Экстра. Александра и Гейдрих.

      Я врываюсь на территорию дворца принца Альбрехта подобно вихрю в ясную погоду, но меня останавливает вооружённая охрана. Хватает под локоть грубо, пытаясь выволочь. Как они смеют меня не впускать?       — Вы не имеете права! — вместо отчаянного возгласа из моего горла вырывается лишь хрип. Долгая ночь прошла в слезах, я кричала что есть силы в пустоту комнаты, покуда Карл отсутствовал неизвестно где. Я ценила эти моменты больше всего на свете — когда не созерцала его донельзя самоуверенного выражения лица в стенах нашего дома, когда принадлежала лишь самой себе и могла вдоволь выплеснуть эмоции. Когда никто бы не узнал, о ком же катятся по моим щекам солёные дорожки, противно стягивая кожу.       — Фрау Вольф, успокойтесь, — один из них чуть отвёл меня в сторону. В груди тут же закопошился страх — что он может знать? — Вы не слишком осторожны.       Я несколько секунд моргала, ибо же до последнего надеялась, что меня одолела не очень приятная иллюзия. После чего нахмурилась и уставилась с прохладной неприязнью на то, сколь сильно его пальцы сжимали моё предплечье. Заметив мой взгляд, он чуть ослабил хватку, что позволило вытащить мне из планшета документы и помахать ими перед его физиономией.       — У меня срочное поручение от фрау Гитлер, — я старалась, чтобы мой севший голос звучал ровно. — Пропустите меня.       Рассудив, что аргументов против у него нет, а печати рейхсканцелярии произвели отрезвляющий эффект, мне согласно кивнули и очистили дорогу.       Поднимаясь по лестнице, я на мгновение обернулась — тот, что удерживал меня, что−то шепнул второму.       Дворец, по обычаю, встретил меня утренней тишиной и дорогим убранством, которое, вопреки ожиданиям, мало изменилось после того, как здесь в 1934 году расположилась штаб−квартира Службы Безопасности — пространство дворца было обставлено по−прежнему роскошно и со вкусом — с золотыми и серебряными предметами декора, ковры были заменены на гобелены и портреты главных лиц государства. Внутренний же двор, вымощенный каменными плитами, являл собой неожиданный контраст с суровой функциональностью учреждения. В центре журчал фонтан, окружённый колоннами, что создавало атмосферу древнеримского сада или парк−отеля времён эпохи Возрождения. Казалось, сама история застыла здесь — между задачами настоящего и великолепием прошлого.       Залюбовавшись видом из окна на только просыпающийся Берлин, я не услышала вкрадчивых шагов, а после высокая фигура остановилась за моей спиной. Секунды потянулись бесконечно долго.       Рейнхард.       — Г−Группенфюрер... — начала я, ощущая, как предательская дрожь сковывает пересохшее горло. Пытаюсь собраться, выдавить из себя ещё хоть слово, но его взгляд — холодный, словно балтийский лёд, парализовал меня.       Он не ответил. Просто стоял, возвышаясь надо мной, как будто статуя возмездия. Я осязала его присутствие каждой клеточкой тела. Наконец, Гейдрих медленно обошёл меня и тоже остановился у окна, рассматривая панораму города.       — Берлин красив, не так ли? — произнёс он, его голос был тихим, но в нём чувствовалась стальная твердость. — Только вот красота может быть обманчива. Как и люди.       Рейнхард повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что−то, чего я никогда раньше не видела. Разочарование? Презрение? Или… что−то ещё более пугающее?       — Вы работаете на меня, фрау… — он сделал паузу, будто бы забыл мою фамилию, — фрау Вольф. И я ожидаю от вас полной и безоговорочной верности.       — Разумеется, группенфюрер.       — Уверены?       Сердце моё пропустило удар, и я обречённо поняла — в этом месте нет никакой надежды. Начальник СД наблюдал за моей молчаливой паникой, сложив руки на груди.       В коридоре вновь повисла тягучая, зловещая тишина. Капельки пота струились по моей спине, холодя кожу. Рейнхард подошёл ближе, и я невольно отступила на шаг, упершись спиной в стену. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было напряжено, в уголках губ залегли глубокие складки.       — Что же вы молчите, фрау Вольф? Кого вы пытаетесь обмануть? Меня? Или же себя?       По жалким крупицам я собирала остатки самообладания.       — Группенфюрер, я не понимаю, о чём вы, — проговорила я, чуть приподняв подбородок.       Гейдрих усмехнулся, но усмешка эта была лишена тепла. Скорее, она напоминала оскал хищника. Короткий, ледяной звук прошёлся по моим нервам ударом тока.       — В кабинет, — процедил он, а через мгновение я уже наблюдала его идеально ровную спину. Подразумевалось, что я не посмею ослушаться приказа. Время близилось к началу рабочего дня и, помимо охраны, через считанные минуты здесь начнут появляться и другие сотрудники СД.       Демонстрировать страх перед Гейдрихом? Ни за что.       Собрав всю волю в кулак, я последовала за ним, стараясь не отставать. Каждое движение представлялось для меня шагом в неизвестность, в самое логово зверя. Хотя... кого я обманывала? Как же давно я этого желала. Желала оказаться в одной клетке с ним и больше никогда не сыскать выхода. Но, очевидно, что я для него — открытая и совершенно нелюбопытная книга, что можно прочесть за пару часов лишь от глубочайшей скуки. Поднимаясь на второй этаж, мне вспомнилось о фрау Гитлер. Нарочно ли она отправила меня в несусветную рань в Службу Безопасности? Она ведь проницательная женщина, всё знает и видит...        Он вошёл в свой кабинет, не обернувшись, и я замерла на пороге, не решаясь сделать шаг. Кабинет Гейдриха был воплощением власти и аскетизма. Ничего лишнего: строгий стол из тёмного дерева, за которым он восседал точно король, кожаное кресло, два стула для посетителей и огромный шкаф с документами вдоль стены. Тяжёлые портьеры плотно задёрнуты, несмотря на наступившее утро. Похоже, что он не ночевал дома... Единственным источником света была настольная лампа, отбрасывающая причудливые тени. На стене же возле окна — портрет фюрера и карта Европы, испещрённая красными линиями. Я впервые здесь — сколь его знаю и выполняю различные поручения фрау Гитлер, но оказаться в личном пространстве самого начальника СД мне ещё не доводилось. Чаще всего документы передавались через его секретаря или других подручных.       Рейнхард внезапно обернулся и жестом пригласил меня войти.       — Закройте дверь, — приказал он, и я повиновалась, стараясь не издать ни звука. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко, отрезая меня от внешнего мира.       Я остановилась посреди кабинета, мысленно сравнив себя с загнанной в угол мышкой. Он не предложил мне присесть. Просто смотрел на меня своими пронзительными, голубыми глазами, изучая, взвешивая каждую мою эмоцию. Напряжение в комнате сгущалось с каждой долей секунды, и я едва могла вдохнуть полной грудью. Я знала, что хожу по краю пропасти, но отступать было поздно. Я сделала свой выбор, когда впервые увидела его.       То был холодный ноябрь, когда СД собирала компрометирующий материал на Рёма и его ближайших соратников. После «Ночи длинных ножей» верхушка СА была уничтожена силами СС, тогда–то Гейдрих и получил звание группенфюрера. Мы сталкивались не столь часто, но достаточно для того, чтобы окончательно и бесповоротно влюбиться в него. Иногда он даже удостаивал меня парой слов. Но я понимала — мне не заиметь хоть чуточку важности в его глазах, а уж о том, чтобы быть с ним рядом — я и подумать не могла. Бесконечно ругала и отчитывала себя за чувства к нему — по праву без толку. Ведь сердцу не прикажешь. И разум бессилен против его чар. Каждый его взгляд, брошенное вскользь слово — всё оседало во мне, как драгоценные камни, которые я бережно хранила в тайниках своей души. После вынужденного замужества, которого я не желала всею душой, это уже слыло безумием, опасной игрой с огнём, но остановиться я не могла. Работа с фрау Гитлер давала мне хоть какую–то возможность встречи с ним, пусть и на большом расстоянии. Я наблюдала, изучала его привычки, пыталась угадать мысли. Это была моя маленькая, тщательно охраняемая тайна. Только вот просуществовала она не так долго, как мне того хотелось бы, ведь фрау Гитлер не зря являлась супругой фюрера. Многие качества и черты характера у них почти что идентичны; пусть и не сразу, но она заметила... догадалась. Мне думалось, что путь мой тут же будет лежать через мгновенное отстранение и лагерь, но фрау Гитлер меня не то, что не выкинула из рейхсканцелярии, она даже не осудила. Моё восхищение этой женщиной достигло в тот момент крайней точки, но как же я завидовала их с фюрером чистой любви. Они так долго были вместе, и с каждым днём чувства становились только крепче.       Через полгода мне поручили передавать некоторые документы и корреспонденцию в СД, разрешили присутствовать при фрау Гитлер. Сердце женщины, познавшей, что такое — настоящая любовь, по всей видимости, испытывало ко мне жалость и желание оказать содействие. Я была благодарна, но в то же время чувствовала себя глубоко обязанной. Неизвестно, каким образом сложилась бы моя жизнь без неё самой и её доброты.       Иногда мне чудилось, что Гейдрих замечает меня. Ловила на себе его мимолётный взгляд, и сердце начинало бешено колотиться в груди. Но он тут же отворачивался, и я снова оставалась лишь тенью в его мире. Однажды, когда я приехала в Бергхоф, чтобы провести время с четой Гитлер и их дочерью, я заметила его. Он говорил с фюрером, стоя у ограждения, откуда открывался поистине захватывающий вид на Альпы. Лучи солнца переливались в светлых волосах Рейнхарда, а форма только подчёркивала его идеальное тело. Я разглядывала его издалека, покуда ко мне не подбежала Виктория. Через пару минут они с фюрером последовали к террасе, и наши с ним взгляды ненароком встретились. Рейнхард кивнул мне в качестве приветствия и просто назвал моё имя. Для меня это прозвучало как самая прекрасная на свете музыка. Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое мгновение, а потом резко взяла под руку Викторию и более не желала попадаться в поле зрения Гейдриха. Весь день я старалась держаться в тени, избегая его общества. Но, как назло, судьба играла со мною. За ужином меня посадили напротив него. Я чувствовала, как его взгляд прожигает меня насквозь, но не смела поднять глаз. Разговаривала с Викторией, смеялась над её шутками, но все мои мысли были только о нём.       После ужина все вышли в сад, чтобы подышать свежим воздухом. Фюрер рассказывал какие–то истории из их с фрау Гитлер молодости, но я не расслышала ни слова. Моё внимание было всецело поглощено одной–единственной фигурой, стоящей неподалеку. Он являлся загадкой, опасной и притягательной одновременно. И я признавала, что не могу устоять перед искушением разгадать её.       — Что же, фрау Вольф, вы принесли документы... — безучастно заметил он, выдёргивая меня из сладостных воспоминаний. Он опустился в своё кресло, расслабленно закурив. Его голос был сух и резок, как хруст свежевыпавшего снега под сапогом. Медленно, чтобы не выдать волнения, я открыла свой планшет и достала папку с бумагами, что передала мне фрау Гитлер, затем протянула ему.       — Здесь всё, как вы просили, группенфюрер. Оригиналы и копии.       Он взял папку, не глядя на меня, и небрежно бросил её на стол. Лицо его оставалось непроницаемым. Ни тени признательности, ни намека на интерес. Передо мной точно сидел человек, что был высечен из глыбы льда.       — Проверю, — коротко бросил он, откидываясь на спинку кресла. — Можете пока присесть.                          Я села на край жёсткого стула, ощущая, как начинают подрагивать коленки. В комнате стояла мёртвая тишина, прерываемая лишь тиканьем часов на стене. Я с трудом подавила желание вскочить и унестись прочь, туда, где тепло и светло, где нет давящего ощущения безысходности. Но бежать некуда. Я была здесь, и мне необходимо переступить через собственные страхи, ведь доселе я так того желала.       — Я всегда была предана вам, группенфюрер, — неожиданно даже для самой себя выпалила я. — Все мои действия направлены на благо Рейха и лично на вашу безопасность.       Он, по всей видимости, догадывался о всех моих маленьких хитростях, попытках уберечь его от решений, которые, по оценке моей самоуверенности, могли погубить его самого. И Гейдрих расценивал это не как преданность, а дерзкую попытку выйти за рамки дозволенного. За эти годы мне многое довелось повидать, всеми правдами и неправдами я пыталась оказаться подле него, вела долгие беседы о нём с фрау Гитлер...       — Безопасность? Вы полагаете, что я нуждаюсь в защите? — его тон вдруг стал несколько удивлённым, а взгляд — едва смягчился. — Моя безопасность — это моя забота. А ваша — выполнение приказов.       Он потушил сигарету, поднялся. Его шаги по паркету отдавались гулким эхом в барабанных перепонках. Гейдрих напрягся, когда стук его собственного сердца стал намного чаще, а я застыла — не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Он как будто гипнотизировал меня.       — И всё же мне интересно, какие именно действия, направленные на мою безопасность, вы совершили? Просветите меня, фрау Вольф. И постарайтесь, чтобы ваши слова были убедительны. Иначе… последствия вам не понравятся.       Рейнхард неумолимо сокращал дистанцию между нами. Аромат его одеколона — терпкий, дорогой — казался сейчас удушливым. Весь Гейдрих был для меня сплошным ядом, противоядие от которого не требовалось. Он, наконец, остановился в опасной близости, его глаза — холодные, стальные — буравчиком проедали нутро. Я созерцала в них отражение своей же слабости.              — Я предотвратила утечку информации о вашем местоположении, группенфюрер. Был раскрыт заговор с целью вашей ликвидации.       Гейдрих на мгновение задумался, а затем резко отступил и начал шагать по кабинету, оставляя меня в тени своих раздумий.       — Заговор? Кто стоял за этим?       Я понимала, что каждая секунда промедления может стоить мне работы или даже головы.       — Я не могу раскрыть имена источников, группенфюрер, — произнесла я медленно и чётко. — Но могу уверить, что в вашем окружении есть люди, готовые продать вас в любой момент.       Он наклонил голову, рассматривая меня как хищник, изучающий свою жертву.       — Вы хотите сказать, что просто так, на словах, собираетесь меня уберечь? Для чего мне верить незаурядной стенографистке фрау Гитлер, что прячется за общими фразами?       На лице группенфюрера не дрогнул ни один мускул.       — Мне не нужна ваша вера, — я отрицательно качаю головой. — Мне требуется ваша внимательность. Я предоставляю информацию, чтобы вы могли защитить себя. Мотивы мои неважны, важен результат. Разве не это ли вы цените в людях?       Я видела, с каким напряжением он думает, перебирая возможные варианты, хоть и пытался это скрыть. Гейдрих привык к власти, к контролю, и мысль о том, что кто–то действует за его спиной, должна была вывести его из себя. Но в то же время, я открыла ему информацию, которую он не мог отбросить без должного внимания. Однако больше всего ему не понравилось то, что не работники его Службы Безопасности или Абвера сообщают о сорвавшемся покушении, а какая–то стенографистка из рейхсканцелярии, пусть и приближённая к семье фюрера.       — Допустим, я вам поверю. Что вы хотите взамен? Благодарность? Повышение? Или… нечто большее?       Вопрос повис в воздухе, наполненный невысказанными намёками. Кажется, находиться в обществе группенфюрера столь продолжительное время — дурно на меня влияло. Я не хотела отличать настоящее от собственных невысказанных фантазий. Но почему... Почему он спросил про что–то большое? Что он имел ввиду? Или я нахожусь в одном из своих самых прекрасных снов?       — Мне ничего не нужно, группенфюрер. Моя работа — служить Рейху. Предотвращение угрозы вашей жизни — тоже часть этой службы.       — Как и быть на побегушках у фрау Гитлер.       Я промолчала. Он точно смеётся надо мной, не верит... Гейдрих был слишком непредсказуем. Одно неверное слово, один неверный взгляд — и всё могло рухнуть в мгновение ока. Я всеми силами пыталась отбиться от его словесных нападок, но то, как искусно он давил моралью, находил те ниточки, за которые можно было дёргать...       — Вы должны понимать, фрау Вольф, что на службе нет места для сантиментов. Есть только преданность. И я должен быть уверен в вашей. Что вы сейчас не выдумываете эту чепуху на ходу, чтобы... — он резко замолчал, вероятно подыскивая подходящее слово, которое не выдало бы его истинных мыслей, — чтобы заслужить моё расположение.       — Моя верность Рейху доказана делом, группенфюрер. Я не нуждаюсь в вашем расположении, только в возможности выполнять свою работу эффективно.       Что я вообще говорю? Если это хотя бы малейший шанс видеться с ним чаще, я должна его использовать!       — Эффективно? — он прошептал это с неким вызовом, склонившись над моим ухом, и от его дыхания пошевелилась прядь моих волос, — вы забываете, где находитесь. Эффективность здесь измеряется не количеством переложенных бумаг, а готовностью идти на жертвы. Готовы ли вы пожертвовать чем–то ради Рейха, фрау Вольф? Чем–то действительно ценным?       Его слова заставили меня сжаться и, клянусь, это не укрылось от него. Мне даже показалось, что он на мгновение выдавил улыбку, удовлетворённый воспроизведённым эффектом.       Решимость пожертвовать жизнью? Или чем–то гораздо большим?       — Я готова на всё для защиты Рейха, — у меня начинала кружиться голова от переизбытка эмоций. Мне не верилось, что вот он — Рейнхард Гейдрих — стоит так близко ко мне, говорит со мной о нашей стране и...       — Всё, что в ваших силах, — повторил он, смотря на меня, не моргая. — Это весьма расплывчато, фрау Вольф. Рейх нуждается в конкретных действиях, в жертвах, которые можно измерить и оценить.       Он снова выдержал паузу, позволяя словам проникнуть в самую глубь моего сознания. Манера его речи могла заставить кого угодно сделать то, что он пожелает, решиться на самые отчаянные поступки. Любое действие нуждалось в результате, оценке, а мои слова для него являлись просто пылью.       — Готовы ли вы солгать во благо? Готовы ли вы… убить?       Последнее слово прозвучало почти что зловеще, но его вес ощущался так, словно на меня обрушилась каменная глыба. Я сглотнула вязкую слюну, пытаясь прочистить горло, и с трудом смогла выдавить:       — Д–Да.       — Сомнения, фрау Вольф, это болезнь. А болезнь нужно лечить.       — У меня нет ни единого сомнения в готовности отдать свою жизнь Родине и...       — И?..       Нет, он не заставит меня признаться. Никогда. Ни за что. Я не хочу этого просто потому, что знаю — в ответ получу лишь усмешку.       — И в–вам, группенфюрер.       Он прищурился, оценивая мою искренность. В его глазах промелькнуло нечто, напоминающее одобрение. Или это была всего лишь игра света и тени в полумраке кабинета?       — Очень хорошо, фрау Вольф. Очень хорошо, — протянул он, выпрямившись. — Преданность — это прекрасное качество. Но преданность, лишённая понимания, — это лишь слепая вера. А такая вера легко ломается.       Он отошёл и достал из ящика стола тонкую папку, протянув её мне. Дышать тут же стало куда легче.              — Ознакомьтесь. Это досье на вашего супруга.       Я приняла папку дрожащими руками. На обложке крупными буквами было напечатано: «Карл Вольф. Объект наблюдения».       — Вы, конечно же, знаете, что ваш муж — начальник Личного штаба рейхсфюрера СС, — продолжил группенфюрер. — Сейчас он работает над очень важным проектом для нашей страны. Но у нас есть основания полагать, что его преданность может быть не такой абсолютной, как кажется.       Я открыла папку. Внутри были фотографии Карла, тайные протоколы встреч, перехваты телефонных разговоров. С каждой страницей мир вокруг меня начинал рушиться. Я не могла поверить своим глазам. Неужели правда? Неужели он…       — Помогите нам, фрау Вольф, — голос Гейдриха вернул меня в реальность. — Мы хотим, чтобы вы стали нашими глазами и ушами. Вы должны убедиться, что герр Вольф остаётся преданным своему делу и своей стране. Тогда, быть может, вы сумеете в полной мере доказать вашу верность лично мне. К тому же я осведомлён, что, прошу прощения за прямолинейность, вы его не любите от слова совсем.       Он замолчал, ожидая реакции. В голове билась только одна мысль: что, если он и правда виновен? Что, если он предаёт Родину?       Я подняла растерянный взгляд на группенфюрера и поняла, что у меня не остаётся выбора.       — Непременно, группенфюрер.       Он кивнул мне, одарив подобием снисходительной улыбки.

***

             Мне так хотелось ненавидеть Рейнхарда Гейдриха. За прошедшие несколько месяцев он успел обвести меня вокруг пальца, чуть не подставил перед фрау Гитлер и клеветал на моего супруга ради проверки. Этих аргументов было достаточно, чтобы больше никогда его не видеть и не слышать, однако же... Разве это возможно? Словно по злому року, обстоятельства поворачивались ко мне под таким углом, что сталкиваться с ним мы начали куда чаще, чем обычно. Я доказала свою верность ему. Доказала, что была права насчёт покушения, только обернулось это для меня совсем не так, как хотелось бы.       К вечеру пятницы меня пригласили в Бергхоф. Фрау Гитлер обещала, что Гейдриха там не будет, лишь Геббельс с женой, да ещё несколько лиц из высших чинов. Карл поехать не смог. Но ожидания отнюдь не оправдались. Его фигуру я заметила на подъездной дорожке к резиденции — он выходил из своего автомобиля, оглядываясь по сторонам. Сердце предательски участило свой ритм. Я постаралась сохранить невозмутимое выражение лица, хотя внутри всё кипело. Почему он здесь? Фрау Гитлер солгала мне? Или он осмелился приехать без приглашения?       Я покинула Мерседес, не смотря в его сторону. Вокруг царили приветственные хлопоты: швейцары открывали двери, прислуга сновала с подносами, а в воздухе витал густой аромат хвойного леса и пряностей. Меня сопроводили внутрь. Мне нравилось в Бергхофе абсолютно всё, начиная от планировки и интерьера, заканчивая потрясающей природой в округе. На пороге меня встретила Белла, радостно виляя хвостом, и я ласково потрепала её по пушистой голове. Получив внимание, собака скрылась восвояси.       Огромный камин в главной комнате потрескивал дровами, многие из гостей не отходили от живого пламени, рассматривая картины, что украшали светлые стены. Йозеф Геббельс, как и всегда, блистал остроумием, а его жена, Магда, лучезарно улыбалась. Было заметно несколько знакомых лиц. Я поздоровалась со всеми и заняла место на большом и мягком диване рядом с одной из фрау. Мы обменялись ничего не значащими фразами о погоде и последних новостях, но я не могла сосредоточиться на разговоре. Мои мысли были вновь поглощены Гейдрихом.       Прошло не больше десяти минут, как он вошёл в комнату. Его появление вызвало короткую волну молчания. Высокий, статный, в идеально скроенной форме, он излучал ледяное спокойствие и уверенность. Даже в этой непринуждённой обстановке чувствовалась его властность. Гейдрих окинул взглядом собравшихся, и этот взгляд точно проникал в самую душу каждому из присутствующих. Он сразу же направился к камину, где стоял Геббельс, оживлённо жестикулируя. Их короткий разговор, судя по лицам, слыл довольно серьёзным. Я не могла расслышать ни слова, но напряжение, исходящее от Гейдриха, было почти что осязаемым. Никто не смел вмешиваться.       Рядом сидящая фрау шепнула мне, что рада видеть начальника СД, быть может, они теперь сыграют вместе с фрау Гитлер на скрипках.       Я кивнула ей, но меж тем не сводила с Рейнхарда глаз. Каждая его черта была выгравирована в моей памяти: высокий лоб, волевой подбородок, холодные голубые глаза. Меня пугала и одновременно притягивала эта красота, эта тайна, скрытая за маской безупречного арийца.       Наконец наши взгляды встретились, и на мгновение мне показалось, что я задыхаюсь, падая в чёрную пропасть. Он слегка приподнял бровь, будто спрашивая: «Что вы здесь делаете?».       Я отвернулась, чувствуя, как щёки заливает краска. Незамужние фройляйн, пришедшие сюда с очевидным статусом под руку с высшими лицами государства, прямо вылизывали его взглядом, внутри меня клокотала злость, когда я думала о том, что он достанется другой. Хотя... уже достался. И никогда мне. Нельзя выдавать эмоций и допустить, чтобы он что–то заподозрил. Игра вновь началась, и ставка в ней — моя жизнь.       

***

      После ужина многие переместились на террасу, я же, после короткого разговора с фрау Гитлер и её позволения, откланялась в библиотеку. Это была самая таинственная комната во всём Бергхоф, и оттого не менее величественная. Фюрер с трепетом собирал книги, ведь они с женой читали много и основательно большую часть своей жизни.       Тишина библиотеки приносила мне внутреннее успокоение. Хотя бы здесь надоедливые мысли ненадолго оставляли меня, а сознание погружалось в увлекательнейшее чтение. Я провела рукой по корешкам книг, ощущая легкую пыль под пальцами. Сколько знаний, сколько историй заключено в этих томах. Мой взгляд остановился на собрании сочинений Гёте. Фюрер часто цитировал его в своих речах, находя вдохновение в произведениях великого писателя. Я вытащила наугад книгу, оказавшуюся томиком стихов Гёльдерлина. Открыв её и поудобнее устроившись в кресле, я погрузилась в мир возвышенных чувств и меланхоличных размышлений. Строки переплетались, рисуя в сознании образы. Я читала вслух, шёпотом, боясь нарушить хрупкую гармонию.       Время летело незаметно. Я несколько увлеклась и не сразу осознала, что в библиотеку кто–то вошёл.       Он точно вынырнул из омута, и его появление нарушило умиротворение этого места, как резкий аккорд в мелодии. Его присутствие было столь же неожиданным, сколь и нежелательным. Он ненадолго застыл в дверях — его мрачная фигура отбрасывала длинную тень на книжные полки. В полумраке библиотеки лицо Гейдриха казалось ещё более угловатым и суровым. Я недовольно вздохнула, захлопнув книгу, хотя понимала, что то была глупая реакция. Как будто он не знал, где я.       — Фрау Вольф, — его голос прозвучал приглушённо, будто бы из–под толщи воды. — Что же интересного вы нашли в этой пыльной сокровищнице?       Я почувствовала, что по спине пробежали мурашки. Вновь. Но не от страха, скорее от раздражения. Почему именно сейчас? Почему именно он?       Рейнхард приблизился, ступая бесшумно. Я не отрывала от него взгляда, готовая в любую секунду прервать это невысказанное противостояние. Он остановился буквально в нескольких шагах от меня.       — То, чего вы никогда не поймёте, — в сердцах выпалила я прежде, чем успела понять, что за слова сорвались с моего языка. На его идеальном лице мелькнул отблеск то ли удивления, то ли раздражения. Он недовольно прищурился.       — Не стоит меня недооценивать, фрау Вольф.       — А стоит ли переоценивать? — я гордо вздёрнула подбородок, с неохотой расставшись с мягким креслом. — Полагаю, время покажет.       Я обошла его по диагонали, направляясь к книжным полкам. Нужно убрать томик стихотворений, нужно... Нестись... Бежать со всех ног из этой библиотеки, из Бергхофа, а лучше из самого Рейха... Но не успела я сделать и нескольких шагов, как он перехватил мою руку. Это движение явилось резким и выверенным, от неожиданности я продолжительно моргнула. Книга выпала с глухим треском. Взаправду ли всё это?       — Куда вы так спешите? — его хватка крайне сильна. Прикосновение Гейдриха обожгло кожу. Это слыло нарушением личного пространства, вызовом, брошенным мне. Вот только... он впервые дотронулся до меня.       — Мне здесь нечего делать, — ответила я, пытаясь говорить как можно ровнее. — И, полагаю, вам тоже.       — Это вы решаете, где мне быть, фрау Вольф? — его высокий голос сводил меня с ума. Он точно падший ангел, изгнанный из рая за непомерную гордыню и жажду власти, а его красота и харизма скрывали настоящую тьму. — Не забывайте, кто здесь имеет силу.       Во мне поднималась бушующая волна гнева. Он, впрочем, зачастую так и поступал — давил, манипулировал, напоминая о своем превосходстве. Но я не собиралась ему сдаваться.       — Силы достаточно лишь для того, кто сам не уверен в себе, — парировала я, глядя ему прямо в глаза. — И я сомневаюсь, что вы из таких, группенфюрер.       Он лишь на мгновение замер, поражённый моей дерзостью, но мне не дано было его прочесть.       — Вы очень смелая женщина, фрау Вольф, — проговорил он тихо. Внутри копошилось не самое приятное чувство. Чего он добивается? — Смелость порой граничит с безрассудством.       — А безрассудство иногда бывает единственным способом выжить, — я попыталась вырвать руку, но держал Рейнхард крепко. Его пальцы, подобно железным тискам, сжимали моё запястье. Я предчувствовала на тонкой коже синяки.       — Боюсь, фрау Вольф, вы ошибаетесь. Иногда безрассудство — самый верный способ погибнуть, причём мучительно. И я бы не хотел, чтобы такая женщина закончила свои дни столь печально.       Это отнюдь не комплимент. Игра, в которой я пешка, а он — безжалостный шахматист, что переставлял фигурки на доске под своё усмотрение. Он чуть ослабил хватку, и я уловила возможность вырваться. Но Гейдрих предвидел мой манёвр. В следующее мгновение его рука скользнула выше по моей, к плечу. Сердце разрывало грудную клетку от внезапной близости, от острого осознания его присутствия.       Следующий миг застыл и навечно отпечатался в моей памяти — Гейдрих сделал шаг и окончательно сократил расстояние между нами, заставив меня налететь спиной на выпуклые книжные полки. Я попыталась отстраниться, но он зафиксировал меня, прижав своим телом. Его дыхание опаляло лицо, а взгляд, некогда изучающий, теперь горел нескрываемым триумфом.       — Что вам нужно? — мой тихий голос неузнаваем. Дрожит и дёргается так, будто собственный язык жжёт.       — Всего лишь убедиться, что вы правильно понимаете правила, фрау Вольф, — его тонкие губы почти что касались моих. — Вы играете на моей территории, а здесь свои законы.       Между нами застыл лишь сантиметр. Это... это точно конец. Мне не выбраться из плена его небесных глаз и сильных рук. Он победил.       Его взгляд замер на моих губах лишь на одно короткое мгновение. Очевидно, он собирался что–то сказать, но слова так и не сорвались с языка. В следующее мгновение он резко притянул меня к себе.       Поцелуй случился таким же властным, как и всё в нём. Без права отказаться и без единой капли нежности. Он длился всего несколько секунд, но мне показалось, будто остановилось время. Когда Рейнхард отстранился, на его лице уже не осталось никаких эмоций. Лишь холодная маска человека, который никогда не позволяет себе ошибок. Однако я успела заметить едва уловимое напряжение, промелькнувшее в его взгляде. Словно этот поцелуй удивил его самого не меньше, чем меня.       Хуже всего было то, что я тоже этого хотела.       

      После происшествия с фрау Гитлер я была сама не своя. А то, что случилось в Бергхоф за неделю до того, окончательно выбило меня из колеи. Однако я поняла, что отныне, без Рейнхарда Гейдриха, моя жизнь пуста и бессмысленна.