Часть 4

Утро встретило его солнцем и рваными облаками, южный ветер пообещал тепло, а чутье – что дождя сегодня не будет и можно заночевать прямо в лесу. Карантир стянул ремнями шерстяное одеяло, чтобы взять с собой, а еще, поколебавшись, убрал в сумку не только любимую флейту из красноватого дерева, но и небольшой кленовый вистл, купленный из любопытства в лавочке в Бостоне. Перед выходом он заглянул к художнику – и впервые в утреннем солнечном свете рассмотрел его картину, стоящую у стены. Просто берег, каменный мыс, просто камни, граниты, выходящие к морю, но что-то в этих цветах и тенях было близкое. Память легко подсказала, что это участок побережья к югу от маяка, изрезанный мысами и маленькими бухтами, тот самый, откуда поднималась гранитная лапа, отдающая холодом даже в виде мазков красок. Вот оно что. Питер пытался поймать холод. Не зимние, но холодные тона камня, прозрачность деревьев вокруг, словно художник сомневался в их реальности – человек отчаянно пытался уловить то же, что услышал и учуял сам Карантир, взобравшись на каменную лапу. Память холода, память застывшего времени. Вот здесь он добавил чужих, холодных оттенков граниту, поверх прежних теплых розовых, словно хотел передать нечто, невидимое глазу, но кажущееся тому, кто держит кисть. Здесь он сделал чуть холоднее свет. Здесь иначе положил тени. …Если, конечно, это не ошибка прилежного ученика с несовершенными глазами, в которой уже он, Карантир, хочет видеть чуткую догадку. И все же перед уходом он остановился над спящим – Аллен накануне подлил раненому в чай новомодной микстуры от кашля, которая действовала и как успокаивающее – растер ладони, протянул руки и, не прикасаясь к спине, немного поделился с ним силой. Быстрым шагом Карантир прошел через поселок, отметив рассеянно два или три тревожных брошенных на него взгляда, и поспешил вдоль моря к разрушенному дому. Туман еще цеплялся за этот мыс вопреки движениям воздуха, лежал в бухтах и среди деревьев, необычный в яснеющую погоду. Возможно, он и был причиной страхов местных перед этими местами. Или нет? Каменный дом был пуст и тих, ветер как будто не проникал внутрь, и капли тумана еще не высохли на этих камнях. Карантир бросил свернутое одеяло на камни, сел удобнее и взял в руки флейту. Огладил ее пальцами и перед тем, как поднести ко рту, беззвучно попросил – позови. Поделись. Помоги. Почему-то он начал с мелодии, которую играли в его замке на горе Долмед. Все, кто мог, добирались туда после разгрома на севере, каждого второго вели или несли, и вскоре раненых и увечных в замке сделалось сильно больше здоровых. Даже если здоровыми считать всех, кто мог без труда ходить. И тогда пугливые эльфы Семиречья прислали им помощь – лекарей, снадобья и двух флейтистов, одного юного, не достигшего полусотни солнечных лет, второго – хромого. Сменяя друг друга, флейтисты играли то во дворе, где под навесами лежали раненые, то под крышей – тихо, ненавязчиво, словно приговаривая на ухо что-то спокойное и радостное. Просыпаясь тогда от боли в срастающихся костях, он слышал этот негромкий перебор нехитрых нот – и боль делалась терпимее, а вставать и приниматься за дела бывало чуть легче. Он записывал все – и в тех местах, куда не доносилось песни, поднимались позже. Теперь он по памяти заиграл эти короткие тихие мелодии, немного варьируя их и добавляя к их спокойной задумчивости немного радости. Думая о тех, кто вставал после долгого исцеления. О птицах, взлетающих с земли. Оленях, поднимающихся на ноги после долгого отдыха и тяжкого сна. О сурках и медведях, выбирающихся на солнце после зимней спячки. Свежем ветре, разгоняющем дым и дурман. Тишина и спокойствие незаметно отступили, перебор сделался резче, призывнее, настойчивее. И тень колыхнулась в остатках тумана. Дитя сородичей вышла из нее на свет. Мари пила музыку, словно воду. Бледное лицо ее и руки налились краской, и сделались вдруг настоящими. Платье налилось цветом, и сделалось бледным серо-голубым, напомнив о морской воде. Взгляд ее ожил и сосредоточился на флейте. Теперь она была видна целиком, от каштановых волос до ног в полосатых чулках и кожаных туфлях, лёгких, словно для танцев. Ее фигура едва заметно засветилась мягким золотым сиянием, словно от вечернего солнца. Потом она вскочила, и вдруг на нее упал дневной свет, высветив ярко и почти осязаемо. "Пойдем! - подумала она ясно. – Сыграй еще там, прошу тебя. Там был мой дом. Сыграй моему дому!" Развернувшись, она легко бросилась по тропинке вверх. Он подхватился и поспешил за ней, едва успевая за мелькающим среди елей светлым платьем и удивляясь этому. Потом ели расступились, открывая еще один дом, шире и основательнее – и остатки давнего пожарища. Здесь горело долго, упорно и зло. Обгорелые остатки массивной двери с бронзовой оковкой еще лежали у входа, и громоздились внутри обугленные куски толстых балок крыши. Трава и плющ бурно разрослись на углях, закутав камни пестрыми листьями. «Прошу тебя», - Мари умоляюще сложила руки. – «Здесь я жила. Сыграй еще. Вот это, что было, теплое. Помоги мне…» Что-то здесь было еще, недосказанное. Но он кивнул и снова заиграл, не видя другого способа сейчас понять, что происходит. Целительная песня звучала все громче, а звуки будто вязли среди могучих елей, окружавших пожарище. Он плохо слышал даже себя, и вкладывал все больше сил, надеясь зазвучать здесь яснее – но выходило все тише, как он ни старался, и флейта делалась тяжелее, а дыхание чаще. Что-то слабо отзывалось – вдалеке, в глубине, во сне, открывая глаза и пробуждаясь из глубочайшей спячки. И силы его хлынули туда, как вода из иссохшего ведра или кровь из перерезанной жилы на шее. Он холодеющими пальцами взял еще несколько нот – и очнулся от острого чувства опасности. Вскочил. Голова кружилась. Холодный пот прошиб его, как после кровопотери. Нестерпимо захотелось лечь прямо тут. Расстелить одеяло, лечь, отдохнуть… заснуть… Ярость вызвать не удалось, так много сил он потерял – но злость пришла, слегка согрела. Он отступил шаг за шагом от стен и балок, а затем развернулся и торопливо пошел прочь, не подобрав одеяла с камней. Сейчас – прочь отсюда! «Не уходи», - Мари так и стояла на краю поляны, сложив руки, не двигаясь. «Крадете силы без спроса?» - подумал он зло, она вздрогнула. «Я едва отогрелась. Ты сильный… ты сияешь…» «Хочешь, чтобы я здесь заснул и не встал больше?» - спросил он прямо. А потом вдруг понял. – «Сколько вас здесь?» «Нет, нет! Но они здесь – родители и брат. Они заснули, как я. Навсегда. Я едва согрелась. Они – еще нет…» «Они могли убить меня! Сколько людей здесь погибло?» «Ни один. Люди не могут нас согреть… Прости. От слабости тяжело думать. Я не подумала». Мари шагнула ближе, сложив на груди руки. «Моя вина. Я буду должна свою жизнь. Помоги им, умоляю тебя!» Карантир холодными как лед руками убрал флейту и вытащил вистл. Положил на камни и старые иглы. «Хотел сыграть с тобой. Но я уйду сейчас. Иначе засну здесь и не проснусь». И пошел, шатаясь, вниз по тропе среди камней. Выйдя из-за елей, он понял, что солнце хорошо клонится к закату. Прошел всего день, а он снова потерял счет времени, да еще обессилел так, словно много дней без перерыва и почти без сна работал или сражался. Именно так он прибыл когда-то в некстати вспомнившуюся крепость Долмед – пешком, потому что лошадь слишком устала, чтобы его нести, шатаясь от усталости, с болью в ребрах и рукой на перевязи. Но здесь, в этой суматошной, но мирной стране! И он пошел, как возвращаются после проигранного сражения и отступления – на одной злости, разгорающейся как угли, калящейся внутри и жгучей. Думая о том, что нежданные сородичи, которым он так обрадовался, его обманули. Кем они стали? Жалкими видениями, что заманивают путников мольбами о помощи? Или ночными тварями, пугающими людей? Ему доводилось слышать, а как-то и видеть, во что превращает иных слабых духом эльфов непроходящий страх. Он представил на месте жителей дома то, чем они могут стать – бледные, искаженные ужасом исхудалые лица, готовность убивать из тени подозрения и за кроху добычи, тепла и безопасности… Да он лучше убьет их полностью, своими руками, чем позволит существовать здесь такими и охотиться на живых! А больше Карантир ничего не думал. Он шел, он решал важную задачу, добраться до дома – и он злился. Временами ему нестерпимо хотелось свернуть с дороги и лечь – под завесой плюща или под еловыми лапами на мягкой старой хвое. Но воспоминание о белой твари надежно удерживало его от этой слабости. Сквозь обычный свой сон или дрему он бы учуял любого зверя и проснулся – но сейчас ему будет нужен глубокий и долгий сон, он сделается беспомощным, как человек, и просыпаться в когтях этой твари Карантир не собирался. А еще сейчас он был вовсе не уверен, что тварь не вышла в свою очередь из сгоревшего дома – того или другого, уже неважно. Трижды в дороге он позволил себе присесть и отдохнуть, и трижды поднимал себя и шел вперед, чувствуя как приближается глубокий сон. Несколько раз он дремал недолго на ходу, позволяя так отдохнуть больше разуму, чем телу, но при такой потере сил это уже плохо помогало. Солнце незаметно село, взошли звезды и появилась молодая луна, а он все шел тяжелыми, размеренными шагами, снова по глупой фермерской дороге, чувствуя себя шагающим механизмом, автоматоном, из тех, что видел на рисунках в журналах и газетах. После какого-то мгновения он не разрешал себе отдыха, чтобы не нарушать сосредоточенности. Созвездие Серпа над головой уже опрокидывалось к полуночи, когда он прошел по поселку, поперек всех дорожек и троп, мимо чьих-то дверей, чтобы пройти как можно более прямо, и ударил в дверь гостиницы. Внутри быстро откинули крючок, и Аллен распахнул дверь. - Все живы? – спросил он. - Я сплю, - сообщил Карантир. Тем же размеренным шагом он прошел к лестнице, вспомнил, что нужно сгибать колени, чтобы подняться, сделал это. Еще он успел снять сапоги, потому что сон в сапогах – это уже совсем о битвах и потерях, и так нельзя. ** - У кого есть уши, да услышат! - ворвался в исцеляющую грезу Карантира хриплый, дребезжащий голос старика, выдирая его на дневной свет. - Из моря поднимется зверь! С десятью рогами и семью головами! На рогах его десять венцов и на них написаны кощунственные имена! И будет он клеветать на Бога! И люди поклонятся зверю и скажут - кто может сразиться с ним? Истинный свет, сбереженный его памятью, померк, воспоминание о доме, в которое он закутался, словно в одеяло, распалось. Карантир рывком сел на постели, хватаясь за нож. Он же знает эти слова. Два тревожных женских голоса звучали тише, голос старика, грудной и явно привычный, легко их перекрывал. - Прокляты будут те, кто поклонится зверю! - крик звучал все ближе. - Змей даст зверю великую силу! Но прокляты будут все отступники! Все язычники! Городские блудники и грешники! Все, кто поклонятся зверю и его изображению, все они будут пить вино Божьей ярости! Все, кто пробуждает зверя! Последние слова, кажется, кричали прямо в стену гостиницы. Перед мысленным взглядом распахнулась потёртая книга на нужной странице. Да. Откровения Иоанна. Маглор как-то рассуждал, не была ли эта рукопись первоначально чем-то большим, чем сборником страшных пророчеств и видений, записанных одержимым уверовавшим. Жаль, что Маглора здесь нет. Он бы, наверное, уже разобрался в здешних тайнах. Надежды заснуть не осталось. Карантир торопливо сменил рубашку, в которой заснул, и натянул сапоги, всем телом чувствуя, что силы ещё не восстановились, и оно хотело бы ещё две стражи сна для счастья. И также привычно смирилось, что их не будет. Выглянул в окно. Из окна был виден залив, дома и часть пристани, а старика видно не было, но несколько человек шли к гостинице, привлеченные криками. Кажется, соседи Аллена не такие добрые, как хозяин пытался представить. А за окном все голосили. - Это они виноваты в том, что зверь возвращается! – несся старческий голос. - Мы молили Господа о защите этой земли, мы уничтожали на ней дьявольскую скверну, но они пришли - и порождения Сатаны снова здесь! Убирайтесь в ад! В ад! - Отец Абрахам, ну пожалуйста! Уличных проповедников Карантир здесь встречал не раз, и большая часть была скорее забавна в своем обещании то несчастий, то благ. Сейчас смеяться не хотелось. В голосе была огромная уверенность - и большая, горячая ненависть, питающая эту веру, как подземный огонь горячие источники. В гостиной нашелся Аллен и знакомый уже фермер с дороги - тот, первый, что встретился Карантиру еще на второй день – большой и кряжистый; у него словно и сейчас был невидимый груз на плечах. И цепкие глаза. И прочный, недоверчивый разум, ждущий подвоха и оттого непроницаемый. "Поискал покоя, - насмешливо сказал себе Карантир. - Нашел людские раздоры и проклятия на свою голову. Опять. Искал сородичей, нашел голодных истаявших упырей. А корабль в Портленд вернется только через три дня". - Пакетбот придёт через три дня, - эхом отозвался фермер. - Отвезите мальчишку в город. Так будет лучше для всех. Я же просил вас по-хорошему. Не бродите здесь, не надо. И что теперь? - Моему постояльцу нужен покой. - Пусть полежит в покое, а там сядет на пакетбот. И второй ваш постоялец - тоже. Поможет ему! - Кто это? - Мистер Мозес Фелтон - глава общины, - сказал Аллен церемонно, словно представлял друг другу вождей на переговорах. - Мы встречались, - бросил Мозес. - И мистер Карантир Фэйнор из Аризоны. - Человеку с другого конца земли здесь тем более делать нечего. Не нужно мутить здесь воду, мистер Фэйнор. Не нужно тащить сюда греховные соблазны праздного любопытства и малевания развлекательных картин. Сами видите, что началось, - Мозес опустил голову и смотрел исподлобья, будто готовый драться. - И семь ангелов выльют семь чаш гнева Божия на землю, и сделается из воды кровь, и все живое умрет! – послышалось снаружи. И Карантиру очень захотелось уехать в это мгновение. Оставить позади всех, этих дураков с безумной одержимостью морготовыми мучениями от Всеотца, неосторожных глупцов с картинами, зверей с неправильными когтями и лживых развоплощенных сородичей, пьющих живую силу. Вернуться в Бостон, шумный и суетливый, но земной и понятный. И только из чувства противоречия он спросил: - Началось - что? - И шагнул к столу, на котором уже стоял утренний чайник, чашка на блюдце и кувшин с холодной водой. - А вы не видите? - спросил Мозес с упрёком и тихой злостью. - Языческие проклятые твари вышли из леса, и первая кровь уже пролилась. Хотите опасности для нас всех? - Из пасти зверя выйдут нечистые духи, подобные жабам! - взвыл старик за стеной. - Я не боюсь тварей, я на них охочусь, - сказал Карантир, сжав губы. Аллен просил не ссорить его с соседями. – Хотите, я выслежу вашего зверя? Мне пригодится охотничье ружье. - Я хочу, чтобы вы просто исчезли, - процедил фермер сквозь зубы. - Забрали свои грехи с собой в гнезда порока, называемые городами. Мы справимся без вас. - Как вы справитесь с проклятыми тварями, если вы не можете о них даже рассказать? - Это не ваше дело, молодой человек. - Стоило ли вообще селиться в местах, где настолько опасно? - На нашей земле не будет места дьявольским тварям! - не выдержал Мозес. - И грешникам, которые их манят вонью своих грехов, как пролитая кровь манит волков! А ты по юности не понимаешь, во что влез! Карантир медленно взял в руки кувшин с водой. Поверхность воды дрожала. - Каждый раз, сказал он раздельно. - Когда меня пытались откуда-то выгнать. Там открывались чьи-то грязные дела. И со стуком вернул кувшин на столик. - Ты о своих грехах подумай. Сейчас твоему приятелю просто повезло. В другой раз можете не успеть. На этом Мозес, хлопнув дверью, вышел. Донёсся его голос снаружи, он успокаивал старика, который продолжал то грозить, то цитировать Библию. Карантир прошёлся по комнате, дважды оттолкнувшись ладонями от стен – туда и обратно. Голоса удалились. - Ваш завтрак готов, мистер Фэйнор, - со вздохом сообщил Аллен. Карантир развернулся еще раз и замер, увидев тот завтрак. - На рассвете она ещё плавала в океане, - уведомил его Аллен, ставя на небольшой стол здоровое блюдо, которое достойно бы смотрелось и на королевском пиру. Не деревянным блюдом, а красотой поджаренной большой рыбины, обложенной молодой картошкой. - Вы никогда не служили какому-нибудь королю? - спросил Карантир, мгновенно ощутив, как снова хочет есть после вчерашней потери сил. - Скоро будет пятнадцать лет, как я не подданный британской короны, - усмехнулся хозяин, и в голосе его звучало какое-то удовлетворение. Карантир вооружился ножом и вилкой и пошел в атаку на морскую тварь. Вскоре от нее остался один скелет. Внутри разлилось приятное тепло, а затем он выпил чаю с молоком, и недовольство жизнью сильно смягчилось. И тут из своего номера выбрался Питер. Забота хозяина и уделенная ему часть силы сделали свое дело – он вышел из комнаты в свежей одежде, без посторонней помощи и сел в другое кресло, лишь оберегая спину.