Часть 30

Годы в Лондоне текли для Маргариты размеренно, почти стерильно. Этот город принял её не с распростёртыми объятиями — нет, — а так, как он принимал всех: спокойно, вежливо, без лишних вопросов. Он стал её кожей — гладкой, прохладной, без лишних эмоций. Она обустроила квартиру — с высокими окнами, светлыми стенами и множеством книг. Утро начиналось с кофе в знакомой кофейне и прогулки. Потом — выставки, лекции, иногда — встречи с подругами. Лондон был городом, где не надо было быть никем, кроме самой себя. И Маргарита это ценила. Связь с Москвой сохранялась, но с каждым годом все тоньше. Визиты на праздники становились редкими. Сначала — по причинам понятным: встречи, перелёты, «неудобный график». Потом — уже просто потому, что не возникало желания. Андрей звонил регулярно, иногда — Диана читала ей стихи по видеосвязи. Катя присылала фото и видео: Андрей учит дочь кататься на велосипеде, как Диана впервые выступает на утреннике. Маргарита не замечала, как девочка взрослеет. Не знала, с кем она дружит, какие книги читает, чего боится. Кира писала реже, но сдержанно тепло: про сына, про Никиту, про дом. Павел… сначала звонил, спрашивал, как она, не скучает ли, не думает ли приехать летом. Потом понял — не стоит. Он перестал ждать. Остался в доме в Подмосковье, ближе к детям. Помогал с Дианой: забирал с кружков, водил на лыжах, рассказывал сказки. К нему нередко приезжала и Кира с сыном — не столько из долга, сколько потому что там было спокойно, тепло, по-семейному. Павел никогда не просил, не навязывался — он просто был. Как якорь, к которому все возвращались, не всегда осознанно. А Маргарита… она привыкла. К одиночеству, к глаженной постели, к свободе. К ненужности. Никто её не просил вернуться. Никто и не уговаривал. Когда они — Катя, Андрей с Дианой, иногда и Кира — приезжали в Лондон, всё было… неловко. Не ссоры, не обиды — просто чуждость. Она водила их по галереям, заказывала столик в хорошем ресторане, старалась быть гостеприимной. Но между визитами и реальной близостью лежал океан. Марго всё чаще уставала от приездов семьи. Суета, смех, рассыпанные игрушки, чьи-то планы, — всё это казалось вторжением. Не в её пространство — в её хрупкий баланс. — Спасибо, что пригласила, — говорила Кира после очередного короткого визита, — но, по-моему, мы тебя утомили. — Нет, что ты. Совсем нет, — улыбалась Маргарита, делая шаг назад. Не сердито. Осторожно. И всё же уезжали они всегда чуть раньше, чем планировали. А она — возвращалась в дом, где всё оставалось на своих местах. И где никто её больше не тревожил. Диана, взрослея, всё меньше понимала эту бабушку. Вежливую, нарядную, немного холодную. Никто не предъявлял претензий. Все просто приспособились. Марго тоже. Всё казалось устойчивым. Всё было на своих местах. До одного звонка. Звонок застал ее за ланчем. Она не сразу поняла, почему голос Андрея звучит так ровно и глухо, словно кто-то выключил из него всё живое. — Мам… Папа умер. Сегодня утром. Инсульт. Почти сразу. Мы были рядом. Тишина. Маргарита не сразу ответила. Дыхание сжалось в груди, как от удара. Комната вдруг стала слишком тихой, слишком яркой, слишком далёкой от того, что только что произошло. — Я приеду, — сказала она быстро, почти автоматически. — Сегодня же. — Спасибо, — сказал Андрей и повесил трубку. Она положила телефон и долго сидела, уставившись в окно. На улице всё шло своим чередом: люди шли с покупками, собака лаяла на голубя, у входа в соседний дом кто-то курил, разглядывая телефон. Мир не знал, что Павла больше нет. В аэропорту она чувствовала себя странно: слишком собранной, чтобы разрыдаться, и слишком разбитой, чтобы держать лицо, как обычно. В полёте она — только смотрела в иллюминатор. В Москве было серо. Как-то особенно холодно. Снег на обочинах напоминал вату, в которую завернули всё, чтобы стало тише. На похоронах было много людей. Сотрудники Зималетто, соседи, старые друзья. Андрей, Катя, Кира, Никита, Диана — с растерянным и печальным лицом, стояла рядом с Катей, крепко держась за её руку. Рядом — Кристина, Александр, родители Никиты, Елена Александровна и Валерий Сергеевич. Все были. Маргарита шла сзади.Когда подошла к гробу, сердце толкнулось где-то глубоко, под самой грудной клеткой. Павел лежал спокойно. Как всегда. Но теперь — совсем не с ней. Не в этой жизни. Она смотрела на него, и в голове звучал его голос: «Я не отвернулся. Я и сейчас рядом.» Но он больше не был рядом. Слишком много лет. Слишком много тишины между ними. Слишком много вещей, не сказанных, не прожитых. — Прости, — прошептала она. Тихо. Никто не услышал. Только он. Если мог. После церемонии она почти не говорила. Все вокруг проявляли тактичность, держались рядом, но не слишком близко. Только Андрей однажды подошёл и сказал: — Спасибо, ты здесь. Она кивнула. Больше ничего не требовалось. Вокруг было много горя, слез, приятных воспоминаний. Глаза Маргариты оставалсись сухими. Она провела в Москве всего три дня. За это время всё будто смешалось: траурные венки, всхлипы, чёрные перчатки, бульон, который ей наливала Катя и которому она так и не притрагивалась. Все горевали по-своему. Кристина молчала, сжав платок в кулаке. Кира то и дело выходила из комнаты, чтобы не показывать слёзы. Никита почти не отходил от жены. Катя старалась держаться — ради Дианы и Андрея. Сам Андрей выглядел старше, чем ещё три дня назад. Он говорил мало, но точно. Занимался организацией, встречал, провожал, делал всё — будто в этих делах можно было укрыться от пустоты. А Марго… Марго наблюдала за этим, как сквозь стекло. Её лицо оставалось спокойным, почти холодным. Она не плакала. Почти не ела. Пила только воду — медленно, как лекарство. — Останься ещё на пару дней, — тихо просил Андрей. — Нам бы… всем бы хотелось, чтобы ты была рядом. Она кивнула, но не дала обещания. И не осталась. Ночевала в доме, где Павел проводил последние годы. В коридоре ещё висело его пальто, а в кабинете лежали открытые книги. О чем она думала, слонясь по дому как приведение она никогда не расскажет никому. Все старались быть деликатными. Никто не давил. Но в каждом взгляде — особенно у Дианы, теперь почти взрослой, серьёзной, — было немое: "Не уезжай". А на третий день она всё же уехала. Прощание было почти бессловесным. Объятия. Кивок. Едва уловимое прикосновение руки. Даже Кира, у которой когда-то была с Маргаритой почти болезненная связь, теперь просто сказала: — Береги себя. Когда самолёт приземлился, она поняла: это был её последний визит в Москву. Павел был последним, кто по-настоящему ждал её возвращения. С его уходом что-то оборвалось окончательно. Лондон снова принял её — бесшумно, ровно, без вопросов. Она вернулась в пустую квартиру. Налила себе бокал белого. И долго стояла у окна, глядя, как гаснут огни.