Часть 31

После похорон, вернувшись в Лондон, Маргарита долго не могла найти себе места. Не потому что скучала. Не потому что чувствовала вину. А потому что впервые — по-настоящему — ощутила: время ушло. Без предупреждений, без драмы. Просто… ушло. Смерть Павла не только закрыла целую главу её жизни — она поставила зеркало перед тем, от чего Марго отворачивалась годами. Старость. Слово, которое она всегда относила к другим. К тем, кто сдаётся, носит мягкие тапки и не перекрашивает волосы. К тем, кто не планирует будущее. А теперь — вот оно. Необратимое. Бессловесное. Рядом. Она смотрела на свои руки дольше обычного. Заметила, как кожа тоньше, как плечи теряют прежнюю силу. «Я старею», — подумала она однажды утром, глядя в зеркало. Вслух этого не произнесла. Ни разу. Даже про себя — шёпотом. Но тело знало. Вкус к переменам исчез. Желание кому-то что-то доказывать — ушло. А главное: Павел ушёл. Он был её якорем, даже когда они стали чужими. С его смертью всё, что связывало Марго с прошлым, растворилось — и теперь каждый новый день был как лист без надписей. Парадоксально, но свобода, к которой она столько стремилась, теперь казалась чем-то бесприютным. Лондон продолжал жить — с выставками, с бранчами, с вечерами оперы. Она продолжала ходить, улыбаться, посещать рестораны, обсуждать ткани и выкрасы стен. Но в глубине — впервые за долгое время — появилась усталость. Не физическая. Не от дел. Усталость от того, что не к кому вернуться. Андрей с Дианой приехали в Лондон в октябре — серым, дождливым вечером, когда город казался особенно неуютным. Марго встретила их, как всегда, элегантно: в тёмном кашемировом кардигане, с аккуратной причёской и лёгким запахом духов. Улыбалась. Спрашивала, как дорога. Хвалила платье Дианы. Но что-то было не так. Андрей заметил это почти сразу. Пальцы Маргариты дрожали, когда она наливала чай. Взгляд становился рассеянным, особенно ближе к вечеру. Она несколько раз переспросила одни и те же вещи, хотя раньше отличалась феноменальной памятью. Пару раз запнулась, подбирая слова, и один раз чуть не упала, вставая из-за стола — прикрыв неловкость коротким «всё в порядке». Он смотрел на мать — и не узнавал. Не внешне. А в поведении, в теле, в этом хрупком замедлении. И было страшно. — Мам, — сказал он вечером, когда Диана ушла спать, — ты плохо себя чувствуешь? — Глупости, — отмахнулась Марго. — Просто устала. Осень. Воздух сырой, давление скачет. Ты же знаешь, это возрастное. Андрей не стал спорить. Но на следующий день заговорил снова. Спросил про врачей, про диагнозы, про анализы. Она отмахнулась. Сказала, что всё под контролем. Что «наблюдаются», что «есть терапия», что «ничего критичного». — Поехали с нами, — предложил он вечером. — В Москву. Там и тебе легче будет, и нам спокойнее. Марго посмотрела в окно. Лондон — её город, её крепость — лежал за стеклом тускло и всё же привычно. — Нет, Андрей, — сказала она. — Я не смогу жить там. — Но ты болеешь, — вырвалось у него. — Я старею, — спокойно ответила она. — Это не одно и то же. Он молчал. Она продолжила: — Но если тебе так будет спокойнее — договорись. Пусть кто-то будет приходить. Проверять. Помогать. Только не навязчиво. И не нужно устраивать медсестёр в халатах и панику. Я ещё хожу. И читаю. И понимаю, что происходит. Андрей согласился. Не потому что принял — а потому что знал: с Марго по-другому нельзя. Через несколько дней он уехал. Диана обняла бабушку на прощание крепко, долго, почти взросло. А Маргарита снова осталась в квартире, где всё стояло на своих местах. И впервые — позволила себе включить ночник не из-за страха темноты, а чтобы не заблудиться в собственной памяти. Катя прилетела в Лондон, когда стало ясно, что всё серьёзнее, чем раньше. Андрей говорил об этом осторожно, сдержанно — как будто боялся озвучить очевидное. Маргарита лежала в квартире, с задернутыми шторами и ароматами жасмина, — будто затенённая, выцветшая. Катя села рядом, разложила привезённые лекарства по дням недели, убрала разбросанные журналы, сварила бульон — и только тогда заговорила. — Маргарита Рудольфовна… — начала она, но тут же замолчала. Говорить было трудно. — Вы можете поехать с нами, — наконец сказала. — У нас есть место. Диана хочет быть рядом. Андрей… вы же знаете, он… Маргарита медленно повернулась к ней. В глазах — не боль и не страх. Только усталость. — Я не поеду, Катя. — Почему? — почти сорвалось. — Это же ваша семья. Мы — ваша семья! — Нет, — тихо сказала Маргарита. — Вы — семья Андрея. Катя остолбенела. — Простите? — Я пыталась, правда. Думала, что со временем… приму. Что научусь быть частью всего этого. Ваших разговоров. Ваших праздников. Но нет. Ты для него — мир, в который я не вхожу. Любовь. Дом. Дочка. Всё это прекрасно. Только не моё. — Но вы ведь сами ушли, — тихо сказала Катя. — Сами сделали выбор. — Я ушла, потому что не вынесла того, как легко всё у вас сложилось. Как быстро меня заменили. Ты — хорошая. Сильная. Заботливая. Даже с Дианой у тебя получилось лучше, чем получилось бы у меня. Но я... не смогла принять... Тишина сгустилась. Катя медленно выпрямилась на стуле. — Я никогда не хотела вас заменить, — произнесла она. — Мне просто хотелось, чтобы вы были с нами. Хоть чуть-чуть. Маргарита кивнула. — Я знаю. Ты ничего плохого не сделала. Просто была собой. А я оказалась слишком слабой. Катя больше ничего не сказала. Только прикрыла глаза, откинувшись назад. Это был разговор, которого она не ждала. Который, возможно, и не хотела слышать. Но после него многое стало ясно.

***

— Мам, это всё несерьёзно, — голос Андрея дрожал от усталости и злости. — У тебя давление скачет, ты теряешь вес, почти не ешь. Мы с Катей всё обсудили. Переедешь к нам, у нас есть место. Маргарита посмотрела на него долго, почти с жалостью. — Нет. — Почему? — Потому что я не хочу быть там. Пауза. — Мне там не место. — Ты серьёзно? Ты правда сейчас об этом думаешь? После всего? — После всего — именно. Я слишком устала. Мне тяжело. Он облокотился на стол, опустил глаза. — Ты даже не попытаешься? — Андрей, ты хороший сын. Но хватит. Не приезжай сюда часто. Лучше договорись, чтобы за мной кто-то следил. Медсестра, сиделка. Здесь, в Лондоне. Пусть это будет достойный дом, я оплачу. Он отшатнулся, будто её слова были холодной водой. — Дом престарелых? — Уход. Присмотр. Без чужих эмоций. Я хочу стареть тихо. Не на ваших глазах. Не среди ваших разговоров и забот. — Мам... — Ты мне нужен живой и спокойный. А не с этой виной в голосе. Он хотел сказать ещё что-то, но передумал. Она уже отвернулась к окну. И в этом повороте плеч он почувствовал — решение принято. Окончательно и безповоротно. Звонок раздался рано утром — в то время, когда даже тревожные мысли ещё дремлют. Телефон Андрея завибрировал на тумбочке, и он, нащупав его вслепую, увидел незнакомый номер. — Мистер Жданов? — голос был сдержан, но сочувственный. — Это из Лондона. Мне жаль сообщить, но ваша мама, миссис Маргарита, скончалась сегодня ночью. Всё произошло спокойно. Она спала. На несколько секунд Андрей перестал слышать всё — даже тиканье часов за спиной. — Она... — только и выдохнул он. — Мы нашли документы. У неё всё было подготовлено. Дано распоряжение по поводу церемонии. Всё уже оплачено. Контакты похоронного бюро, завещание, даже музыка, которую она хотела на прощании. Всё очень точно. Очень по-английски, если можно так сказать. Андрей молчал. — Мистер Жданов? — Да. Да, я вас слышу. Спасибо. Он положил трубку и долго сидел на краю кровати, глядя в пол. Катя проснулась, увидела его в этом неподвижном оцепенении — и сразу поняла. — Она ушла? Он только кивнул. Катя села рядом, обняла его за плечи не стала говорить. Только была рядом.