19. Разделение

      Дверь захлопнулась громче, чем хотелось. Эбби старалась — медленно поворачивала ключ, сняла кеды в прихожей, скользнула почти неслышно. Но щелчок все равно раздался. И этого хватило.       — Сколько сейчас времени?       Голос отца донесся из темноты кухни. Острый и хрупкий, как натянутая струна.       Эбби замерла на месте.       — Я спрашиваю, — повторил он, — который час?       Она молчала. В голове крутились десятки фраз, но ни одна не казалась подходящей. Мать вышла из спальни. В домашнем халате, с усталыми глазами человека, чей сон был тревожнее бодрствования.       — Ты же обещала, — тихо сказала она. — После того случая. Ты говорила — больше не будешь уходить тайком. Мы поверили тебе. Мы надеялись.       Эбби обхватила плечи руками.       — Я просто…       — Где ты была? — отец подошел ближе, встал напротив. — И не пытайся обмануть. Только не сегодня.       — Мне нужно было встретиться с друзьями.       — После одиннадцати? — в его голосе уже не скрывалась злость. — Когда тебе запрещено выходить? Ты под домашним арестом, Эбигейл! Ты понимаешь, что подвергаешь риску и нас, и себя? Что дальше? Совсем сбежишь из дома? Будешь как эти подростки, которые живут под мостом, выпивают и курят?       — Нет, — прошептала она.       — Тогда веди себя по-человечески, — сказал он. — А не как беглянка.       Мать стояла позади, безмолвно, с застывшим взглядом.       — Мы боимся за тебя, — наконец произнесла она. — После всего, что случилось. А ты ведешь себя так, словно это какое-то приключение. Это не фильм, Эбби. Это жизнь. Пропало уже десять девочек, понимаешь? Когда мы с отцом вернулись и не нашли тебя, у меня чуть не случился сердечный приступ!       Эбби на секунду прикрыла глаза. Потом посмотрела прямо на отца.       — А если я ничего не сделаю? Тогда они будут пропадать и дальше. Каждый. Один за другим. Я нашла то, что может помочь полиции… Осталось совсем немного и…       Тишина. Отец отступил на шаг, будто ее слова оттолкнули его.       — Иди к себе. Завтра никуда не выходишь. Ни на шаг. И никаких мальчиков. Ни звонков. Ни сообщений.       — Эти твои друзья тебе не ровня. Ты не понимаешь это сейчас, но воспитание крайне важно. Из неблагополучной семьи не вырастет достойный человек, как бы ты ни верила в обратное.       Мать коснулась ее плеча.       — Мы не хотим, чтобы ты подвергала тебя опасности. Наверное, сейчас у тебя такой возраст, что ты хочешь бунтовать или считаешь себя достаточно взрослой и разумной, но это не так. Если такое повторится вновь, мы будем вынуждены принять серьезные меры. А завтра я останусь дома и предупрежу учителей, что ты заболела и не придешь.       Эбби повиновалась, потому что знала, что следующий день сможет прослушивать старые записи эфиров, сможет найти закономерность, а после этого поиски Джейн должны будут прийти к логическому завершению. И тогда все закончится. Тогда жизнь вернется в свою колею.

***

      Солнце рикошетило от асфальта с тем особым холодным блеском, какой бывает у ножа, когда его только достали из морозилки. Вороны восседали на проводах — комитет старых зевак, которым давно уже все равно, кто сегодня не вернется домой. Люк курил за углом, пряча сигарету в ладони, как последнюю надежду. Джои сидел на перилах, раскачиваясь вперед-назад, будто маятник сломанных часов. Скука в теле, тревога в голове, беспокойство в сердце.       — Эй, — окликнул их голос позади.       Они обернулись одновременно, как заводные игрушки.       Томми.       С рюкзаком, который, казалось, похудел за ночь, в чужой толстовке с эмблемой давно умершей рок-группы, с уставшим лицом. Волосы прилипли ко лбу неряшливыми запятыми, но глаза смотрели ясно.       — Живой, — выдохнул Джои и спрыгнул с перил.       — Слушайте… у кого из вас можно… ну… умыться? И поесть что-нибудь. Нормальное. Не кофе из термоса и не сухой «Твинки».       Люк усмехнулся.       — У меня не вариант. Отец дома — он меня самого бы не впустил. Разве что в качестве мишени.       — У меня можно, — сказал Джои. — Только… предупрежу маму, скажу, что ты из лагеря, просто с ночевкой остался. А то она… ну… после всего этого боится за меня до колик. А если узнает про Эбби…       Джои замолчал, не закончив. В воздухе повисло невысказанное имя.       — А где Эбби? — спросил Томми, оглядываясь. — Она должна была прийти.       — Не пришла, — пожал плечами Люк, но в его глазах мелькнула тревога. — Может, родители не пустили? После вчерашнего…       — Попробую к ней зайти, — сказал Джои. — Хотя она обычно не пропускает школу. Это на нее не похоже.       Они пошли по дорожке вдоль спортзала — три фигуры, сбившиеся в стайку, как будто холод был не снаружи, а внутри. Говорили низко, почти шепотом, словно каждое слово могло выдать их местоположение невидимому врагу. Воздух был напряжен до предела, как струна, готовая лопнуть под тяжестью невысказанных страхов.       — Что решили по вчерашнему? — спросил Томми. — Радио, Дженнингс, эфир?       Люк кивнул, отрешенно оглядываясь по сторонам.       — Две версии. Обе паршивые.       — Первая, — начал Джои, глядя в траву, будто там были написаны подсказки, — Дженнингс… ну… странный. Он тихий, никто о нем ничего особо не знает. И он ведет кружок рисования, в который ходили многие пропавшие девочки. Может, у него что-то было… ну… личное. Может, с катушек слетел, когда дочь умерла.       — Вроде как… Заменяет свою погибшую дочь другими? — нахмурился Томми.       — Вроде того, — подтвердил Джои. — Почему некоторые из них тогда погибли — не совсем понятно.       — А вторая версия, — добавил Люк, — хуже.       — Какая?       — Что Дженнингс, если это он, — не один. Что есть целая банда. Взрослые. Может, кто-то в городе. Может, в полиции. Они общаются через радио. Через коды, которые ты показал. А все вокруг делают вид, что ничего не происходит. Потому что… им выгодно не видеть. Тогда становится понятно, почему Бартоны могли вести себя так странно. К тому же, перед нашим походом к Марлоу, я видел, как к ним приезжал кто-то.       Молчание обрушилось на них, как обвал. Только ветер тянул за шнурки их ботинок, словно пытался увести их отсюда, пока не поздно.       — Если в этом замешаны взрослые, — сказал Томми тихо, голосом, похожим на шорох осенних листьев, — то мы… единственные, кто может спасти Джейн.

***

      Класс биологии. Место, где смерть препарирована и выставлена на полках, как сувенир из неудачного путешествия. Запах формалина, увядших гербариев и запыленных жалюзи сливался в букет, который можно было бы назвать «Ода научному равнодушию». На стенах — постеры с подписями «Don't smoke your lungs away» и анатомией легких, где каждый орган выглядел как персонаж из мультфильма, которого забыли раскрасить.       Томми сидел у окна. На стуле с поломанной ножкой, который вечно шатался, будто тоже пытался сбежать из этой комнаты, но потерпел поражение. Как и все они.       Учитель — мистер Роуз, чья фамилия была насмешкой над его бледным лицом — писал формулы на доске, и мел скрипел, как крыса, застрявшая между мирами. Тема — «Кровеносная система млекопитающих». Томми смотрел, но не видел. Его мысли бродили где-то между домом Эбби и той ночью на радиостанции.       Сзади — перешептывания, тихие, как шорох тараканов. Кто-то хрустел жвачкой с энтузиазмом голодного зомби. Кто-то скреб ногтем по парте, словно пытался проделать туннель в другую реальность. И вдруг — громко, в полный голос, с задней парты, как выстрел в тишине:       — Эй, Миллер, от тебя как от свалки воняет! У тебя что, ночевка на мусорке была? Или искал свою подружку среди отбросов?       Ребята засмеялись. Не все. Но достаточно, чтобы звук разносился по классу эхом приговора. Томми не обернулся. Просто вцепился пальцами в край стола. Медленно. До побелевших костяшек, похожих на маленькие надгробия.       — Брукс, тише! — отозвался учитель, даже не оборачиваясь, словно спина была его настоящим лицом. — Еще одно слово, и ты пересаживаешься вперед.       — Ну а что, — буркнул тот. — Мы тут, значит, дезодорантами душимся, а он… как будто в грязи ночевал. Или что похуже. Может, поэтому Эбби сегодня нет? А, Миллер?       Смех. Даже кто-то из «хороших» сдержанно фыркнул, как будто совесть — роскошь, на которую нет времени.       Томми сидел. Не отвечал. Но его пальцы считали удары сердца, готовясь к чему-то, чего сам он еще не понимал. На его футболке были следы старой кофейной крошки — археологические находки вчерашнего дня. Рубашка — чужая, слишком большая, как кожа, которую он еще не заслужил. Волосы не причесаны. Он не ел с утра. Он не умывался. Он… не был «одним из них». А теперь и Эбби не было рядом, чтобы напомнить ему, зачем они все это делают.       И вдруг учитель подошел к его столу, положил карточку. Белый прямоугольник на черной поверхности — как некролог на странице газеты.       — Томас, вот. Возьми домой. Это схема. Поможет повторить.       Он кивнул. Учитель ничего не сказал — но взгляд у него был не жалостливый, а уважительный. И это было хуже. Потому что честно. Потому что говорило: я вижу, что ты тонешь, и уважаю, что ты еще барахтаешься.       Когда прозвенел звонок — звук, похожий на сигнал к освобождению заложников — Томми остался на месте. Весь класс гудел, выходя, как рой насекомых, которым наскучил труп. Кто-то толкнул его плечом. Кто-то бросил:       — Гляди, еще один бродяга. Нам тут не притон, ясно?       Он дождался, пока они уйдут. Только потом встал.       В этот день Томми понял: проще пропасть из этого чертового города, чем остаться загибаться в трясине. И Джейн, возможно, действительно выбрала первое.

***

      Дом Джои пах хлебом. Не магазинным суррогатом хлеба, не тостами из пакета — настоящим хлебом, выпеченным в старой духовке, с коркой, которая трескается под пальцами, как карта сокровищ, обещая внутри мякоть из детства, которое у Томми существовало только в книгах.       Он переминался у двери, как подсудимый перед залом суда, когда она сама распахнулась.       — А, вот ты где, — сказал Джои, высовываясь, как сурок из норы. — Заходи. Мама уже вернулась. Я ее предупредил про тебя. И про то, что Эбби не появилась. Она обещала позвонить ее родителям, а Люк хотел сам зайти проверить.       Томми кивнул и шагнул внутрь, как в чужую страну.       Голова кружилась не от голода, который уже стал привычным спутником, а от странного ощущения, что в этом доме стены не давят, а обнимают, как старые друзья. На кухне гремела посуда — звук жизни, а не опасности. Кто-то выключал плиту. А потом появилась она.       Мать Джои.       В домашнем халате, с волосами, заколотыми наспех — как мысли, которые не успеваешь записать, с усталостью на лице, похожей на акварельный набросок, но и с чем-то еще — с тем, что давно испарилось из глаз его собственного отца, оставив после себя лишь сухое дно. Внутренней включенностью. Живым интересом к миру, который не выжгли ни работа, ни годы, ни разочарования.       — Томми, верно? — спросила она. Не улыбаясь. Но и не сканируя его взглядом, как потенциальную угрозу.       — Да, мэм.       — Я не мэм, — поправила она. — Я Рэйчел. И судя по твоему виду, ты не ел со вчерашнего дня?       Он хотел солгать. По инерции — той самой, что заставляет притворяться сильным, когда ты слаб, как недельный котенок. Но желудок предал его громким протестом — настоящий Брут.       — Очень давно не ел, — честно выдавил он.       Она кивнула, как врач, поставивший диагноз.       — Садись. Только сначала — руки. Вон там полотенце, рядом с фотографией Джои в костюме лягушки. Джои, салфетки, пожалуйста.       Мыло пахло мятой — не химической, а настоящей, садовой. Томми смотрел на себя в зеркало, и впервые за несколько дней — не отворачивался. Человек напротив был измотан, но еще жив. И даже, может быть, все еще человек. Когда он вернулся, на столе уже стояла миска бобового супа, густого, наваристого, пара румяных тостов, и кружка с черным листовым чаем и толстым куском застарелого лимона.       Он сел. Еда была горячей. И молчание — теплым. Не как натянутый провод, а как старое одеяло.       — Ты у нас на пару дней, да? — спросила она, не глядя, продолжая мыть сковороду с энергией человека, привыкшего решать проблемы, а не создавать их.       — Да. Только… если это не создаст неудобств.       — Нормально все. Просто скажи, что тебе нужно. Спальня у нас одна, но надувной матрас есть. И чистая одежда Джои тебе подойдет.       Он кивнул. Потом еще раз. А потом — почему-то — сглотнул. Слишком резко, будто кто-то перекрыл воздух. Еда в горле встала комом, твердым, как все непролитые слезы последних дней. Он отложил ложку.       — Все нормально? — спросила она с той интонацией, которая говорит, что ответ имеет значение.       — Просто… — он пожал плечами, как атлант, уставший держать небо. — Спасибо. За все это. Я… у себя дома не совсем привык, чтобы спрашивали, чего я хочу.       Она вытерла руки, как точки в конце предложений. Подошла. Не слишком близко — оставляя пространство. Села напротив. Смотрела спокойно. Не как взрослый на ребенка, не как мать на сына — как человек на человека. Без жалости — той отвратительной, липкой жалости, от которой хочется помыться.       — Мы тут все делаем, что можем, Томми. Не всегда получается. Но стараемся. Не держи зла на отца, он много пережил, а времена нынче трудные.       Тут вошел Джои с каким-то невнятным комментарием про то, как он опять забыл купить кетчуп, «который ты просила, мам, и да, я знаю, что я безнадежен, как динозавр с зонтиком во время метеоритного дождя». Рэйчел закатила глаза и поднялась. А Томми подумал, что в этом доме можно остаться, хотя бы на день. На день без страха. И что, возможно, именно с таких мест и начинаются не только шансы, но и спасения.

***

      В дверь постучали так, будто кто-то пытался азбукой Морзе отстучать сигнал SOS — дважды, резко и отрывисто. Не так, как барабанят друзья, закинувшие непринужденность на плечо, и не так, как соседи, просящие соль с видом человека, просящего почку. Быстро. Нетерпеливо. С оттенком паники. Эбби вздрогнула, расплескав воду на футболку. Она стояла на кухне, механически отмывая чашку после чая, мысли ее блуждали где-то между вчерашней вылазкой и закодированной радиопередачей, которую они обнаружили. Отец опередил ее, как всегда — будто в нем сидел радар на любую попытку общения с внешним миром. Открыл дверь с лицом пограничника.       На пороге, как бомба с часовым механизмом, стоял Люк. Лицо — напряженное, как струна перед разрывом, плечи подались чуть вперед, словно готовились принять удар. Руки глубоко в карманах куртки — лучшее место, чтобы спрятать дрожь. Глаза упрямо смотрели куда-то мимо, словно прямой взгляд мог выдать слишком много.       — Добрый вечер, — сказал он. Тихо. Но с тем вызовом, с которым пехотинцы идут на танк. — Я могу поговорить с Эбби? Это срочно.       Отец молча смотрел. Несколько секунд — как вечность в песочных часах. Потом его голос стал хлестким, как мокрое полотенце:       — Нет. Ты не можешь. И никогда не сможешь.       — Это действительно важно, — настаивал Люк с упрямством, достойным лучшего применения. — Эбби должна знать…       — Знаю, что важно, — отец шагнул вперед, заполняя собой дверной проем. — Но то, что вы с ней творите — это уже за гранью разумного. Моя дочь была под домашним арестом, нарушила его и снова куда-то полезла. А теперь ты появляешься здесь с видом праведника. Ты думаешь, я не вижу, что ты — центр этого балагана? Что из-за тебя она превращается в…       Эбби подошла ближе, словно невидимая нить потянула ее к двери.       — Папа, пожалуйста… Дай мне хотя бы узнать…       — В дом он не войдет, — отрезал отец тоном судьи, объявляющего приговор. — Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще.       Люк сжал челюсть — желваки заходили, как маленькие животные под кожей. Он не умолял. Просто стоял, как часовой у пустого поста.       — Я только хотел убедиться, что ты в порядке. И хотел сказать, что мы разберемся с Дже…       — Уходи, — сказал отец, как будто захлопывал книгу на середине самой важной фразы.       Люк посмотрел мимо него — на Эбби. На секунду — только на нее, передавая взглядом то, что не мог сказать вслух. И пошел. Молча. Без обиды. Без надежды. Но в глазах мелькнуло что-то, что Эбби расшифровала мгновенно: «Мы не сдаемся. Ищи способ связаться».       Когда дверь закрылась, воздух в доме стал густым, как желе, в котором невозможно двигаться. Мать вышла из гостиной, с полотенцем на плече — вечная свидетельница, никогда не становящаяся судьей.       — Это уже переходит все границы, — сказала она устало, голосом человека, который слишком часто произносит одни и те же слова. — Мы хотим тебе добра, Эбби. Но ты ведешь себя как…       — Как кто? — отозвалась она, и в голосе прорезалось что-то острое. — Как человек, у которого осталась совесть? Как человек, который не хочет слушаться приказа безоговорочно?       — Как подросток, — перебил отец, выплевывая слово, будто оно было оскорблением. — А мы — твои родители. И если ты сама не понимаешь, где предел, мы тебе его обозначим. Четкой линией.       Он подошел к шкафу, достал папку, похожую на досье, и положил на стол с тяжестью окончательного решения.       — На следующей неделе ты едешь со мной. В Сиэтл. У меня командировка, и я не могу рисковать, оставляя тебя здесь одну, когда мама так много работает. Ты будешь под присмотром. Будешь читать, помогать с документами, наконец, просто отдохнешь от этих… «героев», которые видят заговоры повсюду.       Эбби застыла, как будто время решило сделать паузу именно на ней. Слово «Сиэтл» заполнило все пространство комнаты, вытесняя даже воздух. Сиэтл. Город из шифра Джейн. Сиэтл — где пересекаются радиосигналы. Где были зашифрованные эфиры. Где может быть конец или начало всей этой истории.       Она медленно подняла взгляд, и в нем вспыхнуло что-то, похожее на расчет.       — Хорошо, — сказала она. Тихо. Спокойно. Слишком спокойно.       Мать удивилась так, словно стакан в ее руке внезапно заговорил.       — Правда? Без скандала?       — Да. Мне действительно нужен перерыв. Вы правы.       Они переглянулись и вышли из кухни, унося с собой остатки недоверия — слишком легкая победа всегда вызывает подозрения.       А Эбби прижалась лбом к холодному стеклу. Смотрела туда, где все еще стоял Люк. Она оторвала страницу из своей записной книжки и торопливо написала: «На следующей неделе еду в Сиэтл» и сложила бумагу в самолетик. Эбби тихо открыла окно и помахал Люку, чтобы тот отошел подальше от окон. Он кивнул и перебежал ниже, тогда Эбби запустила свое послание вниз.       — Лови, — громким шепотом произнесла она и скинула свой журнал.       Люк непонимающе нахмурился, но затем кивнул со свей серьезностью, на которую был способен, будто вмиг осознал груз ответственности, так неожиданно свалившийся на него из приоткрытого окна в прохладную сентябрьскую ночь.       — Я найду ее, — прошептала она окну, словно давая клятву. — Я обязательно найду. И остановлю все это.