того, что иррациональный страх его неспособности ощутить собственный стояк растаял, как сахарная вата. За последние годы телесное отошло на второй план. Когда один воспитываешь ребёнка, секс — это из области фантастики, а не рутинной потребности. И даже долгие месяцы воздержания, не заставляли терять голову. Но эта женщина срывала башню. Всегда. Слух всё же выхватил фразу: — …папа голоден… Да. Она права. И, Мерлин свидетель, это был не тот голод, который можно утолить тыквенным соком. — Папа… Голос сына выдернул из мысленного водоворота, но вопрос утонул в калейдоскопе грязных фантазий, где Грейнджер играла главную роль. Нужно было срочно что-то ответить. Но что? Взгляд метнулся к лицу Гермионы, ища спасительную подсказку — и нашёл. Видимо, прочитав растерянность на его лице, та скользнула тонкими женскими пальчиками к губам, постучав два раза указательным пальцем. И он понял. — Да, — сказал, даже не зная, на что именно отвечает. Этого оказалось достаточно. Скорпиус кивнул и, прижав к груди мешочек с деньгами, вышел из палаты. Это был их язык — его, Тео и Блейза. Они использовали жесты, чтобы переговариваться без слов, и были уверены, что никто, кроме них, не знает об этом. Но Грейнджер всегда была умной ведьмой. — Что произошло? — Гермиона подошла к кровати, и в голосе звучала плохо скрываемая тревога. — Позвать колдомедика? — Всё в порядке, — откинулся на подушки. — Просто попробовал применить магию. — Малфой, ты идиот?! — вспыхнула. — Врач же запретил! Тон у неё был такой… профессорский. Такой же, каким она отчитывала в школе рыжего и Поттера. Захотелось рявкнуть в ответ, поставить в неудобное положение, увидеть румянец стыда на щеках. — Мне нужно было в туалет, — кивнул в сторону утки, стоящей у кресла. — А позвать колдомедсестру ты не догадался? — Как? — насмешливо прищурился. — Патронусом? Пылкость схлынула с неё, уступив место странному, вязкому спокойствию. Что происходило у неё в голове — оставалось загадкой, но в движениях появилось что-то нарочито хладнокровное. И вместо того чтобы просто взмахнуть палочкой, Гермиона — словно намеренно дразня — медленно наклонилась, не сгибая коленей, и потянулась к металлическому судну, стоявшему у кресла. — Уже не нужно, — Малфой поставил унизительно практичную ёмкость под кровать, чтобы в случае чего легко дотянуться. Гермиона тяжело выдохнула и потянула за край одеяла, но он успел перехватить его первым. — Что ты делаешь? — Собираюсь применить очищающее заклятие. На лице — ни капли смущения. Будто подобные сцены входили в её ежедневный распорядок дня. — Малфой, — спокойно выдохнула, — я не собираюсь щадить твоё уязвлённое эго. Скорпиус вернётся с минуты на минуту. Я быстро... уберу последствия, и мы сделаем вид, что ничего не было. Драко не понимал, что выбивает из колеи больше: то, что Гермиона представила, как он обмочился, или спокойная готовность помочь в деликатном вопросе. Это одновременно било по гордости и вызывало огромную благодарность — за принятие его даже в таком положении. Женская рука резко дёрнула одеяло, вырывая его из рук. Он не отвёл взгляда — слишком уж завораживающим было выражение на её лице. Секунду назад холодная и непоколебимая Грейнджер покрылась желанным румянцем, прикусив нижнюю губу. Красиво. Слишком. Но откуда такая реакция? Неужели…? Взгляд рванул вниз. Всё было под контролем. Если не считать отчётливо обозначенной под больничными штанами эрекции… и маленького, предательского пятнышка возбуждения. Не говоря ни слова, Гермиона как в замедленной съемке подняла одеяло двумя пальцами и накрыла обратно — медленно, как будто это был не клочок ткани, а крышка от коробки с особенно нервными бомбами-вонючками. Ещё секунду приглаживала край, стараясь не встречаться взглядом.

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

Гермиона уже тысячу раз пожалела, что поддалась уговорам Скорпиуса пожелать отцу "спокойной ночи". После размышлений на холме — которые, не дали никакой ясности — она твёрдо решила избегать Малфоя хотя бы до тех пор, пока не разберётся в собственных метаниях. Но стоило увидеть вымотанные, но сияющие глаза ребёнка — как отказать уже не смогла. Он рвался поделиться чем-то важным, и выяснить, чем именно, не удалось. А теперь — она в ещё более нелепой ситуации, чем днём. И дело было вовсе не в том, что он, возможно, обмочился — к этому она отнеслась бы спокойно, это было ожидаемо для его состояния. Проблема была в другом: она позволила себе откровенно разглядывать его… и почувствовала, предательское напряжение внизу живота. Нет, ханжой Гермиона никогда не была. К физиологии относилась с пониманием и без смущения. За годы было всякое: например, во время войны, когда приходилось делить палатку с двумя подростками, которым даже угроза неминуемой смерти не мешала просыпаться с утренней эрекцией. Это было… обыденно. Не шокировало, не смущало. Просто часть быта. Или та сцена во время операции «Семь Поттеров». Когда они все приняли оборотное зелье, и она — пусть и не специально — впервые увидела мужское достоинство. Причём лучшего друга. И даже тогда это не вызвало в ней ничего. Но с ним привычное не работало. Да, она назвала Малфоя идиотом, но, честно говоря, он никогда им не был — и надеяться, что тот не заметил, было верхом идиотизма. — Грейнджер, — подал он голос, — как давно ты знаешь про наш язык? Чуть не рассмеялась от облегчения: не стал акцентировать внимание. — С шестого курса, — ответила, стараясь сохранить спокойный тон. Малфой присвистнул. — И как много удалось расшифровать? — Пару фраз. — Она повторила жест: два лёгких постукивания по губам. — Это “да”. “Нет” — вот так, — провела большим пальцем по подбородку. — “Надо подумать” — постучала указательным по виску. — Впечатляюще. В палату вошёл Скорпиус, отогнав неловкость куда-то в угол. Держа в руках бумажный пакет, от которого тянуло теплом и уютом — явно булочки, может быть, с корицей, может, с тыквенным джемом. Угадывалось и то, и другое. Дальше всё шло в правильном, почти домашнем ритме. Шорох обёртки, хруст свежего теста, сбивчивые рассказы о том, как Джеймс показал коллекцию мини-метёл, одна из которых летала, но только задом наперёд. Пальцы, тянущиеся за крошкой. Улыбка, появляющаяся на губах Малфоя каждый раз, когда он смотрел на сына. Но всё продолжалось ровно до тех пор, пока чары маскировки, наложенные Гермионой несколько часов назад, не ослабли — и с коляски, стоявшей у стены, не сползла иллюзия, мгновенно привлекая взгляд ребёнка. Глаза задержались на предмете, которого раньше не было. Несколько секунд — и в детской голове, похоже, сложилась цельная картина — побуждая задать вопрос в лоб: — Ты больше не сможешь ходить? Она знала: Малфой не был готов говорить об этом. Надеялся, что к моменту выписки необходимость отпадёт — хоть и понимал, насколько это маловероятно. Даже если чувствительность вернётся, на это уйдут недели, если не месяцы. Он боялся разочаровать сына — несмотря на её уверенность в обратном: дети любят родителей не за что-то, а вопреки всему. Малфой молчал. Странно было наблюдать, как человек, способный писать такие глубокие письма, в жизни вдруг не находил нужных слов. Решившись помочь в этом не простом разговоре, произнесла: — Мы не знаем. Но пока — да. Папа не может ходить. Скорпиус повернулся и, казалось, вложив в голос всю надежду мира, задал вопрос, который и её ввёл в ступор: — Но ты же нас не бросишь? И вместо неё ответил Малфой, впервые представ в амплуа строгого отца: — Не принято задавать вопросы, которые могут поставить другого в неловкое положение. Так не делают… в приличном обществе. Но из всех сказанных слов ребёнок уловил вовсе не урок этикета и не строгость, зазвучавшую в голосе, а что то своё: — А как же то, что ты писал? Что я всегда могу к ней обратиться? Что Гермиона не уходит, когда трудно? — замолчал, а потом с поразительной ясностью закончил: — Получается, ты соврал? Происходящее напоминало дуэль — только не между двумя равными противниками, а между взрослыми, слишком осторожными в словах, и ребёнком, поражавшим меткостью каждого вопроса. Малфой снова замолчал, не найдя, чем парировать. И в ту самую паузу, наполненную глухим напряжением, голос нашёлся у Гермионы: — Нет, он не соврал, — коротко, ровно. Затем, чуть тише, подбирая слова: — Я здесь. И... пока это имеет смысл — останусь. Ответ был обтекаемым: обещание присутствия, но без намёка на что-то большее. Но и этого оказалось недостаточно. Снова последовал вопрос: — А если он… никогда не сможет?.. Ты всё равно останешься? Вот так прямые, детские вопросы подвели, возможно, к одному из самых сложных и важных решений в жизни. Да, она была готова остаться — может быть, не на уровне разума, который не до конца улавливал происходящее, но на уровне чувств всё было предельно ясно. — Да, — ответила Гермиона. Скорпиус не кинулся обнимать их и не стал задавать новых вопросов. Просто подлез под руку отца, уткнулся в грудь и принялся выводить узоры по чёрным линиям. Они молчали — каждый думал о чём-то своём. Что творилось в голове у Малфоя, было загадкой. Да и в своей собственной — тоже. И когда, незаметно для неё, Скорпиус уснул, Малфой прошептал: — Оставь его сегодня тут. Тебе нужно поспать. Он и сам выглядел так, как будто ещё минута — и уснёт. Гермиона кивнула, но, сделав пару шагов, обернулась: — Скажи мне контрзаклятие от охранных чар. Хочу подготовить дом к твоему возвращению.

•┈┈┈୨✦୧┈┈┈•

Вместо собственной квартиры трансгрессировала к новому дому семьи Малфоев. Именно новому. Как оказалось, после череды язвительных препирательств и прежде чем был назван адрес и выведена нужная руна, всплыли детали: однажды, когда родовые портреты были застигнуты за особо громкими рассуждениями о несостоятельности современной линии Малфоев, Драко попытался снять их со стен — намереваясь спрятать куда подальше. Но, увы, в поместье действовало какое-то древнее заклятие, не допускающее подобных «вольностей» со стороны потомков. Так и было принято решение: запечатать двери старого поместья, оставив многовековую историю пылиться вместе с болтливыми предками. Где именно находился новый дом, Гермиона не знала. Выбрав знакомую точку, перенеслась туда и пошла искать нужный адрес. Пришлось пройтись — не было ни зачарованных фонарей, ни оживлённой улицы, только огромные участки заросшей земли и редкие дома, выглядывающие из сумерек как забытые конструкции. Ожидала чего-то в духе Малфой мэнора: кованый чёрный забор, аллея длиной в четверть мили, каменная лестница и арочные двери в два человеческих роста. А вместо этого — белый штакетник, аккуратный двор с качелями, деревянные ступени и дверь с витражным стеклом. Дом выглядел скромно. Прежде чем перейти к цели визита, захотелось просто осмотреться. Понять — какой он теперь, этот новый Драко Малфой. Несмотря на два этажа, дом оказался небольшим. Наверху — две спальни, кабинет и ванная. Внизу — гостевая с отдельным санузлом, кухня, совмещённая с гостиной, кладовка и лоджия. В каждой из комнат Гермиона задерживалась дольше, чем следовало. Интерьеры сдержанные, в светлых и древесных тонах. Без показного богатства. Но особенно взгляд зацепился за две комнаты: детскую и спальню хозяина. В детской царил тот же хаос, что и у Джеймса: игрушки, разбросанные книги, рисунки. Много рисунков. Почти все — карандашные, в сдержанных тонах, без яркости. А спальня Драко — наоборот. Пугающе опрятная. Ничего, кроме кровати, чёрного шкафа-купе и тёмных штор. Дёрнув дверцу, она провела рукой по выглаженным рубашкам. Ткань отозвалась терпким мужским ароматом, рождая желание зарыться носом в ткань. Что ты творишь... Закрыв дверцу, Гермиона заставила себя вернуться к сути. Если Малфой не сможет ходить — значит, не сможет подниматься на второй этаж. Гостевая кровать — узкая, явно временная. Для массивного тела Драко — неудобная. Одним взмахом палочки хозяйская кровать уменьшилась до размеров спичечного коробка. Пространства в гостевой хватало, чтобы разложить её без ущерба. Затем — гардероб. Она выбрала только то, что подходило под категорию «удобное» и «домашнее». Всё остальное осталось нетронутым. Следом — ванная. Белая, на ножках, высокая и совершенно не подходящая. Несколько сложных трансформационных заклятий — и ванну углубило в пол, превратив в некое подобие невысокого бассейна. Выглядело странно, даже комично. Но было практично. Не понравится — пусть переделывает сам, как только снова сможет колдовать. Туалет тоже пришлось переделать — теперь по обе стороны унитаза тянулись металлические поручни. На кухне менять было нечего — всё уже было просто и удобно. Разве что слегка расширила проём на лоджию и убрала порожек. Кинув последний взгляд на чужое жилище, вышла, наложив новые запирающие и охранные чары. Осталось внести последнее изменение: длинный пандус вдоль одной стороны лестницы. Он безнадёжно портил внешний облик дома — но был катастрофически необходим. Она не знала, что будет дальше — да это и не было важно. Потому что иногда главное не понимать, куда ты идёшь, а остановится там, где ты есть. Прочувствовать жизнь. Когда она вдохнула полной грудью влажный, ночной воздух с лёгкой примесью цветов и подняла лицо к звездному небу, тонкий, едва ощутимый дождь моросил, щекоча кожу, и всё, что было внутри, обострилось — потому что желание чувствовать заглушило мысли, сомнения и страхи.