24. В погоне за жизнью

      Они добрались до дома Марлоу после рассвета — изнуренные ночным обсуждением, опустошенные отказом полиции, с тяжестью безнадежности на плечах. Туман стелился по земле, обволакивая старый ржавый контейнер призрачной дымкой. Воздух пропитался запахом сырой древесины, керосина и отсутствия — словно даже пыль здесь замерла в ожидании. Люк сжал руку в кулак и постучал. Звук утонул в тишине. Он повторил попытку — громче, настойчивее. Томми стоял рядом, храня молчание, глаза его казались темными провалами на бледном лице. Джои переминался с ноги на ногу, обхватив себя руками в попытке сохранить тепло.       Дверь отворилась с протяжным скрипом. На пороге возник Марлоу — сухощавый и сонный.       — Вы знаете, который час? — прохрипел Марлоу, окидывая подростков цепким взглядом.       — Знаем, — кивнул Люк. Его голос звучал тверже, чем он сам себя ощущал. — Вы обещали помочь, если понадобится, поэтому мы здесь.       Молчание повисло между ними, плотное, как предгрозовой воздух. Ветер поднял пыль с досок крыльца, закружил ее в призрачном танце.       — Мы знаем, куда могли пропасть все девочки, — продолжил Люк. — У нас есть координаты, но больше — ничего.       — И ты, малец, хочешь, чтобы я пошел с вами? — усмехнулся Марлоу.       — Нет, — вмешался Томми. — Мы хотим добраться дальше, чем сможем сами.       Марлоу усмехнулся, обнажив желтоватые зубы.       — Я думал, вы умнее. Или вашим мозгом была та девчонка?.. Кстати, а где она? — он потер заспанные глаза и заглянул за спины парней, словно она могла прятаться там.       Ответом ему стало тяжелое, вязкое молчание.       — Мы умнее, — ответил Люк. — Просто слишком разозлены, чтобы думать.       Марлоу смерил их долгим взглядом, затем развернулся и скрылся в глубине контейнера. Они слышали его шаги, лязг металла, щелчок замка. Когда он вернулся, в руках он держал потертый деревянный ящик, перетянутый истончившимся кожаным ремнем. Он опустился на стул, поставил ящик перед собой и медленно открыл крышку. Внутри лежало охотничье ружье — ничем не примечательное, без гравировок и узоров. Простое орудие без романтического флера. Настоящее. Марлоу извлек ружье с осторожностью человека, прикасающегося к чему-то давно знакомому и ценному. Открыл магазин — пусто.       — Ничего не меняется в этом мире, — протянул он, вглядываясь в пустоту ствола.       Он поднялся и направился к импровизированному шкафу в углу комнаты. Открыл дверцу, достал небольшую коробку. Патроны тускло блеснули в полумраке. Марлоу взял два, взвесил их на ладони, словно определяя их ценность. Один отложил в сторону, второй вложил в ствол с щелчком, разрезавшим тишину.       — Два патрона — значит, у вас будет шанс промахнуться, — произнес он, не поднимая глаз. — И, может, тогда он помучается подольше. Я бы предпочел, чтобы он умирал медленно, чувствуя каждую секунду агонии.       Он протянул ружье Люку, который принял его с видимой тяжестью, будто оружие весило больше, чем он ожидал.       — Один патрон — если вы хотите все закончить быстро и чисто, — добавил Марлоу. — Но, честно говоря, такие люди не заслуживают легкой смерти.       Кэсси, едва проснувшаяся и до сих пор хранившая молчание, сделала шаг вперед. В ее глазах застыла решимость, смешанная со страхом, но голос звучал твердо:       — Папа…       В этом слове было так много всего, чего дети еще не совсем понимали. По правде говоря, они не до конца осознавали, во что ввязываются, просто знали, что не могут иначе. Теперь, когда ставки повысились вдвое, у них не было права отступить или испугаться.       Марлоу долго смотрел на нее, затем медленно поднялся и подошел к полке, заставленной жестяными банками с гвоздями, рыболовными крючками и ржавыми инструментами. Среди них — коробки с патронами. Одним плавным движением, словно отыгрывая сцену из забытого вестерна, он сгреб их все в холщовый мешок.       — Забирайте, — сказал он, протягивая мешок. — Я не стрелял двадцать лет. И уже не соберусь.       Он помолчал, разглядывая их лица, запоминая.       — Считайте это оплатой долга. Вы молчали обо мне, я буду молчать о вас. Теперь мы квиты.       Люк сжал ружье, костяшки его пальцев побелели.       — Мы не собираемся никого убивать, — произнес он хрипло.       — Не сейчас, — кивнул Марлоу. — Но придет день, когда вы поймете: иногда только так можно остановить зло.       Он наклонился ближе, глаза его потемнели.       — Если все же придется стрелять — не целься в голову. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Сюда. Чтобы он задыхался. Чтобы успел понять, за что расплачивается.       В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь далеким карканьем ворон.       — Вы понимаете, что можете не вернуться? — спросил Марлоу.       — Понимаем, — ответил Томми.       Это была ложь. Они представляли себя героями комиксов, теми, о ком напишут эпичную историю, которой будут восторгаться другие подростки, сидя в своих комнатах поздним вечером. Так было проще: представить, что это все происходит не с ними.       — Но все равно пойдете?       — Уже идем, — сказал Люк, закидывая мешок на плечо.       — План хотя бы есть?       — Есть, — бросил парень.       Марлоу тяжело опустился на стул, достал измятую пачку сигарет, закурил. Дым поплыл к потолку серыми призрачными кольцами, заполняя крохотное помещение.       — Тогда идите. Но если вернетесь — никому ни слова о том, что я помог.       Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.       — Я же, чтоб вас всех, законопослушный гражданин.

***

      Улица спала. Даже собаки не лаяли. Было слишком рано — или слишком поздно.       Дом Беннетов выглядел, как всегда: крыльцо — косое, дверь — не закрыта до конца. Изнутри доносился невнятный шум телевизора и редкий, хриплый храп. Люк знал: отец уснул в кресле, с ботинками, с запахом спирта и табака. Как обычно. Он не стал брать ключи. Не хотел. Хотел, чтобы это было не «взял», а угнал. Словно разорвать невидимую пуповину, которая все еще связывала его с этим домом, с этим человеком, который давно перестал быть отцом, а стал лишь тенью, источающей горечь и разочарование.       — Держите дверь, — бросил он через плечо.       Томми, хмурый и собранный, кивнул. Его лицо в предрассветном сумраке казалось высеченным из камня — ни страха, ни сомнения, только решимость, затвердевшая, как цемент. Джои Риверс оглянулся по сторонам, будто вся улица могла в любой момент проснуться и закричать: «Воры! Подростки! Спасите!» В его глазах плескалась тревога человека, никогда прежде не переступавшего черту закона.       Люк залез в салон «Шеви». Пахло старыми газетами, бензином и злостью — застарелой злостью, впитавшейся в потрескавшуюся кожу сидений, в пыльную приборную панель. Он пролез под руль, достал провода — знал, какие, знал, как. У отца была привычка: машины — единственное, что он учил чинить.       Люк усмехнулся, скручивая провод в пальцах. Искра. Глухой щелчок. Снова. Снова. Каждая попытка — как маленькая месть, каждый щелчок — как освобождение от невысказанных обид. Мотор зашипел, затрепетал, как спящий зверь, разбуженный не в свое время. Машина заговорила глухо, надтреснуто, будто старик, проснувшийся от кошмара. Они тронулись.       — Да ну, — выдохнул Джои. В его голосе смешались восхищение и ужас, как в голосе ребенка, впервые увидевшего, как пересекают запретную черту. — Ты серьезно ее угнал?       — Это не угон, шкет, — ответил Люк. В его голосе звучала странная торжественность, словно он произносил клятву. — Это освобождение.       Они выехали со двора. Улица медленно отступала назад, как старая кинопленка, перематываемая в обратном направлении.       И тут он увидел.       В зеркале заднего вида — фигура. Отец, босой, в майке, с покрасневшим лицом, выскочил на крыльцо, качнулся, поднял руку — то ли чтобы крикнуть, то ли ударить воздух. Рот что-то шевелил, но слов не было слышно. Он смотрел им вслед — как будто не верил, что это правда. В этот момент он казался не грозным тираном, а лишь растерянным человеком, внезапно осознавшим, что потерял власть над чем-то, что считал своим безраздельным владением.       — Он нас видел, — прошептал Джои. Его шепот рассыпался в воздухе, как осколки тонкого стекла.       — Угу, — кивнул Люк, даже не оборачиваясь.       Машина глотала дорогу, превращая пространство между ними и домом в нечто большее, чем просто расстояние — в разрыв, в пропасть, в точку невозврата. Пауза. Тишина заполнила салон, густая, как предгрозовой воздух.       Потом Люк наклонился вперед, повернулся к Джои и, скосив глаза, спросил с напускной легкостью, будто пытаясь разрядить напряжение, сгустившееся до осязаемости:       — Так, мистер Риверс, а ты с утра что ел? Успел хлопья с молоком закинуть? Или мама уже требует отчет по алгебре?       — Заткнись, — пробормотал Джои, но губы дрогнули в полуулыбке.       Маленькая трещина в маске страха.       Томми не смеялся. Он смотрел вперед. На дорогу. Впервые — не как мальчик, который бежит. А как человек, который едет навстречу боли. В его молчании была тяжесть, с которой рождаются решения, меняющие жизнь безвозвратно. Но в этот миг, когда двигатель ворчал, когда улицы исчезали за спиной, они почувствовали маленькую победу. Первую. Настоящую. Украденную — но свою. Победу, вкус которой был горьким, как первая сигарета, но настоящим, как кровь из разбитой губы.

***

      Дорога плыла, как бесконечная пленка: серый асфальт, редкие сосны по обочине, туман, будто немом кино. Где-то вдалеке шумело утро, но здесь, в салоне угнанного «Шеви», время застыло в вязкой тишине, нарушаемой лишь монотонным гулом двигателя. В воздухе висел запах пыли, нагретого винила и затхлой обивки — запах чужой жизни, которую они присвоили себе на эту отчаянную поездку.       Заправка возникла внезапно, как забытый сон: облезлая вывеска «Speedy Fuel», две колонки с потрескавшимися шлангами, киоск с пластиковым окном и продавец в майке с пятном кофе на груди. Все вокруг — как будто немного устало от времени и равнодушия проезжающих мимо людей. Место, которое существовало лишь для того, чтобы быть промежуточной точкой между «откуда» и «куда».       — Нам надо что-то перекусить, — пробормотал Джои, прижимая ладонь к урчащему животу. Его лицо приобрело болезненный оттенок. — Я не ел с вчерашнего обеда.       — Только по-быстрому, — сказал Томми, нервно постукивая пальцами по колену. Его глаза, обведенные кругами усталости, ни на секунду не отрывались от зеркала заднего вида. — Не хочу оставлять машину. Не дай бог — кто узнает номер.       — Расслабься, бро, — фыркнул Люк, закатывая глаза с небрежностью человека, который уже переступил столько черт, что одна дополнительная ничего не изменит. — Сейчас все будет.       Он уже вылезал из машины с уверенностью хищника, выходящего на охоту. Джои потянулся к дверце, неуверенно глядя на Томми, словно ища разрешения или одобрения:       — Ты идешь?       — Нет, — жестко ответил тот, скрестив руки на груди. В его голосе звучал металл, которого раньше не было. — И вам не советую. Не надо лишнего, до Сиэтла можно и дотерпеть.       Люк усмехнулся, вздернув бровь:       — Что, правда хочешь сдохнуть от голода ради принципов?       Он хлопнул дверью с вызывающей небрежностью и пошел к магазину уверенным шагом, будто владел этим местом. Джои замешкался на долю секунды, бросил виноватый взгляд на Томми, но все же последовал за Люком — нерешительно, осторожно ступая, но все-таки следом. Как щенок, который боится потерять из виду хозяина.       Внутри было накурено, воздух стоял густой, пропитанный запахом табака и дешевого кофе. Холодильник в углу гудел, как будто собирался улететь в космос. На полках теснились батончики, сухие чипсы, газировка, и… одинокая банка пива, спрятанная среди энергетиков, словно случайно забытая здесь вопреки правилам.       Люк первым протянул руку, его движения были отточены опытом:       — Один батончик за Эбби. Один — за Джейн. — Он взял два шоколадных батончика, сунул в карман куртки с небрежностью постоянного практика.       Джои растерянно огляделся, его глаза расширились от смеси страха и неверия.       — Это… ты серьезно? — прошептал он, оглядываясь на продавца, словно тот мог услышать даже его мысли.       — Это война, шкет, — усмехнулся Люк, в его глазах плясали бесноватые огоньки. — Война не оплачивается купюрами. Тем более, у меня их нет.       Продавец завозился за прилавком, что-то бормоча себе под нос. Повернулся спиной, отвлекшись на гудящий кофейный аппарат. Люк подмигнул Джои, взял энергетик, молниеносным движением стянул пиво. Джои метнулся к выходу, неловко запихивая батончик под старый растянутый свитер, его руки дрожали, как у начинающего карманника.       Как только дверь за ними хлопнула, раздался крик, разрезавший утреннюю тишину:       — Эй! ЭЙ! СУКИНЫ ДЕТИ!       Они рванули к машине, адреналин вскипел в крови, заставляя сердце биться где-то в горле. Томми уже был на месте, резко открыл дверь, его лицо исказилось от ярости и страха:       — Что вы натворили?!       — Быстро-быстро-быстро! — выкрикнул Люк, заскакивая за руль с ловкостью циркового акробата. — Двигатель уже теплый!       Продавец выбежал на улицу, размахивая тряпкой и кружкой, как оружием.       — УБЛЮДКИ! Я ВАС ПО СВОДКЕ УЗНАЮ! — его голос растворялся в утреннем воздухе, становясь частью кошмара, который им только предстояло пережить.       — Еще чего, — хмыкнул Люк и вдавил газ до упора, словно пытаясь оставить позади не только заправку, но и все законы, которые они нарушили.       Машина взревела, пыль взметнулась, как флаг на ветру. Заправка осталась позади — размытая, проклятая, совершенно неважная в масштабе их отчаянной миссии.       Внутри салона воцарилось молчание, тяжелое, как предгрозовое небо.       Томми сжал кулаки с такой силой, что костяшки побелели:       — Вы хоть понимаете, что теперь…       — О, все, — перебил Люк, разворачивая свою добычу с торжествующей улыбкой. — У нас теперь пиво, энергетик и два сникерса. Можешь не благодарить.       Он протянул пиво Джои. Тот взял банку нерешительно, будто она могла обжечь ему пальцы. Не открыл, лишь вертел в руках, разглядывая этикетку с благоговейным страхом первооткрывателя.       — Ты что, никогда не пил? — спросил Люк, наблюдая за его замешательством с насмешливым интересом.       — Нет, — честно признался Джои, его щеки покрылись румянцем стыда. — Мама говорит, что…       — Да плевать, что говорит твоя мама, мы угнали машину, взяли оружие и едем в Сиэтл спасать наших подруг, — отрезал Люк, открывая банку одним привычным движением. — Пей. Согреешься.       Джои поднес пиво к губам, сделал осторожный глоток и тут же закашлялся, морщась от горечи. Его лицо исказилось, как у ребенка, впервые попробовавшего горький сироп от кашля.       — Господи, как вы это пьете? — выдохнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони.       Люк расхохотался, запрокинув голову:       — Смотрите-ка на нашего малыша! Первый раз за мамину юбку вышел?       Несмотря на насмешки, Джои сделал еще один глоток, больший, затем еще один. Его преданность Люку была сильнее отвращения — он пил не потому, что ему нравилось, а потому что хотел принадлежать, быть частью чего-то большего, чем его правильная, расписанная по часам жизнь.       — Я просто не хочу умереть, голодным и трезвым, — пробормотал Джои, все еще задыхаясь от смеси смеха и страха, сжимая жестяную банку, как спасательный круг.       — А я не хочу умереть, — сказал Томми. В его голосе не было ни капли юмора, только леденящая серьезность. — Совсем.       Тишина опустилась на них, тяжелая и вязкая. Машина уносилась дальше, сквозь утро, в сторону склада, где их ждало неизвестное. Где кто-то ждал спасения. Или не ждал. А может, не жил уже вовсе.       Джои продолжал пить, морщась после каждого глотка, но упрямо прикладываясь к банке снова и снова, словно это был некий ритуал перехода во взрослую жизнь. Его глаза слезились, желудок сжимался в протесте, но он не останавливался — ведомый желанием доказать Люку, доказать себе, что он не трус, не маменькин сынок, что он достоин быть частью этого отчаянного приключения.       Люк наблюдал за ним с кривой усмешкой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — маленькая искра признания упрямства, которое скрывалось за фасадом вечно послушного Джои.