17. По душам

      Эбби сидела на ступенях школы, подперев подбородок рукой. Солнце било в глаза, беспощадно и ярко, но она намеренно не отходила в тень — будто хотела, чтобы этот свет хоть немного выжег воспоминания той ночи, что впечатались в сознание выжженными силуэтами, подобно негативам старых фотографий. Мир вокруг продолжал двигаться — равнодушный поток обычной школьной жизни, не замечающий, как в его глубине прорастают корни непостижимого. Смех и голоса учеников растворялись в странной пустоте, окружавшей Эбби, словно она существовала в своем собственном измерении, отделенном от остальных невидимой, но непроницаемой мембраной осознания.       Рядом опустился Джои — тихо, почти незаметно, как будто боялся спугнуть ее мысли. С глухим стуком поставил рюкзак на землю — звук, который казался неуместно материальным в мире теней и догадок, в котором теперь жила Эбби. Он молчал какое-то время, просто дожидаясь, пока она заговорит первой, с той особой чуткостью, которая появляется у людей, прошедших через общее испытание.       Она вздохнула — долго, глубоко, как будто пытаясь выдохнуть частицу тяжести, скопившейся в груди.       — Все пошло к чертям, — сказала она. Ее голос звучал сухо, как осенние листья под ногами. — Мы… влипли. Крепко.       В этом «крепко» звучал приговор — не школьный, не родительский, а тот, что люди выносят сами себе сами. Он посмотрел на нее — внимательно, изучающе, будто впервые видел трещины в ее обычно непроницаемой броне.       — Из-за полиции?       — И из-за всего, — Эбби говорила устало, ровно, словно зачитывала список потерь после катастрофы. — Нас поймали. Родители в бешенстве. Меня не выпускают из дома после школы, сказали, если я еще раз пойду куда-то с «этими мальчиками»… ну, ты понял. Про остальных пока ничего не слышала, но Томми с самого утра нет, а Люка после той ссоры еще не видела… Не знаю… Зря мы все это затеяли.       Последние слова повисли в воздухе, как предупреждение о глубине пропасти, в которую они все скатывались — медленно, но неотвратимо. Как по заказу, словно материализуясь из их разговора, по дорожке у школы прошел Люк. Один, в черной куртке, с опущенными руками — фигура, полная такой тяжелой отстраненности, что казалось, будто вокруг него существует особое гравитационное поле, отталкивающее всех остальных. Он не посмотрел на них, не кивнул. Прошел, будто они — пустота, две тени, недостойные даже мимолетного взгляда.       — Он… — начал Джои, но слова застряли где-то между жалостью и страхом.       — Не трогай, — прервала Эбби, и в ее голосе прозвучала неожиданная защита того, кто только что прошел мимо, не признав их существования. — Он хоть и засранец, но… Все равно ему тяжело. Всем тяжело.       Она замолчала, глядя на то, как листья дрожат от ветра — маленькие свидетели большой тайны, бессильные что-либо изменить.       — Но если подумать… — сказала она медленно, как человек, идущий по тонкому льду, прислушивающийся к каждому хрусту под ногами, — …все, что мы знаем, указывает на то, что девочки уходили сами, как и сказал шериф Мэйсон. Джейн — ушла. И Клара. Не похоже, что их тащили силой. И Марлоу, как оказалось, ни при чем. Может, нам стоит сконцентрироваться на этом, а не лезть среди ночи в сомнительные места.       Эти слова меняли все — превращали историю похищения в нечто более тревожное, более непостижимое. История насилия понятна и проста; история добровольного ухода открывает бездну вопросов.       — Но почему они ушли? — прошептал Джои. — Почему так?       — Потому что кто-то их звал, — Эбби смотрела прямо вперед, как будто могла видеть сквозь время и пространство, сквозь стены равнодушия и заговор молчания. — Кто-то, кому они доверяли. Не незнакомец, не прохожий. Кто-то, кого они знали. Кто мог сказать: «Пошли со мной», — и ни одна из них не заподозрила бы подвоха.       Она нахмурилась, и между бровями пролегла тонкая линия — след мысли, бьющейся о границы понимания, пытающейся проникнуть за завесу очевидного.       — Кто-то, кто казался безопасным. Может, даже добрым. Кто был рядом. Все время. Не взрослый совсем, но и не ребенок. Или наоборот — взрослый, но не чужой.       В ее словах постепенно вырисовывался силуэт — не конкретного человека, но типа, образа, функции, роли в спектакле повседневности, где ужас часто скрывается за маской обыденного.       — Типа… — Джои задумался. Его лицо исказилось, словно от внезапной боли узнавания. Скривился, как будто сама мысль имела физический вес и вкус. Потом пробормотал, едва слышно, будто боялся, что само произнесение вслух сделает догадку реальностью: — Учитель?       Эбби повернулась к нему. Молча. Смотрела несколько секунд — долгих, тяжелых, наполненных осознанием, что они только что перешли невидимую черту, за которой не будет возврата к прежней жизни.       — Учитель, — повторила она. Тихо. С интонацией человека, который внезапно увидел недостающий фрагмент головоломки, преследовавшей его месяцами. Будто только сейчас поняла, что это не догадка. А след.       И в этом слове, таком простом и обыденном, таком знакомом и безопасном, внезапно открылась бездна возможного ужаса — как в зеркале, которое вдруг показывает не твое отражение, а нечто иное, скрывавшееся за тонкой пленкой повседневности.       Школа вокруг них продолжала жить своей жизнью — звенели звонки, смеялись ученики, скрипели мелом по доске учителя. Но не для Эбби и Джои.

***

      Томми не пришел. Ни на первый урок, ни на второй. Пустое место рядом с Джои казалось вырезанным из самой ткани пространства — будто никогда и не существовало человека, занимавшего эту часть мира. Джои смотрел в тетрадь с таким отрешенным видом, словно письменность стала для него незнакомой системой символов — чужеродной, непостижимой. Он водил ручкой по бумаге, оставляя бессмысленные линии, напоминавшие электрокардиограмму умирающего сердца.       После биологии Эбби решительно поднялась с места. Внутренний компас тревоги указывал ей направление — найти Томми, во что бы то ни стало. Без очков окружающий мир превратился в акварельное полотно, где все формы потеряли четкость: лица прохожих расплывались в бледные овалы без черт, надписи на дверях сливались в неразборчивые горизонтальные полосы. Она щурилась, часто моргала, чувствуя, как в уголках глаз зарождается тупая пульсирующая боль, медленно захватывающая виски. Но упрямство двигало ее вперед — от кабинета к кабинету, по коридорам, наполненным шумом голосов, звоном шкафчиков и неясной, гнетущей тревогой.       На резком повороте кто-то с силой врезался в ее плечо. От удара Эбби пошатнулась, теряя равновесие, едва не впечатавшись в стену. Хрупкое тело отозвалось вспышкой боли.       — Эй! — негодование вскипело в ней мгновенно, но тут же сменилось горьким узнаванием.       Эта походка, этот силуэт — Люк. Он даже не обернулся, словно столкнулся не с человеком, а с неодушевленным предметом.       — Серьезно?.. — прошептала она в пустоту.       Болело не столько плечо, сколько душа — от этого демонстративного молчания, от того, с какой небрежной легкостью он мог стирать ее из своего восприятия. Она проглотила обиду, как глотают горькое лекарство — без воды, чувствуя, как оно царапает горло и оставляет неприятное послевкусие.       Эбби продолжила свой путь, каждый шаг отдавался эхом в пустоте грудной клетки. Наконец, ее расфокусированный, измученный взгляд выхватил из размытого пространства открытую дверь. Табличка превратилась в неразборчивое пятно, но внутри царил характерный запах — сухой мел, свежая гуашь, мокрая бумага, пропитанная красками. Класс рисования.       Мужчина средних лет — клетчатая рубашка с закатанными рукавами, открывающими жилистые предплечья, испещренные мелкими пятнами краски — склонился над мольбертом, что-то объясняя девочке с длинными волосами. Его голос лился размеренным потоком — теплый, обволакивающий, с той особенной интонацией, которая свойственна только художникам или людям, слишком истощенным криком и борьбой. На рабочем столе творился хаос: куча карандашей, грязных тряпок, листов бумаги. Лишь пространство рядом с фотографией юной девочки были вычищено, словно вокруг деревянной рамки была какая-то зона отчуждения. Учитель кивнул Эбби, не узнавая ее, и продолжил свой монолог о светотени.       В этот момент память выбросила на поверхность сознания фрагмент разговора с Томми, словно обломок кораблекрушения, выброшенный на берег: «Саманта. Вторая пропавшая. Она ходила сюда. На рисование.» К этому учителю с тихим голосом и внимательными глазами.       Эбби задержалась у порога, впитывая в себя каждую деталь: черты лица, тембр голоса, движения рук. Запоминала, словно свидетель преступления, пытающийся сохранить образ подозреваемого. Затем, повинуясь инстинкту, она вышла во двор, где воздух стал тяжелым и вязким, как перед грозой. Атмосфера звенела от напряжения, словно натянутая до предела струна.       Где-то слева раздался пронзительный выкрик, за которым последовал глухой грохот. За углом здания разворачивалась жестокая сцена: Люк, распластавшись на земле, с остервенением вбивал кулаки в чье-то лицо. Его противник — старше, массивнее — безуспешно пытался подняться, но Люк наваливался снова и снова, с каждым ударом высвобождая не просто ярость, а что-то древнее, темное, копившееся внутри долгие годы.       — Люк! — закричала Эбби, бросаясь к месту схватки. Она вцепилась в его руку с неожиданной для своего хрупкого телосложения силой. — Хватит! Перестань! Люк!       Он резко дернулся, повернув к ней лицо. В его глазах плескалось что-то чужое, нечеловеческое — будто он смотрел сквозь нее. Затем, словно выныривая из темной воды, он отпрянул, оттолкнув ее локтем. Остановился. Тяжелое дыхание вырывалось из его груди рваными толчками, лицо было покрыто кровью — своей и чужой, на скуле расцветали багровые ссадины.       — Ты… — прохрипел его противник, с трудом поднимаясь с земли, сплевывая кровь на примятую траву. — Как по заказу явилась. Кротиха.       Эти слова послужили спусковым крючком. Люк, словно дикий зверь, снова бросился вперед, вложив всю накопленную ярость в сокрушительный удар прямо в челюсть обидчика. Звук был таким, словно треснула сухая ветка.       — Люк Хадсон! К директору! Немедленно! — раздался властный голос со стороны школы. Учитель старших классов — высокий, в строгом костюме — быстрым шагом приближался к месту происшествия.       Люк медленно выпрямился. Вытер разбитую губу рукавом, оставив на ткани темный след. Плюнул в траву, смешав слюну с кровью. Его плечи опустились, словно из них внезапно выпустили весь воздух.       Эбби, повинуясь импульсу, которого сама от себя не ожидала, шагнула вперед.       — Я все видела, — произнесла она твердым голосом, удивившим даже ее саму. — Он начал не виноват. Тот парень толкнул его, оскорблял. Люк защищался. Я могу подтвердить каждое слово.       Учительница, подбежавшая следом за коллегой, внимательно посмотрела на Эбби, словно видела ее впервые в жизни.       — ДеЛонг, вы ведь… вы всегда говорите правду? — в ее голосе прозвучало не столько сомнение, сколько удивление.       — Да, мэм, — Эбби встретила ее взгляд, не отводя глаз.       — Хорошо. Разберемся со всем позже. Сначала — в медпункт, — учительница развернулась, давая понять, что обсуждение окончено.       Люк стоял рядом, погруженный в тяжелое молчание. Его лицо представляло собой карту боли — порезы, ссадины, начинающие проступать синяки. На костяшках пальцев — сбитая кожа, обнажающая сырое мясо.       — Садись, — тихо сказала Эбби, когда они остались вдвоем в пустом школьном коридоре.       Он без возражений опустился на широкий подоконник. Она методично достала из сумки пачку влажных салфеток — всегда подготовленная ко всему Эбби ДеЛонг.       — Это щиплет, — предупредила она, разворачивая салфетку.       — Плевать, — буркнул он, но не отстранился.       Она осторожно начала стирать кровь с его лица. Каждое прикосновение было мягким, деликатным, словно она боялась причинить еще больше боли. Между ними повисла напряженная тишина.       — Ты всегда такой? — спросила она, аккуратно обрабатывая глубокий порез над бровью.       Он поднял на нее взгляд. Глаза были темными озерами боли, усталости и чего-то еще, что она не могла распознать.       — Такой какой? — в его голосе звучал вызов.       — Один против всех.       Он фыркнул, но в этом звуке не было настоящего презрения — скорее защитная реакция раненого зверя.       — А ты — всегда лезешь, где не просят?       Она не ответила. Просто продолжила молча обрабатывать его раны, промакивая каждый порез с безмолвной заботой. Тишина между ними стала плотнее и значительнее любых слов — хрупкое перемирие, сотканное из ссадин, застарелых обид и того пронзительного факта, что никто другой не подошел, никто не остался, никто не протянул руку помощи.

***

      Они сидели у входа в дом Томми. На бетонных ступенях, потрескавшихся от времени и равнодушия, скрестив ноги. Осенний воздух восьмидесятых обволакивал их фигуры, одетые в потертые джинсы и свитера с растянутыми рукавами, создавая иллюзию защитной оболочки против враждебного мира взрослых. Дом перед ними погрузился в зловещую тишину — ни единого признака жизни за стенами, словно здание само превратилось в молчаливый саркофаг. Из окон не пробивался теплый свет домашнего очага, лишь холодные отблески уличных фонарей скользили по стеклам.       Дверь оставалась глухой к их призывам — железная преграда между двумя мирами.       — Он точно не дома, — произнес Джои, нервно кусая нижнюю губу, бросая беспокойные взгляды на темное окно второго этажа. Его голос дрогнул, обнажая тревогу, которую он тщетно пытался скрыть под маской спокойствия. — Я звал. Стукнул раз десять. Обычно он… ну, выходит. Даже если не хочет никого видеть. Хотя бы чтобы сказать, что не хочет.       — Окна темные, — подтвердила Эбби, обхватив плечи руками, словно защищаясь от незримой угрозы. Ее очки отражали уличные огни, превращая глаза в две непроницаемые луны. — И этот запах…       В воздухе витал резкий, металлический аромат опустошения — смесь перегара, затхлости и той особой безысходности, которая бывает только в домах, где счастье давно уступило место отчаянию. Люк медленно кивнул, его профиль вырезался на фоне сумеречного неба как силуэт воина, слишком рано познавшего горечь битвы.       — Папаша его опять налакался, — в этих словах не было вопроса, лишь тяжелая констатация факта, знакомого каждому в их маленьком городке, где семейные тайны просачивались сквозь тонкие стены деревянных домов.       Тишина, наполненная невысказанными опасениями, окутала их. Джои механически крутил в руках потрепанный шнур от капюшона своей куртки — ритуальное движение, словно это могло отвлечь от мыслей о том, что, возможно, произошло за этими дверями.       — Может, он в библиотеке? — предположил он с надеждой человека, хватающегося за соломинку. В голосе звучала мольба о простом, безопасном объяснении.       — Нет, она закрыта по понедельникам, — ответила Эбби с той безжалостной точностью, которая всегда была ее щитом против неопределенности. Ее пальцы нервно теребили край свитера, единственное проявление волнения, которое она позволяла себе показать. — Может, у кого-то из знакомых? Но он бы оставил записку. Томми всегда оставляет записки. Даже когда уходит на час.       — Или его никто не пустил, — хмуро произнес Люк, выдыхая слова вместе с сигаретным дымом, который растворялся в сгущающихся сумерках. Его глаза, темные и непроницаемые, скрывали бурю эмоций под маской циничного безразличия. — Он ведь… не из тех, кто просит. Он такой же, как ты, — он кивнул на Эбби, и в этом жесте читалось сложное смешение уважения и вызова. — Только наоборот.       — Чего? — переспросил Джои.       Эбби посмотрела на него долгим взглядом, но промолчала, понимая, что в его словах скрыта своя правда. В ее молчании читалось понимание, что порой люди говорят резкости не из желания ранить, а от бессилия перед обстоятельствами.       — Он не стал бы убегать, — сказала она наконец, ее голос, обычно четкий и уверенный, теперь звучал тише, словно она делилась сокровенной тайной. — Но мог… искать место, где безопасно. Где его не найдут сразу.       — Заброшка? — предположил Джои шепотом, будто само слово могло призвать тени из углов их маленького городка. Заброшенный завод на окраине — место встреч и тайн подростков нескольких поколений.       — Радио, — внезапно произнесла Эбби, ее голос обрел ту особую твердость, которая появлялась у нее в моменты озарения.       Они оба повернулись к ней с выражением удивления, смешанного с надеждой. Их лица в сумерках напоминали древние маски, застывшие в ожидании откровения.       — Радиостанция, — пояснила она. — Томми всегда говорил, что там ночью пусто. Тепло. Он бы не пошел просто в поле, где ветер пробирает до костей. А туда — да. Там лампы, сигналы, можно притвориться, что ты все еще часть мира, даже когда чувствуешь себя выброшенным из него.       Свет далекого уличного фонаря падал на ее лицо, высвечивая острые, решительные черты, придавая ей сходство с молодой пророчицей из старых легенд — той, кто видит сквозь завесу обыденности.       Люк усмехнулся, но в этот раз его усмешка была лишена обычной насмешки — в ней читалось что-то, похожее на признание.       — У тебя это красиво звучит, ДеЛонг. Почти поэтично, — в его голосе смешались удивление и невольное уважение, словно он впервые увидел в ней нечто большее, чем просто отличницу с правильными ответами.       Она не ответила, лишь надела очки обратно, скрывая за стеклами уязвимость момента.       — Кстати, — добавила она после паузы, наполненной шорохом осенних листьев под ветром, — я кое-что заметила. Про Саманту. Ту, вторую пропавшую, — ее голос стал тише, словно она боялась, что стены могут их услышать. — Томми как-то упоминал, что она ходила в кружок рисования. Я проверила. Учитель — Дженнингс. Я была в его классе. Там… тихо. Очень. И слишком аккуратно. Как в музее, где экспонаты расставлены так, чтобы создать определенное впечатление.       Эбби произнесла эти слова с особой интонацией, которая заставила обоих мальчиков застыть, вслушиваясь в каждый слог. Люк хмыкнул, его пальцы машинально сжались в кулак — жест, выдававший готовность к борьбе, укоренившуюся в самой его сути.       — Учитель, которому все верят, — прокомментировал он с горечью человека, слишком рано утратившего веру в авторитеты. — Это имеет смысл. Тихий, теплый, не лезет, пока его не просят. Таким и верят. Особенно девчонки, которым нужен кто-то, кто бы их выслушал, — в его словах звучала пугающая проницательность, словно он уже видел эту историю раньше, в других декорациях.       — Особенно те, кого никто больше не слушает, — добавила Эбби, и ее голос дрогнул — непривычная трещина в обычно безупречной броне самообладания. — Легкая добыча для тех, кто умеет использовать одиночество.       Джои опустил голову, его светлые волосы упали на лицо, скрывая выражение страха, смешанного с отвращением.       — Это страшно, — прошептал он, и в этом простом признании было больше зрелости, чем во всех его предыдущих попытках казаться крутым.       — Страшно — это ничего не делать, — ответила Эбби, и в ее голосе прозвучала та особая решимость, которая рождается на стыке страха и ответственности. — Страшно — это знать и молчать.       Они снова погрузились в тишину, но теперь это была другая тишина — наполненная не растерянностью, а зарождающейся решимостью. На улице гудел одинокий велосипед — звук из другого, беззаботного мира. За забором лаяла соседская собака, отмечая границы своей территории в ночи, которая казалась бескрайней.       Потом Люк глубоко вдохнул, словно готовясь нырнуть в холодную воду. Его кадык дернулся, выдавая внутреннюю борьбу.       — Эй, Эббс.       Она обернулась, удивленная непривычной мягкостью в его голосе.       Он смотрел куда-то в сторону, избегая прямого взгляда. Его глаза были устремлены в темноту, а голос казался обращенным внутрь себя, словно он вел два разговора одновременно — с ней и с собственными демонами.       — То, что я тогда сказал… В участке. Про твою мамочку и всю ту прочую чушь. Я… не должен был.       Слова выходили с видимым усилием, будто протискивались сквозь заржавевший механизм гордости, не привыкший к движениям раскаяния. В полумраке было видно, как напряглись мышцы его челюсти — физическое проявление эмоциональной борьбы.       — Это было подло. Я… просто. В тот момент. Не сдержался, — он дернул плечом, словно пытаясь стряхнуть с себя вес воспоминаний. — Я срывался на всех, но ты — была ближе.       В его признании не было красивых слов или отшлифованных фраз — лишь сырая, неприкрытая правда человека, только начинающего учиться языку искренности. Эбби не ответила сразу. Девочки вроде нее учились прощать задолго до того, как узнавали значение слова «эмпатия». Она просто кивнула — едва заметное движение в полумраке, но в нем содержалось больше, чем в любом словесном прощении.       Люк откинулся на холодные металлические перила, позволяя себе момент уязвимости, который будет тщательно скрыт при дневном свете.       — Вот это жесть. Первый раз в жизни извинился. Запишите в анналы истории, — сказал он с натянутой усмешкой, пытаясь вернуться к привычной роли циника, но что-то в его голосе уже изменилось.       — Уже записано, — тихо ответила Эбби. — В моей голове. — Она не добавила «и в сердце», но эти слова повисли в воздухе между ними, невысказанные, но ощутимые.       Джои фыркнул, и этот звук разрядил напряжение момента.       — У вас как будто диалог из старого кино, — сказал он с той особой подростковой смесью насмешки и зависти, которая маскирует желание иметь такую же глубину связи. — Или из мыльного сериала… Я сам не смотрел… — быстро добавил он, увидев недоуменные взгляды друзей. — Просто мама включала часто NBC по вечерам.       Люк выдохнул, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на черное небо, усыпанное редкими звездами — маяками в океане темноты.       — Жизнь что-то превратилась в какую-то дряную передачу. Надеюсь, конец хоть будет хорошим.       В его словах звучало нечто большее, чем просто метафора — обещание, что они не остановятся, пока не раскроют тайну, окутавшую их маленький город. В зыбком свете фонарей три подростка на ступенях пустого дома казались последним оплотом правды в мире взрослых игр и удобной лжи.