26. Не здесь, не сейчас

Сиэтл, 1984 год, октябрь

      Когда они добрались до мотеля, небо уже было не серым — бесцветным. Словно кто-то стер его цвет ластиком, оставив лишь прозрачную пленку между землей и пустотой. Глаза резало от усталости, как будто в них насыпали песка. Руки дрожали мелкой дрожью — остаточные волны адреналина, постепенно сходящие на нет. Томми зевал так глубоко, будто хотел вытянуть из себя душу вместе с последними остатками сил. Люк не выпускал руль, костяшки пальцев побелели от напряжения, потому что знал — если отпустит, заснет. А спать было нельзя. Не сейчас. Не когда они так близко.       Мотель назывался «Seagull Inn», но чайки над ним не летали. Только ржавый каркас птицы над крышей, металлический скелет, истонченный временем — будто останки чего-то, что когда-то умело петь, а теперь застыло в вечном безмолвии. Вывеска вспыхивала бледно-розовым, освещая пустоту стоянки неровными пульсациями, словно усталое сердце умирающего города.       Парковка была пуста, словно вымершая. Ни одной машины, ни одного намека на других людей. Вывеска мигала с болезненной нерегулярностью, как будто в электрической агонии. Дверь скрипнула, когда они толкнули ее — низкий, протяжный звук, похожий на стон.       Внутри пахло пластиком, ковролином и дешевой сигаретой — запах, который въедается в кожу и остается там на часы. За стойкой сидел мужчина с лицом, как морская соль — в трещинах, в складках, в безразличии. Его взгляд был направлен в никуда, словно он наблюдал за каким-то внутренним кинофильмом, который давно перестал быть интересным.       — Один номер, — сказал Люк, опираясь на стойку с напускной небрежностью, которая не могла скрыть усталости. — Трое, но мы тихие.       Мужчина даже не поднял глаз, продолжая смотреть в точку где-то над их головами:       — Двадцать семь долларов. Наличные.       Ребята переглянулись, мгновенное понимание пробежало между ними, как электрический разряд. Деньги. Они не думали о деньгах.       Джои первым полез в карман — и застыл, как статуя. Его лицо приобрело оттенок белого, который бывает только у людей, осознавших непоправимую ошибку.       — У меня… ничего. Я все маме отдал.       — Да ты издеваешься, — пробормотал Люк, но беззлобно. В его голосе звучала усталость человека, который уже не способен удивляться очередному препятствию.       Томми достал несколько смятых купюр из заднего кармана — жалкие остатки карманных денег, заработанных на четырехчасовых сменах в местном кинотеатре. Люк выложил мелочь, наскреб со дна куртки несколько монет, покрытых карманной пылью.       — Двадцать два сорок, — выдохнул Джои, подсчитав их общее состояние. Его голос звучал как извинение.       — Мы… можем просто поспать пару часов на полу, — сказал Томми, устало глядя на стойку. Его лицо выражало готовность к компромиссу, который мог бы спасти ситуацию. — Мы тихие, правда.       Мужчина медленно поднял голову, словно преодолевая сопротивление воздуха. Увидел глаза — подростковые, красные, чужие. Глаза, которые видели слишком много для своего возраста. Он посмотрел на монеты, разложенные на потертой столешнице. Потом — снова на них. В его взгляде что-то изменилось — может, проблеск узнавания, а может, просто инстинкт самосохранения.       — Убирайтесь, пока я не вызвал копов, — сказал он тихо, без злобы, скорее как констатацию факта.       Они не спорили. Не было смысла. Просто вышли, опустив головы, как солдаты, вынужденные отступить с занятых позиций.       На улице воздух был мокрый, как выдох умирающего. Он обволакивал кожу тонкой пленкой влаги, заставляя ежиться от холода и усталости.       — К черту его, — сказал Люк, пнув камешек с видом человека, который отказывается признавать поражение. — Поехали в район ярмарки. Там, может, тихо. Подремлем пару часов в машине и ночью выйдем на осмотр.       Они свернули с главной улицы, мимо витрин, затянутых пленкой, мимо пустых кафе с перевернутыми стульями на столах. Остановились возле старого склада, чьи стены были исписаны граффити — яркими кляксами на сером бетоне. Все выглядело опустошенным, как будто город сам устал от своего существования и медленно уходил в небытие.       И вдруг Люк выпрямился, его тело напряглось, как струна.       — Стой.       — Что? — спросил Джои, вглядываясь в темноту за окном.       — Эта тачка.       У обочины, будто забытая посреди всеобщего исхода, стояла темно-синяя GMC с серебристой полосой и наклейкой «Port Marlboro Distributors» на заднем стекле. Тот самый фургон. Тот, что они уже видели. Тот, который был частью кошмара, из которого они пытались вырваться.       — Это она, — прошептал Люк. Его голос звучал хрипло, как будто слова царапали горло.       — Ты уверен? — Томми прищурился, вглядываясь в силуэт машины.       — Я ее в кошмарах вижу.       Машина стояла у промзоны — территории, огороженной сетчатым забором, за которым виднелись силуэты недостроенных конструкций. Куча стройматериалов, грузовики с погашенными фарами, бетонные блоки, сложенные штабелями, вырванные трубы, торчащие из земли, как кости из раны. Выглядело, как стройка. Но слишком тихо. Слишком чисто. Ни одного рабочего, несмотря на разбросанные инструменты. Ни одного сигнального конуса, несмотря на открытые люки. Только машины — и пустота, которая словно поглощала звуки.       — Надо уезжать, — напряженно проговорил Люк и медленно сдал назад, стараясь сориентироваться в темноте, не включая фар.

***

      — Отъехали достаточно? — голос Джои раздался из темноты, хрипловатый от усталости.       Фары их «Шевроле Каприс» на секунду осветили табличку «Dead End», прежде чем Люк выключил двигатель. Машина дернулась, затихла, и лес вокруг тут же захлопнулся тишиной.       — Больше — только если в Канаду, — пробурчал Люк, устраиваясь на переднем сиденье, обернутый в плед.       Сзади Томми пытался устроиться между гитарой, рюкзаком с биноклем и пачкой Doritos, которые в темноте превратились в хрустящее месиво.       — ТиДжей, тебе подушку? — предложил он, — или сам свою паранойю свернешь под голову?       — Плохая попытка, — фыркнул Томми. — Тебе стоит больше практиковаться в интеллектуальных шутках.       Он сидел, глядя в окно, будто все еще видел в темноте силуэты базы, белые грузовики, тени, двигающиеся без звука.       — Мы реально на это подписались? — пробормотал он. — Похоже на начало дешевого фильма, где всех убивают до титров.       — Нет, — отозвался Джои, — в дешёвом фильме я бы уже поехал назад. А я остался. Значит, это что-то получше.       В машине пахло чем-то давно забытым: старыми сиденьями, перегретым пластиком, и надеждой, слишком уставшей, чтобы даже зевать. На кассетнике играла Foreigner — «I Want to Know What Love Is», чуть громче шепота, будто песня боялась потревожить тишину.       — Переключите эту хрень, — пробормотал Люк.        Томми вяло приподнялся и покрутил колесико, прыгая между местными радиостанциями, пока не наткнулся на знакомый монотонный голос.       «Северный ветер сменит направление. Мост между станцией и пристанью открыт. Груз должен быть отправлен через сорок восемь часов. Груз из Линчбурга ожидается по расписанию. Повторяю: северный ветер сменит направление.»       — Код? — тихо спросил Люк, внезапно сбросивший всю дремоту.       — Видимо. Сорок восемь часов. Что-то будут переправлять…       — Или кого-то, — мрачно добавил Джои.       — Эбби перед исчезновением расшифровывала код, — произнес Томми, доставая тетрадь. — «Мост между станцией и пристанью открыт» — каналы доставки открыты, связь установлена. Груз — это дети. Похоже, сюда их доставляют из разных городов.       — Понятно, — произнес Люк. Голос его звучал тоскливо, почти отчаянно.       По радио крутили один тот же фрагмент, по кругу. Странным образом он оказывал почти гипнотическое воздействие. Мужской голос убаюкивал, треск помех напоминал звук голодного костра.       Томми медленно сказал, взвешивая каждое слово:       — Если они эвакуируются… это место может быть нашей последней зацепкой.       Люк открыл дверь машины. Металлический звук разрезал тишину, как нож.       — Отлично. Время спать закончилось.       В этот момент что-то в его взгляде изменилось — ушла усталость, ушло сомнение. Осталась только решимость человека, который смотрит в лицо своему страху и отказывается отводить глаза.

***

      Здание полицейского участка было пропитано запахом бумаги, кофе и неисполненного долга. Томми шел первым, у Люка было лицо каменное. Джои — как будто хотел провалиться сквозь пол. На входе их встретил дежурный — с рожей, в которой было больше усмешки, чем усталости.       — Ну? Пропал котенок?       — Мы пришли заявить, — сказал Томми. — Мы нашли след сети торговли детьми.       Улыбка дежурного перекосилась, но не исчезла. Он наклонился вперед, словно ожидал шутку.       — Ага. Ну давай, расскажи, Шерлок.       Они начали говорить. По очереди. Спокойно, с фактами. Координаты, машины, радиоэфир, пропажа детей, показания смотрителя маяка, странные родители. Из-за двери вышел другой коп — пожилой, с толстым пиджаком и голосом, как теплый табак.       — Эй, Тед, это что у тебя, экскурсия от начальной школы?       — Ага, если бы. Пришли рассказать про крупную сеть торговцев людьми, — его голос был пропитан иронией.       Смех был не злой. Он был хуже — уставший, снисходительный, как у человека, который столько раз слышал подобные истории, что они стали для него фоновым шумом, едва различимым сквозь пелену повседневности.       — Пропажи из соседнего округа, — сказал третий, листая какую-то папку. — Это не наша юрисдикция.       — Поиграйте в сыщиков у себя во дворе, ребята, — добавил первый. — Это серьезное здание. Здесь большие дяди свою работу делают и жизни спасают, не надо отвлекать.       Томми опустил взгляд. Джои сжал челюсть. Люк долго смотрел прямо на них, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он уже разворачивался, когда вдруг сзади послышался:       — Постойте.       Он был низким, круглым, в очках и с тонкой, светлой кожей. Лицо — как страница из старой детской книги, случайно вложенная между протоколами допросов и ориентировками на розыск.       — Подождите минуту. Вы говорили про фургон и зашифрованный радиоэфир?       Они остановились. Он вышел из-за стойки и достал блокнот.       — Простите за… коллег. Иногда тут… атмосфера.       Он улыбнулся, неловко, по-человечески.       — Можете все повторить? Потише. Я… просто запишу. На всякий случай.       Они переглянулись. Люк кивнул. Томми изложил факты еще раз. Джои иногда добавлял то-то для пущего эффекта. Полицейский кивал и все записывал — аккуратно, как будто каждое слово важно. Как будто детский голос был наконец не пустым звуком.       — Хорошо, — тихо сказал он, глядя на бумагу.       — Я не обещаю…       — Мы не просим, — перебил Люк. — Мы просто предупреждаем.       Полицейский нахмурился.       — О чем?       — Завтра ночью, — сказал Люк, глядя в глаза. — Там будет налет. Я слышал. Может, даже несколько.       — Откуда у тебя…       — Так говорят, — пожал он плечами. — Город у нас маленький. Слух разошелся быстро. Не всем понравилось бездействие наших местных… полицейских.       Он повернулся и пошел к двери. Томми и Джои за ним. Полицейский остался на крыльце, держа блокнот, в котором уже начала стираться ручка — от потных пальцев и тяжелых слов. Его глаза, казалось, смотрели куда-то за горизонт, туда, где невидимые нити связывают разрозненные факты в паутину страшной правды, которую взрослые так часто отказываются видеть.