1912 — Бесконечность

Аннабелль.

      Шёл апрель 1938 года. Австрия, некогда нами покинутая, была присоединена к Германии. В Вене Адольфа Гитлера тогда встречали как Бога.        Кто бы мог подумать — лет эдак пятнадцать назад — что австрийские земли вернутся в родную гавань? Или что однажды нищий и никому неизвестный бродячий художник, бежавший из Габсбургского государства, парадом проедет по главной площади Вены? Кому расскажи — подняли бы на вилы.       Настроения ходили разные, но больше всего проблем возникло с бывшим канцлером Австрии — Куртом фон Шушнигом. Этот «голубь мира» в своей политике сдерживания перелетал то с Италии в Венгрию, ища поддержки, то обратно в Австрию. В июле 1936 года он всё же подписал Австро–Германское соглашение, которое, помимо прочих уступок, позволило освободить заключённых участников Июльского путча. На своих деяниях он, впрочем, не остановился, хотя Адольф откровенно сообщил ему, что проблем герр Шушниг заработает себе в небывалом количестве. В ответ на слова моего мужа о намерении установить контроль над австрийской политикой — Шушниг в январе 1938 года публично заявил, что не может быть и речи о том, чтобы когда–либо принять в австрийский кабинет наших представителей. Создавалось ощущение, что канцлер живёт в собственном мире ярчайших иллюзий. В Берлине о нём шептались не без злорадной усмешки.       В феврале того же года смельчак заявился в нашу резиденцию Бергхоф, что в Оберзальцберге. В 1928 году вдова бизнесмена Отто Винтера сдала нам этот дом за баснословную сумму, а затем мы его выкупили и отреставрировали. Герр Шушниг чувствовал себя хозяином положения, разразился небывалый скандал, но Адольф сумел поставить его на место. Кричал несостоявшийся переговорщик очень долго, мол, вынудили подписать, а Гитлер был донельзя груб.       Ничего подобного.       В тот час я находилась на террасе, и из приоткрытых дверей разговор доносился отчётливо. Наша овчарка Белла, сидевшая подле меня, с первого взгляда не возлюбила австрийского самодура, лаяла так отчаянно, стремясь защитить своего хозяина, что успокоить её удалось только через некоторое время. Шушниг рьяно провоцировал Адольфа, от вмешательства в их «переговоры» меня удержал Геббельс...        Терпеть подобное мой муж не стал. Он был полон сил и воодушевления о присоединении австрийских земель. Разбирательства с самоуверенным канцлером длились долго, и никто не выказал сожаления о его дальнейшем заключении в тюрьму после аншлюса.        Австрия вернулась домой.

***

      С момента приезда из Вены прошло два месяца, полных хлопот и бюрократического ада. Поздним вечером понедельника мне «посчастливилось» застрять в главном архиве рейхсканцелярии по делам, внезапно обрушившихся на мою голову. Наш дорогой Геббельс и без того носу не высовывал из кабинета, прозябая в кипе документов и писем. Мне же приходилось разрываться — между семьёй и долгом. В последние месяцы Адольф пуще прежнего настаивал на том, чтобы я покинула пост заместителя министра пропаганды, но моему упрямству — он знал — предела было не сыскать.        Дела на мировой арене вновь оборачивались к нам не под самым лучшим углом. В Советском Союзе подозрительно зашевелились. Начальник Генштаба РККА Шапошников надиктовал Ворошилову более тридцати страниц текста об обстановке в Европе и на Дальнем Востоке, выдвинув Германию на первое место в число противников СССР. Политика Англии и Франции была шаткой, двуличной, о чём я всегда твердила Адольфу. Не стоило вестись на слова жалких преступников, что оставили нашу страну без гроша и пороха по итогам Версальского мирного договора. Опыт прежней войны научил меня быть чуткой ко внутреннему голосу.        Я чувствовала, что до того дня остаётся меньше года. 

***

      В архиве было душно. Тяжёлый воздух, пропитанный запахом документов и пыли, словно обволакивал каждого, кто входил в помещение. Стеллажи, уставленные коробками с бумагами, тянулись до самого потолка, а тусклый свет ламп лишь подчёркивал затхлую атмосферу.       — Фрау Гитлер! — я услышала знакомый голос. От неожиданности не удержала тяжёлую папку, и бумаги из неё веером рассыпались по полу, поднимая столп пыли. Поворчав, я перешагнула непредвиденный бардак, показавшись на свет из череды высоченных стеллажей.       Завтра же прикажу навести здесь полный порядок.       — Добрый вечер, фрау Вольф! — передо мной предстала невысокая, белокурая девушка. Она нервно теребила подол жакета, завидев, что отвлекла меня от дел. Взгляд её голубых глаз чуть виновато опустился.        — Добрый вечер, простите меня, я вас напугала, — пролепетала она, внезапно кинувшись к горе разбросанных бумаг, но я остановила её лёгким движением руки. Те трепет и страх, когда кто–то говорил со мной, порою доставляли жгучее неудобство. Все они склоняли головы или салютовали, едва завидев меня, лишь из–за «должности» жены их фюрера.        — Что же случилось в столь поздний час?        Нервы мои были на пределе, но я выдавила слабую улыбку. Девушка же мялась. Я заметила конверт, зажатый в её тонких пальцах, который, после моего вопросительного взгляда, она протянула мне. Сделав шаг назад, застыла в ожидании. Откровенно говоря, я относилась к фрау Александре Вольф лучше, чем к остальным. Она вступила в партию в 1931 году совсем юной, тогда–то я её и заприметила совершенно случайно. С позволения мужа продвигала девушку вверх по карьерной лестнице, благодаря чему она дослужилась до моего личного стенографиста, а годом ранее вышла замуж за начальника Личного штаба рейхсфюрера СС Карла Вольфа. Столь перспективную партию подобрал ей сам Генрих Гиммлер, я сетовала тогда, ведь не любила она этого обергруппенфюрера. Чего утаивать, история Александры меня расстраивала и воодушевляла одновременно. Но даже я не смогла противостоять приказу рейхсфюрера.       Я уверовала, что с фрау Вольф мы были добрыми подругами... Она стала мне ближе тех дам, с коими приходилось иметь дело. Трудолюбивая, юная, смелая арийка — я души в ней не чаяла, однако же показать свой настрой могла лишь за стенами рейхсканцелярии. Я знала, что она меня уважает, быть может, даже боится — ведь мне известно то, что неизвестно о ней никому. Более того, я доверяла ей самое дорогое — нашу дочь. Они проводили долгие часы на свежем воздухе в Бергхоф, общаясь обо всём на свете, а она мне — тайну любви всей своей сознательной жизни.        Тряхнув головой, я вскрыла конверт, быстро пробежав взглядом по строчкам, и скривилась. Это не укрылось от фрау Вольф. Она обеспокоено посмотрела на меня, и я вручила ей письмо обратно, приказав уничтожить.        — Проклятые британцы, — процедила я, возвращаясь к раскинутым на полу бумагам. Александра, почуяв неладное, быстро приблизилась ко мне, помогая сложить документы обратно в папку.       — Фрау Гитлер... — осторожно начала она, зная, что мне хватит одного необдуманно сказанного слова, и я взорвусь на месте. — О чём говорилось в письме? Мне... стоит пригласить сюда фюрера?        — Не нужно! — воскликнула я намного резче, чем требовала того ситуация. Мысленно отсчитав до десяти, выдохнула, проговорив уже спокойнее: — Не стоит тревожить фюрера.       — На вас же лица нет!        Фрау Вольф положила папку на место, отряхнув свою одежду. Мы неспеша вышли из архива, кивнув охране, и направились в мой кабинет.       Стук каблучков по мраморному полу эхом отскакивал от стен, давя на и без того тяжёлую голову. Фрау Вольф покорно следовала за мною. Вскоре мы оказались в небольшом, освещённом тёплым светом абажуров, помещении — самом настоящем храме германской агитации, различных документов, листовок и газет.        Как там ориентировалась сама фрау Гитлер, Александра не понимала и по сей день, но больше всего девушку цепляло то, что над рабочим местом её милой подруги висело красное полотно — символ родной страны, а над ним — громадный портрет фюрера в позолоченной раме. Вымощенный из дуба стол фрау Гитлер кричал о большой любви, безоговорочном поклонении ему — два телефона, на один из которых она принимала звонки лишь от фюрера, а на второй от всех остальных, в том числе и от уважаемого министра пропаганды; среди кипы бумаг стояли прозрачная высокая ваза со свежими лилиями, печатная машинка и несколько фотографий самого фюрера, их дочери Виктории, но не было ни одного снимка, где они с мужем запечатлены вдвоём. Фрау Гитлер никогда не стремилась стать его тенью — статная, образованная и волевая женщина средних лет — она восхищала Александру и как же ей, однако, повезло пребывать с фрау Гитлер в близких по духу взаимоотношениях. В глубине души она непомерно любила Аннабелль. Но больше всего фрау Вольф трогала их с фюрером любовь. Хотелось бы и ей так же, с её дорогим сердцу начальником СД. Кажется, он уже должен был вернуться из Австрии...       Из водоворота мыслей Александру вывел голос Аннабелль, попросившей её присесть. Она послушалась. Опустилась в обитый красным бархатом стул и сложила руки перед собой на ровной поверхности стола.       — Помнишь Дэвида Ллойд Джорджа? — я посмотрела на фрау Вольф, которая, как мне показалось, витала совершенно не здесь. Я быстро догадалась, о чём она думает. Почему–то атмосфера моего кабинета вводила девушку в странное состояние меланхолии.       — Премьер–министр Великобритании? Он посещал вашу с фюрером резиденцию два года назад. Крайне неприятный человек.       У Александры была хорошая память, не зря она всё–таки занимала свою должность. Несчастна только. И с каких пор я всю жизнь выступаю в роли свахи для близких мне людей? То нашему Геббельсу, то фрау Вольф... Муж меня точно засмеёт рано или поздно. Не смотря ни на что, я была сторонником чистой и искренней любви. Но в этой жизни мало что случалось так, как хотели бы мы сами.        — Он самый, — кивнула я, бездумно перебирая листовки.       — Он вас обидел, фрау Гитлер?       — Написал с просьбой, чтобы я повлияла на мнение фюрера, — моих губ коснулась ухмылка. Этот британец вызывал во мне чистую и неприкрытую ненависть. В 1919 году он подписал Версальский договор от имени Великобритании, подав через три года в отставку. Затем он, якобы, придерживался прогерманских взглядов, хотя был лидером Либеральной партии. Когда Адольф пришёл к власти — Ллойд даже поддержал его, прибыв через три года с почётным визитом в Оберзальцберг, а на званом ужине лицемерил перед моим мужем. Теперь же, почуяв, что обстановка накаляется, возможно, связавшись и с советами, Ллойд решил добиться влияния на Германию. И не абы как, а, конечно же, через меня. Не учёл он лишь того, что войнами и политикой занимаюсь далеко не я.       — Как посмел... — на лице фрау Вольф отразилось полное недоумение. — Фрау Гитлер, проигнорируйте письмо, игры с англичанами до добра не доводят.        Она тут же поднялась, обошла стол и коснулась моего плеча в дружеском жесте поддержки. Я почувствовала тепло её небольшой ладошки, и на миг прикрыла глаза. Напомнив о том, что от письма стоит избавиться, я искренне поблагодарила Александру.       Часы неумолимо приближались к одиннадцати. Я предложила фрау Вольф разъехаться из рейхсканцелярии вместе. Выйдя в ночь, я поглубже вдохнула влажный после дождя воздух и пригладила чуть растрепавшиеся волосы. Состояние было необычным... Я желала как можно скорее оказаться в стенах нашей небольшой берлинской квартиры, поближе к мужу. Я заметила, что и Александра поникла, пока мы ожидали водителя. Его нанял Адольф — высокий и коренастый мужчина слегка за тридцать, из СС. Через несколько минут подъехал чёрный отполированный Мерседес, и мы благополучно отправились в путь.

***

      В автомобиле было сухо и тепло. Обстановка радушно располагала к разговору, но никто из нас не вымолвил и слова, хотя, по обычаю, поездка сопровождалась приятной беседой с водителем. Я провожала рейхсканцелярию печальным взглядом. В голове, будто надоедливые осы, роились не самые приятные мысли. Отчего же? Я судорожно пыталась найти ответ на собственный вопрос, но он ускользал от меня, как и события прошедших после аншлюса дней. Время тогда потянулось бесконечным мазком серой краски на льняном полотне, Адольф всё реже появлялся дома, Виктория была на попечительстве гувернанток, исправно посещала школу и делала большие успехи в Юнгмадельбунд, что меня, конечно же, радовало. Наша дочь росла самой примерной фройляйн. Матушка же, как и сталось, проживала в Вольфсбурге. Мы однажды виделись... Всеми правдами и неправдами смогли выманить фрау Вайс в Мюнхен. Ханс — её второй муж — был очень приятным и добрым человеком, очевидно, он сумел повлиять на неё, а она, отнюдь, почти не изменилась. Но тот вечер я никогда не забуду — поздняя осень, промозглый ветер, центр города — мы прогуливались семейной четой, тогда–то матушка, наконец, и уловила момент, чтобы высказать всё, что накопилось за двадцать с немногим лет. Адольф смиренно слушал, как она начала разговор на повышенных тонах, а после горько заплакала, уткнувшись моему мужу в отворот мундира. Фрау Вайс, как я узнаю позднее, волновалась за наши жизни, её пугали амбиции и планы Адольфа, она видела — в кого он превращается.       — Последнее, что я сделаю — причиню боль вашей дочери, — Адольф неловко приобнял мою мать в ответ, понимая, что та испытывает. — Она будет в безопасности.       Фрау Вайс безмолвно кивнула ему. Она не сомневалась в собственной правоте. Жалела лишь о том, что не получилось отговорить меня от переезда в Германию. Ещё тогда, до войны.       Мы с Викторией наблюдали за этой картиной крайне удивлённо. Потом мама обняла нас по очереди. Ханс не остался в стороне. Мне показалось, что всё разрешилось мирным путём, потому что я долгое время желала наладить с ней отношения. По крайней мере, ближайшие несколько лет она не выкажет ничего против моей семьи и станет забирать в гости Викторию.

***

      Я, точно по чужой воле, вырываюсь из беспокойного сна. Подушка влажная, одеяла я не могу нащупать... Холодно. Быть может, потому я и пробудилась? Опускаю взгляд на настольные часы. Половина третьего ночи. Обречённо выдыхаю, около минуты у меня уходит на осознание... я не слышу дыхания Адольфа.       — Л–Любовь моя? — шёпот остаётся без ответа.       Осторожно поворачиваю голову вбок и дёргаюсь, как будто от удара хлыстом. Его нет... Может, он отошёл выпить стакан воды? Очевидная глупость. Адольф никогда не вставал ночью, хоть и спал довольно чутко.       Сердце начинает колотиться так отчаянно, что я не слышу ничего, кроме этого набата. Неприятно тянет от расползающегося по венам чувства страха. Я не привыкла оставаться одна, без него, даже те часы, что мы проводили в делах государственных, давались мне крайне тяжело, а после я не могла расстаться с Адольфом ни на секунду. То, я точно знала, была привязанность, граничащая с сумасшествием.       С трудом заставляю себя сесть, ставлю ноги на холодный паркет — они предательски дрожат. В сознании невольно вырисовываются воспоминания об одиноких днях и ночах, когда мой муж был на войне. Те чувства отчаяния и злости не только на себя, но и на весь мир — помню так же хорошо, как собственное имя. Натягиваю шёлковый халат, что получается далеко не с первого раза, стараюсь не смотреть в сторону, где ещё недавно спал Адольф. Направляюсь к балкону, но обнаруживаю пустоту. Даже ветер не шелестел.       В нарастающей панике оглядываюсь по сторонам. Куда же он мог пойти в столь позднее время? В голову начинают закрадываться самые неожиданные предположения. Быть может, ему стало плохо? И он упал где–нибудь в ванной?       Тут же бросаюсь в ванную комнату. И там никого. Остаются гостиная и его кабинет.       Вчера мне не хотелось проводить ночь в нашей мюнхенской квартире. Душа требовала свежего и чистого воздуха Оберзальцберга. Как чувствовала.       Я включаю свет в коридоре, опираясь ладонью о стену. Моя спина чуть сгорблена, а дышать становится труднее — чувствую тугой ком в горле. Ко мне, разбуженная шумом, подбегает наша Белла. Тычется мокрым носом в ногу, жалобно поскуливая.       — Тише, девочка, тише, — шепчу я, едва наклоняясь, чтобы погладить её взъерошенную шерсть. — Где твой хозяин? Ты видела, куда он ушёл?       Овчарка тонко чувствует моё беспокойство. Она отрывается от меня и, виляя хвостом, бежит в сторону гостиной, то и дело оглядываясь, приглашая следовать за ней.       В гостиную проникает лишь лунный свет из приоткрытого окна. На столе небрежно брошены бумаги. Я просматриваю их мельком, не находя ничего важного. Сердце сжимается от недоброго предчувствия. Адольф никогда не оставлял вещи в беспорядке. Он педантичен до мелочей.       Вдруг ночью произошло нечто страшное, что требовало немедленного вмешательства фюрера? Но он бы никогда не уехал, не предупредив меня. Даже если ночью. Даже если...       Белла подбегает к двери в его кабинет и начинает скрестись. Я приближаюсь, чувствуя, как по спине проскальзывает холодок. Проворачиваю ручку, но та поддаётся мне лишь через несколько попыток.       Дверь открывается с тихим скрипом, и я замираю на пороге. В нос бьёт резкий запах — чего–то незнакомого и тревожного. Настольная лампа слабо освещает комнату, выхватывая из мрака знакомые очертания: массивный письменный стол, на нём разложены книги и документы в порядке, известному лишь Адольфу, глобус, стоящий в углу, и большой портрет Фридриха Великого на стене.       — Адольф, где ты? — тихо зову я, покуда Белла что–то вынюхивает, путаясь у меня под ногами. Кабинет кажется больше и холоднее, чем обычно. Взгляд скользит по столу, задерживаясь на раскрытой папке с грифом «Совершенно секретно». Инстинктивно тянусь к ней, но останавливаю себя. Нет, это неважно. Сейчас нужно найти его.       — Адольф! — повторяю я громче, но в ответ — лишь тишина и эхо собственного голоса.       Страх нарастает, как огромная и бескрайняя волна. Я начинаю осматривать кабинет более тщательно. Заглядываю за портьеры, под стол, приоткрываю дверцу старинного шкафа — но не нахожу ничего, что могло бы мне помочь. Только запах становится нестерпимее, он обволакивает меня, проникая в лёгкие, — нечто химическое, резкое, отталкивающее.       Белла вдруг начинает отчаянно лаять, и я чувствую за спиной движение. Оборачиваюсь так резко, что светлые волосы бьют по лопаткам.       В дверном проёме стоит силуэт. Невысокий, сутулый, укутанный в чёрный плащ. Я не могу разглядеть его лица, но что–то в его позе, в этой застывшей неподвижности, внушает мне дикий ужас. Время замедляет свой ход. Только я стараюсь держать себя в руках — ровно так же, как учил меня муж перед лицом неизвестности. На мгновение я понимаю, что не зря отправила Викторию на несколько недель к своей матери.       — Кто вы?       Мой голос в полной тишине звучит подобно раскату грома. Мне кажется, что я уже не дышу.       Загадочная фигура молчит. Она точно бы вросла в пол, не двигаясь и не издавая ни звука. Зловоние режет глаза и обжигает горло, и я понимаю, что исходит оно от этого человека. Значит, он уже бывал здесь. Может, нас хотят отравить? Заговор, предательство... Найду и убью каждого. Но как неизвестный мог пройти мимо охраны? Что если... они все уже мертвы?       И всё же я делаю смелый шаг вперёд, пытаясь разглядеть его в тусклом свете. И вдруг он тоже начинает двигаться. Медленно, очень медленно поднимает руку. Показался блеск металла. Нож...       — Где мой муж?       Кричу я, чувствуя, что готова в эту же секунду рассыпаться на мелкие кусочки. Мне важно только одно... только его жизнь. За свою мне не страшно. И пусть даже пропадёт вся Германия, но только не Адольф.       — Он ушёл, — быстро отвечает силуэт. Его голос — тихий, хриплый, словно шёпот из могилы. — И больше не вернётся. Пришло время и тебе уйти.       Я непроизвольно отступаю назад, чуя, как ноги становятся ватными. Эти слова, как сотни ножей, пронзают меня насквозь. Нет, это не может быть правдой! Я подниму на уши всю страну, но... но что–то сделаю!       Белла, распознав моё предобморочное состояние, рвётся вперёд, злобно рыча и скаля зубы на незнакомца. Я крепко держу её за ошейник, опасаясь, что он причинит ей вред.       Мозг соображает лихорадочно, как испуганная птица, бьющаяся в клетке. Каждая мысль — обломок, отражающий боль и отчаяние, множа их до бесконечности. Я вдруг резко осознаю свою беспомощность и уязвимость, и это придаёт мне силы для рывка. Белла, всё–таки вырвавшись, бросается на него, разъярённо кусая за руку. Оружие падает на дорогой ковёр, оставляя пятна крови за собой — и когда я успеваю это заметить — все границы и здравый смысл уже сорваны. Ярость застилает глаза, а в голове пульсирует лишь одна мысль: «Он заплатит!». Не помню, как подхватываю нож с пола и бросаюсь на страшный силуэт, несколько раз с особым удовольствием вонзаю лезвие в плоть. Всё происходит настолько медленно, но в то же время — молниеносно.       Неизвестный издаёт предсмертный стон и оседает на пол... Даже не сопротивляется. Белла, всё ещё рыча, отпускает его загрызанную конечность. С собачьей пасти стекает густая кровь. Когда всё стихает, я падаю на колени, и слёзы градом катятся по щекам. Овчарка лижет мои руки, пачкая и пытаясь успокоить. Я обнимаю её, дрожа всем телом.       Произошедшее не может уложиться в моём сознании.       — Аннабелль?       Сквозь шум в ушах и скулёж Беллы слышу его голос. Он гремит в голове. Не верю...       Адольф приближается, растерянно оглядывая меня и свой кабинет.       Он жив?..

***

      Тишина. Такая громкая, всепоглощающая тишина. Между двумя мирами есть только она. Когда мозг уже не фиксирует полное тактильных ощущений бытие, но сердце всё ещё продолжает биться в живом теле, именно здесь оказывается сознание — в полной темноте, заключённое в тюрьму собственных мыслей. Я осторожно приоткрываю веки, и меня тут же слепит солнечный свет. Я ощущаю нестерпимую тревогу и кричащее чувство неправильности внутри, наполнявшее меня доверху.       Но я отчётливо могу расслышать два голоса — оба мужские.       — С вашей женой всё будет в порядке, мой фюрер, — Теодор Моррель держал в руках личную карточку.       — Я не до конца понимаю...       Адольф зло посмотрел на врача, устало присаживаясь на край нашей кровати.       По крайней мере, я дома. Но воспоминания... Они не желают возвращаться. Я чувствую ломоту в затылке, но в остальном всё в порядке. Что же произошло?       — Мой фюрер... — голос Морреля был мягким и тягучим, он говорил с моим мужем, как с ребёнком, силясь объяснить простую истину. — Боюсь, в один момент фрау перестала отличать сон от реальности. Скорее всего, ей приснился кошмар, она пробудилась среди ночи, не до конца осознавая происходящее.       — Почему? — допытывал он.       Моррель неопределённо пожал плечами.       — Возможно, переутомление? Или стресс? Ваша супруга, как никто другой, вовлечена в государственные дела и переживает за страну. Порой эта ноша может оказаться неподъёмной даже для самого сильного мужчины.       Адольф вздохнул, проведя рукой по своим аккуратно уложенным волосам.       — Думаю, вы правы, герр Моррель. Я должен быть более внимательным с ней.       В этот момент я почувствовала, что его рука нежно коснулась моей. Тёплая, родная ладонь Адольфа. Я попыталась сжать её в ответ, но мои пальцы были точно чужие, непослушные. Муж смотрел на меня с чувством отчаяния и глубокого непонимания — пристально и обеспокоено.       — Ади... — прохрипела я, цепляясь за него, как за последнюю надежду в своей жизни. Очевидно, так оно и было. Адольф погладил меня по голове, оставляя лёгкий поцелуй в области виска.       — Тебе нужен сон, — ласково прошептал он, не отпуская моей руки, сжимая всё крепче и крепче. — Я рядом.       Почувствовав укол с успокоительным, я снова погрузилась в тишину, в тот самый омут, где мои мысли кружились в хаотичном вихре, пытаясь сложить воедино обрывки воспоминаний и понять, что же со мной приключилось. Но чем больше я пыталась вспомнить, тем сильнее становилась головная боль, и тем глубже я погружалась в пучину забвения.

***

Адольф.

      Я не отходил от Аннабелль ни на шаг. Сколь бы я не размышлял, но понять, что произошло в ту злополучную ночь, так и не смог. Помню, что услышал неясный шум под окном нашей спальни, удивительно, ведь ранее подобное вряд ли смогло бы разбудить меня. Оттого и взволновался. Затем быстро спустился к охране, чтобы убедиться о порядке вещей, а когда вернулся — обомлел. Моя жена, фрау моего сердца — испуганная и заплаканная — сидела на полу кабинета, обнимая нашу овчарку. Объясниться она не смогла, и я тут же почуял — произошло неладное. Только уже при свете дня, на ковре, обнаружил кухонный нож. Но как? Ни одной посторонней душе не представлялось возможным пробраться в нашу квартиру, крови нигде не было... От чего же защищалась Аннабелль? Но пока она окончательно не пришла в себя, я не смел утомлять её разговорами. Сам же обеспокоился ни на шутку. Ведь доселе ничего не предвещало беды.       В дверь коротко постучали, а затем показалась белокурая макушка Александры Вольф.       — Мой фюрер?       — Проходите, — кивнул я, приглашая её расположиться в кресле напротив. Она поглядывала в сторону Аннабелль, не укрылись и мои переживания от неё. Не дав ей начать, я спросил: — Вы проводите с моей супругой достаточно времени. Замечали ли что–то странное в её поведении?       Фрау Вольф задумалась лишь на мгновение, а затем покачала головой.       — Нет, мой фюрер. Фрау Гитлер всегда безупречна. Работает очень много и на совесть.       Я мысленно отругал себя за то, что когда–то пошёл на поводу желаний своей жены, которая тянула на себе слишком многое. Согласился дать ей эту должность заместителя министра пропаганды. И после политика настолько захватила меня, что я, кажется, перестал замечать очевидное. Напополам меня разрывали долг и чувства. Жертвовать чем–то — могло стать непоправимой ошибкой.       — Безупречна… — эхом отозвался я, ощущая, как горечь поднимается в горле. Безупречность — это маска, которую она носила, чтобы скрыть усталость, истинное бремя, которое на неё возложено. Я позволил ей изнывать под гнётом долга, не замечая, как гаснет свет её души.       Фрау Вольф смотрела на меня с пониманием, в её глазах отражалась тихая тревога. Она знала Аннабелль, понимала её доброту и преданность, и, вероятно, видела то, чего не замечал я — как эта хрупкая женщина отдавала себя без остатка ради общего дела, ради меня.       — Мой фюрер, фрау Гитлер — необыкновенная женщина. Её сила духа восхищает. Но даже самые сильные нуждаются в поддержке, в отдыхе. Возможно, стоит обратить внимание на её жертву.       Как же я мог отвлечься от самого главного — от человека, что был рядом, который поддерживал меня, любил всем сердцем, несмотря ни на что. Аннабелль, моя милая Аннабелль, растворялась в моих амбициях, отдавая мне всё, не требуя ничего взамен. Неужели я настолько ослеп, что заставил её страдать в одиночестве? Неужели все стремления вдруг стали важнее её счастья? Я находил в ней опору, верного соратника, позабыв о том, что она, прежде всего — женщина и любящая жена, нуждающаяся в моей заботе и понимании. Горечь сменилась острым чувством вины. И когда же я успел стать настолько чёрствым и невнимательным?       Мне вспомнились венские годы. Ведь именно тогда я повстречал фрау моего сердца. Не скрою, что приглянулась она мне с первого взгляда. Но я и подумать не мог, что достоин её. У меня ничего не было, и она стала всем. Аннабелль явилась лучиком света, озарившим мою мрачную реальность. Её вера и безусловная любовь стали тем топливом, что двигало меня вперёд, когда весь мир отвернулся. Она отыскала во мне то, чего тогда не видел я сам — потенциал, силу. И вот я достиг власти, о которой грезил, но какой ценой? Забвения той самой любви, что вывела меня из тьмы?       Аннабелль не делала ничего, что противоречило бы моим интересам. Я не сомневался в её верности. В каждой мысли, в каждой идее — она полностью была на моей стороне. Даже если я решу уничтожить весь мир, я знал, что она меня поддержит. Моя жена была подобна компасу, указывающему верный путь.       И я должен разобраться в ситуации во чтобы то ни стало, но никто из опрошенных не мог припомнить ничего толкового. Я решил пойти чуть иным путём.              — Но вы же женщина. Они всегда чувствуют сердцем, — настаивал я, надеясь выудить хоть какую–то зацепку. — Быть может, она говорила о том, что её беспокоит? Или делилась какими–то страхами?       Минуты ожидания в спальне стали почти что осязаемы.       Я оглянулся. Моя Аннабелль лежала неподвижно, точно каменная статуя, и только по её тихому дыханию можно понять, что та жива. И даже в глубоком сне её ладонь не отпускала моей.       Я не смог бы описать, сколь сильна моя любовь к ней.       — Помню, как–то раз, кажется, сразу после вашего прибытия из Вены, фрау Гитлер обмолвилась о дурном сне, — наконец проговорила Александра. — Но она тогда отмахнулась, подробности мне неизвестны.       Я нахмурился. Вновь сон? Это уже мысль. Но что за страх мог преследовать мою фрау? Кто или что могло её напугать? И почему она промолчала об этом?       — Хорошо, фрау Вольф, — произнёс я, стараясь скрыть разочарование. — Спасибо за информацию. Можете идти. И постарайтесь как можно реже появляться во дворце принца Альбрехта, иначе постыдные слухи вам обеспечены.       Фрау Вольф так и застыла с гримасой страха и удивления, однако через секунду уже взяла себя в руки. Конечно же, я знал. Да и что мог поделать? Вмешиваться в любовные дела служителей Рейха? Последнее, о чём я думал. Пусть этим занимается моя супруга, всяко лучше, чем нести на себе государственный крест. Александра кивнула и, бросив ещё один сочувствующий взгляд на Аннабелль, покинула комнату.       Я остался наедине с ней и своими тревогами. Вздохнул от беспомощности, что сжимала моё сердце. Как песок сквозь пальцы утекало понимание происходящего. Необходимо было что–то предпринять. Я не мог себе позволить просто сидеть и ждать, пока кошмары окончательно сломают Аннабелль. Предстояло выяснить, что за тень преследует её во снах, и навсегда избавить от этого страха.       Решение пришло внезапно. Я вспомнил о старом фольксгеноссе, профессоре психологии, который когда–то помогал мне в сложных ситуациях. Он славился своим умением проникать в самые глубинные уголки человеческого разума. Возможно, он сможет помочь и Аннабелль.       На пару минут мне придётся отлучиться. Пройти к телефону в своём кабинете, чтобы немедленно связаться с профессором. Чем быстрее я это сделаю, тем скорее смогу вернуть Аннабелль покой. И я был готов на всё, чтобы снова увидеть жену счастливой и беззаботной. Я не позволю никому и ничему отнять её у меня.       Набрав номер и, дождавшись ответа, я обрисовал ситуацию, стараясь не упустить ни единой детали. О кошмарах, о её странном поведении, о том, как она испугана и подавлена. Профессор внимательно слушал, не перебивая.       — Я понимаю, мой фюрер, — сказал он, когда я закончил. — Я готов вам помочь, но должен предупредить: это непросто, и результат не всегда предсказуем.       — Я рискну, лишь бы ей стало легче.       — Тогда я приеду к вам завтра утром. Подготовьте комнату, где мы сможем спокойно поговорить с вашей супругой. И постарайтесь, чтобы никто нам не помешал.       — Благодарю вас, профессор.       Я положил трубку, чувствуя небольшое облегчение. По крайней мере, теперь у меня появился шанс. Шанс вернуть Аннабелль к нормальной жизни.

***

Аннабелль.

      Мы с Адольфом сидели на террасе в Бергхоф. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая горные вершины в нежные розовые тона. Внизу, в долине, виднелись крошечные домики и аккуратные поля, будто игрушечные. Адольф задумчиво смотрел вдаль. Сегодня закончились мои приёмы с профессором психологии. Оказалось, что ответ лежал на поверхности, но, тем не менее, оставался незамеченным. Докопавшись до истины, я лишь убедилась в верности своих домыслов. И они меня не пугали.       — Ваша связь с фюрером столь сильна, — слова профессора всплывали в моём сознании. — Ваш мозг функционирует на одной волне, вы чувствуете его мысли, страхи и эмоции, как свои собственные. Это редчайший случай, феноменальная эмпатия. Вы как его… зеркало, если хотите. Для вас он, конечно же, не фюрер, а простой человек. И это делает вас невероятно ценной для него, но и крайне уязвимой для самой себя же.       — Есть ли выход?       — Фрау Гитлер, вы знаете о разрешении этой ситуации, но, боюсь, оно вам и не нужно.       — С–Смерть обоих.       — Ни один из вас не сможет существовать без другого. За тринадцать лет брака вы более не воспринимаете ту реальность, в которой нет вашего мужа. Но, судя по всему, это возникло намного раньше. Или же взять последний случай, что мы с вами разобрали. Фюрер отлучился, и вы, почувствовав это, пробудились, хотя сами этого не осознавали. Стали его искать по всей квартире, но, не найдя, вас накрыла тревожная атака. Страх, что вы испытываете всю совместную жизнь и испытали тогда — пришёл к вам в виде чёрного силуэта. Ваша тревога — это не просто боязнь одиночества, фрау Гитлер, это физическая боль от разрыва душевной связи. Представьте, что у вас отняли часть тела. Вы будете испытывать фантомные боли, постоянное ощущение утраты. Так и здесь. Вы станете чувствовать отсутствие мужа как зияющую рану в душе.       Я нервно сглотнула. Его слова были пугающе точны. Я осознавала эту связь, эту невидимую и крепкую нить, соединяющую меня с Адольфом. Когда он был рядом, я чувствовала себя цельной, завершённой. Когда его не было — мир становился серым и враждебным. Означало ли это, что моя личность закончилась ровно в тот миг, когда я полюбила его? Или же за этим крылось нечто другое? Ведь вот же я — Аннабелль Гитлер, заместитель министра пропаганды, скрипачка, любящая мать и жена. А вот он — Адольф Гитлер — фюрер Великого Германского Рейха, художник, любящий отец и муж. Я вспомнила себя до встречи с ним. Юную, мечтательную, полную надежд. Я любила музыку, искусство, и мир казался мне прекрасным, полным возможностей. Но потом появился Адольф. Его харизма, уверенность, его идеи — всё это захватило меня целиком, но тогда же... Я вдруг почувствовала себя по–настоящему живой и любимой, нужной, полезной. Нет, всё же у нас была одна тень на двоих.       — Что мне делать, когда каждая минута без него кажется мукой? — осторожно поинтересовалась я.       — Вам нужно научиться отделять любовь от зависимости. Осознать, что вы — это не только «жена фюрера», но и самостоятельная личность. Возможно, стоит заняться тем, что вам действительно интересно, чтобы восстановить связь с собой. Возвратиться к музыке, к искусству.       — Я не могу отстраниться от реальности. Я — часть его мира, а он — моего. К тому же, я занимаюсь музыкой со своей дочерью, посещаю театр и оперу, нахожу время на друзей, — возразила я, — то есть живу полноценной жизнью.       Профессор покачал головой, и в его взгляде я увидела не сочувствие, а скорее научный интерес, как если бы я была редким экспонатом под стеклом.       — Что же, фрау Гитлер, очевидно, ваша жизнь построена вокруг фюрера. Ваши мысли, чувства, действия — всё направлено на то, чтобы угодить ему, поддержать и защитить. Вы боитесь потерять его не только как любимого человека, но и как смысл своего существования. Но понимаете ли вы, что такая жертвенность — это медленное самоуничтожение?       Я молчала, не найдясь, что ответить. В действительности ведь боялась потерять Адольфа, остаться совсем одной. Только вот... Мне и взаправду не нужен был этот мир без него. Я на мгновение попыталась представить свою жизнь без мужа, но увидела лишь пустоту. Мне становилось поистине страшно. Он был моим воздухом, моим солнцем, моим смыслом. Как можно отказаться от того, кто стал частью меня?       — Вы ценны сами по себе, фрау Гитлер, а не только как отражение вашего мужа, — профессор поправил очки на носу. — Заведите дневник. Записывайте туда свои мысли, чувства, воспоминания. Всё, что приходит в голову. Не задумывайтесь над правильностью, не оценивайте. Просто пишите. Говорите как можно чаще о ваших страхах и опасениях с фюрером. Уделяйте больше времени себе и семье, а не государственному долгу. Поймите и примите тот факт, что Германия — это наш фюрер, а вы — его надёжный тыл. Я вижу, что у вас не нашлось желания избавиться от зависимости, но в моих силах помочь сделать так, чтобы она не погубила ни вас, ни фюрера. Я говорил с ним и, буду откровенен, ваши ситуации идентичны. Что ж, в современном мире редко встретишь настоящую любовь, пусть и такую. Я вас лишь направлю, но выбор вы должны сделать самостоятельно.       — Я выбираю мужа. Всегда выбирала.       — Хорошо, фрау Гитлер. Начните вести дневник сегодня же. И помните, даже солнце иногда прячется за тучи, чтобы потом засиять ещё ярче. Не бойтесь этих туч, не бойтесь своих сомнений. Они — часть вас. И, пожалуйста, приходите ко мне раз в неделю. Просто поговорить.       Я кивнула, чувствуя, как тяжёлый груз понемногу отступает от моего сердца.       Адольф нашёл мою руку, переплетая наши пальцы. Я рассказала ему абсолютно всё, без утайки. Смотрела на него, понимая, что моя судьба была предопределена ещё тогда, в далёком 1912 году, когда прохладным августовским вечером мы встретились в Вене.       — Сыграешь мне на скрипке?       — Конечно, моя любовь.       Адольф довольно кивнул. Служанка подала инструмент. Зазвучала обожаемая моим мужем композиция. Через пару минут на террасу вышла наша дочь.       И всё же я была самой счастливой женщиной в Германском Рейхе.

      1938 год стал триумфальным. Он ещё не закончился, но его события во многом изменили и предопределили нашу будущую жизнь. Именно в этот год я окончательно осознала, что готова была потерять абсолютно всё на свете, кроме мужа.