Часть 17

…Они уговорили Рэйчел помочь, хоть та и сомневалась, что из этой затеи что-то выйдет. Людей надо поднимать, говорила она. Против множества людей никакой зверь не мог никогда устоять, не устоит и этот. Мари не возражала ей, но как-то сумела заверить, не сказав ни слова неправды, что им нужен этот индейский отвар, и что если сначала они попробуют сами, так будет безопаснее для всех. Кроме них самих, конечно, о чем можно просто умолчать. И теперь женщины в доме колдовали, может быть, не только в переносном смысле, но и в прямом, собрав травы из запасов и огородов и составляя смесь для отвара – успокаивающего, пряного, согревающего. Питер ушел в гостиницу, неопределенно сказав, что ему надо разобрать свои вещи, и Карантир смог побыть наконец один. На пристани было хорошо, и никого не было в середине дня – какое счастье! Он позволил себе очистить голову от мыслей и просто слушал равномерный плеск воды под сваями, минуту за минутой. В этот раз побыть одному удалось даже больше часа, а затем на пристань явился Эндрю - весь решительный, и широко и неспешно шагая. — Мы с парнями поговорили, мистер Фэйнор, — сказал он. — Отряд надо собрать и разделаться с этой проклятой тварью. Позовем охотников из других поселков, если нужно. На острове хватает людей, кто умеет обращаться с ружьями. Сами не справимся – вызовем рейнджеров с материка. А то и армейский отряд из Портленда. Скажем, индейцы что-то мутят. Что думаете? – Карантир не ответил, и Эндрю продолжил. – Ваша помощь нам пригодится, мистер Фэйнор. Я понимаю, вам нужно время прийти в себя, но и нам надо несколько дней на сборы. За патронами сплавать, охотников собрать. ...Вот что он должен сделать, думал Карантир. Оставить людям их беды и уехать. Он и так сделал больше, чем мог и хотел. Он здесь гость. Это не его история, не его проклятья, не его война. Он может помочь людям найти логово шатуна, а дальше пусть бы сами справлялись, как знают и умеют. Только они не справятся. У них тоже нет нужного оружия. Они не понимают, с чем имеют дело. Они не настоящие охотники, они просто умеют ружье в руках держать, бить кабанов и дичь. Что толку от их пуль и ножей для твари с той стороны? Они просто умрут там всем отрядом. Но если он не хочет уезжать, можно немного подождать, набраться сил и повести их за собой – большой вооруженный отряд загонщиков. Они спалят половину горы к демонам, как он собирался. Он их научит и поддержит, и рано или поздно они огнем загонят шатуна в пещеру и сделают то самое: завалят ее дровами и поджарят его. Питеру и Мари не нужно будет рисковать. А что шатун за это время убьет ещё кого-нибудь из охотников, или моряков, или ненавистных протестантов – это неизбежно. Это война. Эхо их, людской, прежней войны, разве не так? Но если он пойдет с ними – жертв будет меньше. Ведь шатуна уничтожат все равно. Людей много, и однажды его судьба будет решена, как всех индейцев – даже если армия завалит эту сторону горы трупами невезучих. Разве только он уйдет в горы на материке, чтобы жрать там дальше всех, кто подвернётся; поводов для мести ему надолго хватит, бывшему вожаку и гордецу. Но тогда это тем более не его дело, не так ли? — Ну что, пойдете с нами? — переспросил Эндрю терпеливо. — Постой, — сказал Карантир. Слова вылетали не то, что сами собой, а словно мимо разума. — Сперва я попытаюсь сам. — Попытаетесь — что? — Взять его. — В одиночку? — Энди, послушай меня. Я охотник с детства, повидал много разных тварей. Я найду его быстрее любого здешнего рейнджера. У меня есть мысль, как с ним справиться. Без того, чтобы твои люди лезли под когти. — Нет такой проблемы, мистер Фэйнор, которую не решит армия с большими пушками. — Не торопитесь с армией. От военных больше бед, чем решения проблем. В нашем городе стоял отряд в конце войны, я знаю, о чем говорю. — Повоевали? — Пришлось. Эндрю посмотрел куда-то вдаль, потом снова на Карантира. — Помогите нам, мистер Фэйнор. Давайте вместе пойдем и угрохаем его, кто бы это ни был. — Поверь мне, Энди, вам лучше подождать. Если ты поведешь своих соседей на эту тварь, то непременно увидишь, как она выпустит кому-то из ваших кишки. Лучше бы без этого обойтись. Дай мне немного времени, я попытаюсь сам. — Вам она тоже может выпустить кишки. Или вы что-то другое придумали? Отравить или усыпить как-то? Карантир не ответил. А Эндрю помолчал и вдруг произнес: — Хорошо, мистер Фэйнор, Бог вам в помощь. Если не вернетесь, отряд мы соберем и пойдем сами. Но вы бы лучше вернулись целыми. Желаю удачи, она вам пригодится. И ушел. Одна попытка у него, подумал Карантир. Хотя — она и так одна. Сейчас, когда он все ещё ходит, будто тяжёлый груз несёт. И кто знает, хватит ли сил. Последний разговор словно выпил оставшиеся душевные силы. Холод расползался внутри, отнимая желание идти, вставать, просто шевелиться. Даже солнечный свет будто потускнел, летний воздух потерял тепло, сияющее синим небо не приносило радости. Не иначе, от бессмысленности того, что он творит. Тварь даже не охотилась за ним, а он все равно ввязался в чужую войну. Не подумав, не разобравшись, всего лишь от избытка жизненных сил. Зачем? Для чего он пошел и разбудил её? И зачем теперь сам, как глупец, идёт на смерть просто так, без смысла и достойной цели? ... Ещё раз? Что он делает в этом проклятом мире, где кишат люди и жмутся по углам осколки прежней жизни, бессильные, как эти родичи, что не выживут без поддержки, отравленные, как застоявшееся и гнилое болото? Какая ирония – умирать в таком прекрасном месте, в окружении воды, лесов и древних скал... ...Питер вышел из гостиницы и решительно направился к пристани. В руках он нес блокнот и лист бумаги.  — Я хочу, чтобы ты засвидетельствовал мою подпись, — сказал он, подойдя. — Если случится худшее...  мистер Аллен отправит это письмо.  Почерк у Питера был аккуратный и мелкий, к нему просилось слово "прилежный". Перечислив подробно свое имущество, картины и материалы к ним, он просил передать их "в случае моей смерти" родителям в Нью-Йорке. За исключением последней большой картины, которую он назвал "Акадия": ее он оставлял в дар "моему другу Карантиру Фэйнору".  — Если что — моим братьям, — Карантир написал аризонский адрес в углу письма, свое имя и поставил размашистую подпись, вовсе на его имя не похожую. Решимость Питера потратить свои скромные силы вдруг помогла отодвинуть круговорот мрачных мыслей. Решение принято, отступать поздно, и будь что будет.  А с другой стороны показались Рэйчел и Мари, черная и светлая фигуры, бережно несущие целый котел отвара. — Боюсь, не напали бы на вас здесь, — заметила Рэйчел, подойдя. — Заночуйте у меня, на той стороне. Дом большой, места вам хватит.  — Спасибо, но нет, — ответил Карантир. — Это опасно для любого, кто нас примет, а у меня не хватит сил вас защитить. Рэйчел не настаивала, только вздохнула. — Переночуйте хотя бы на маяке, — сказала она наконец. — Скажете смотрителю, что вы от меня.  Вечером, когда солнце уже готовилось нырнуть за верхушки елей, от пристани отплыли две лодки. В одной была Рэйчел – она возвращалась домой, на ту сторону фьорда, где ее ждал крепкий, просторный и совершенно одинокий дом на вершине холма. — Мы с мужем строили, — сказала она, прощаясь. — Он говорил, что выбрал место за вид. Такой, словно он снова в Ирландии... Надеюсь увидеть вас у себя в гостях... когда-нибудь. А Питер, Карантир и Мари, взяв у рыбаков лодку, отправились на гранитный остров с маяком. И конечно, Карантир взялся сперва за весла первым, и конечно, он быстро запыхался, и тогда Питер забрал у него вёсла и сел грести сам.  Сегодня маяк горел. Смотритель был здесь, он уже разжег лампу и уже поставил ее под чудесную составную линзу маяка, направленную на пролив, чтобы свет лампы стал путеводной звездой для тех, чей корабль причудой судьбы войдёт в темноте в эти гранитные лабиринты. Карантир успел вообразить его себе — пожилого, худого и бородатого, похожего на рыбаков из поселка, и наверняка он тоже бывший рыбак. И наверное, он знает, что они здесь, видел их сверху.  Но на берегу никого не было. Им незачем было встречаться. Сегодня не было ветра, лишь прохлада поднималась от воды. И здесь было действительно безопасно. Только плеск воды, отгорающий закат на стремительно темнеющем синем небе, темные горбы гранита и крупные редкие звёзды над ними, совсем низко, словно можно взять в ладонь.  Они сели на выброшенные морем обломки дерева, и Мари щедро налила им отвара — мягкого и немного терпкого, сохранившего чуточку тепла. И снова немного отступил холод изнутри.  — Эндрю сказал — они готовы пойти на тварь своими силами, — сказал он потом. — Если пойдут, всё тут же станет известно. Времени мало.  — Ближайшие дни будут теплыми и ясными, — кивнула Мари.  — Тогда поспешим, — заключил Карантир.  Больше словами говорить было не о чем, и он достал футляр с флейтами. Протянул Питеру металлическую флейту, тот принял ее со вспыхнувшей радостью. Мари с улыбкой достала свою.  ...Она играла короткие танцевальные мелодии, в которых чудился праздник и танцы среди цветущих яблонь. Карантир вспоминал летние песни земли, которая когда-то звалась его именем, а теперь ушла под воду безвозвратно. А Питер подыгрывал им обоим поочередно, и пусть он играл совсем просто, но он был счастлив держать в руках такой красивый и хороший инструмент, и делился своей радостью щедро. Наверху проступало из вечерней зари звёздное море, внизу его отражала вода, а музыка заполнила остальное — маленькое "сейчас" для троих, которое больше не повторится. * Музыка согрела и успокоила их, и они спали на берегу, укрывшись одеялами, до утра. Рассвет принес спокойную решимость. Солнце взошло, нужно торопиться. Вернувшись в поселок, они торопливо собрали вещи. Котелок отвара, три большие миски вместо чаш, Мари завернула остаток трав в тряпицу и спрятала в сумку. Питер прошёл по поселку, набрал в поленницах тонких бревнышек; их расщепили на факелы, окунули в смолу, связали охапкой так, чтобы можно было навьючить на спину. И конечно, топор и оружие. Пока Питера не было, Карантир привел в порядок карабин, а ещё успел соорудить из своей трости копьё, расщепив ее верхушку, загнав туда охотничий нож и накрепко примотав полосками кожи. — Так себе копьё, но лучше, чем без него, — сказал он. Питеру он снова вручил карабин. Эти хлопоты заняли утро, и они вышли, когда солнце уже стояло высоко. На небе не было ни облачка, и без того слабый ветер с моря стих, наползала жара. Маленьким отрядом они уже привычно поднялись по тропе. Здесь стояла тишина. С фермерских полей тоже ни звука не доносилось, и ни движения, но Карантир решительно свернул мысли с этой дороги. Не сейчас. Им нужен шатун. Сейчас, при ярком солнце, они будут его искать, а не наоборот. Ведь шатун наверняка прячется от света и тепла в своей пещере. И он повел их наверх, тревожной, хорошо памятной дорогой к гранитному куполу. Присутствие твари почти не чувствовалось на этом пути, и все же близко к пещере он подходить не стал – остановился сам, почуяв знакомый уже холод, и спутникам запретил далеко отходить от себя. Втроём они обыскали склон вблизи пещеры, которую Карантир теперь чуял ясно и безошибочно, как невидимый холодный ветер, и нашли ярко освещённую солнцем поляну, вдоль которой тянулся гранитный горб. Вокруг - лишь усыпанный хвоей склон, просторно стоящие старые деревья и отдельные валуны. Много места. Легко отступить и бежать. Можно прижаться к камню и обороняться, если хватает сил. Можно быстро забраться на этот горб и уйти по нему далеко. — Годится, - определил он устало. И снова началась просто работа - собрать побольше хвороста, срубить засохшие молодые деревца на дрова, припасти лапника для растопки, развести небольшой костер, согреть отвар. Мари бросила в него ещё свежих трав, и запах поплыл над поляной. Карантир пил из фляги заботливо сваренный в дорогу Алленом кофе. Все было сделано. Оставалось ждать. Ожидание было самой тяжёлой частью работы. Когда шатун его учует - он придет. Но время тянулось, и солнце очень медленно ползло по небу, нагревая камни поляны. И он снова взялся за флейту, потому что не для них сегодня была эта роскошь - падать духом. Питер с ружьём сторожил их, а он играл, временами чередуясь с Мари. До самого вечера.  А когда они замолкали, над склоном повисала тягостная тишина - и кто-то после отдыха снова брался за инструмент.  "Спуститься ли вниз с темнотой, - думал Карантир, - или ждать, что он с нею и придет..." Крик раздался, когда солнце склонилось вниз, но свет ещё не покраснел. Крик разнесся по склону, резанул холодом по сердцу, по-настоящему, не образно, боль вернулась резко и надавила. И Питер тоже схватился за сердце.  Сверху потянуло холодом, таким сильным, словно пришла снеговая туча и сейчас засыплет их - и это при солнце и ясном небе! - Факелы! – крикнул он. Вздрогнув и словно проснувшись, Питер поджёг факел от костра. Мари уже поднимала свой, подожженный, горящий жарким пламенем.  Карантир щедро подбросил в костер дров и еловую лапу, огонь жадно взвился. Тоже зажёг факел. Зачерпнул чашей из котла горячего отвара - и шагнул вперёд, озираясь.  Тишина. Пустота.  Но она была холодной и звенела, как перетянутая жильная струна. Другим зрением он видел набегающие и мечущиеся испуганно тени, которые все не складывались в существо. Он смотрел и смотрел, пока не закричала Мари, и словно уже ее крик не очертил в тенях тяжёлый бледный силуэт, движущийся среди деревьев. Теперь его было видно, существо с грязно-белой свалявшейся шерстью. Шатун медленно шел снизу, поднимаясь к поляне, и холод закручивал иглы вокруг него инеем. Он казался ниже, чем Карантир помнил – все еще ростом выше любого из них, но вряд ли выше Майтимо. А там, внизу, виделось, что в нем футов десять. Не сутулился же.  На полпути шатун остановился, поднял то, что заменяло ему лицо, и снова заревел, не то закричал - жутко, пронзительно, раздирая сердце.  Карантира шатнуло. Питер поддержал его за локоть слева, Мари справа, держа факелы, словно мечи или копья, которые невозможно выпустить, поднимая их против невидимой тяжести. А шатун уже вышел на поляну, но солнце не осветило его - он остался сумрачно тусклым в своей тени.  И вот он стоит, повернувшись к их свету, и в пустоте его головы тонут отблески факелов. Холод и мерзкий запах прелой, сгнившей шерсти плывут от него клубами, иглы под ногами схватываются инеем. Стоит и не нападает.  Карантир шагнул, толкнул вперед тяжёлое тело и отяжелевшую душу, и протянул чашу.  — Выпей со мной чашу, друг, — сказал он медленно на родном языке.  Тишина упала тяжелейшая, замер даже воздух. Ни звука, ни слова, ни единого отклика. Но все целы, и шатун ещё неподвижен.  — Выпей, друг, - повторил он.  Шатун стоял неподвижно - только воспоминания Абрахама, уловленные при рассказе, сложили из ошметков образ того, чем он раньше был. Тишина давила каменной плитой.  — Выпей, друг, и мы поговорим, - сказал он в третий раз.  И снова тягость и тишина, и все бессмысленно, шатун стоит, как статуя, только статуи не смотрят пустотой вместо лица, не пахнут старой шерстью, не морозят вокруг летнюю траву. Но вот когда уже все бесполезно, шевельнулись все же огромные лапы - и медленно, нехотя, через силу - протянулись вперёд.  Рыбацкая деревянная чаша с горячим отваром ложится в чашу лап, огромные когти обхватывают ее и медленно подносят туда, где было когда-то лицо. Шатун приникает к ней, поднимает чашу, вливая и выливая в пустоту себя, опрокидывая все сильнее... И роняет ее, раскалывая о камень старое дерево.  Шатун упал на колени, словно ноги ему подрубили. Огромные лапы обхватили огромное тело, пытаясь удержать его или что-то в нем. Жалобный крик-вой поплыл над поляной.  Он кричал - а Мари достала вторую чашу и встала над котлом наизготовку. Карантир просто старался не упасть.  Крик оборвался. Тяжёлая голова поднялась, и они едва не вскрикнули сами - там, на месте пустоты, поступило бледное и блеклое лицо - старое, жесткое, человеческое. Маленькие руки Мари протянули Карантиру полную чашу и забрали факел, на лице ее метались радость и испуг. Обеими руками он взял горячую чашу, отпил - смотри, я пью то же,что и ты! - и протянул снова. Две когтистые лапы подхватили, смутное лицо склонилось над отваром снова. Холод и смрад шатуна охватывали его, как в сражении на Пепельной равнине, когти были слишком близко, и схватиться за оружие хотелось нестерпимо. Но вместо этого Карантир поймал снова выскользнувшую из когтей чашу. Мари наполнила ее в третий раз, и в третий раз он протянул чашу чудовищу с лицом старика. И услышал хриплый глухой голос издалека, спросивший о нем на незнакомом языке. Смысл вопроса был ясен настолько же, насколько чужд язык. Шатун теперь сидел, опираясь на колени, и лицо его проступило немного яснее. Поперек груди его тянулся черный разрез. — Мое имя Карантир, сын Феанора, — ответил он и повторил на английском для верности. — Язык врага, — снова прохрипел далекий голос. — Не твой язык. — Не мой язык, — сказал он спокойно. — Я не говорю на твоем языке. Никто из нас не говорит. — Зачем ты пришел за мной? — Чтобы говорить. — Ты преследовал меня. Ударил меня ножом. — Я охотился на чудовище и не знал, кто ты. Теперь знаю, и я хочу говорить с тобой. В третий раз две когтистые лапы принимают у него чашу - и в этот раз возвращают ее, пустую, обратно, едва удерживая. Потом огромная непослушная лапа прижимается неловко к разрезу на груди, словно пытаясь уловить биение сердца. И доносится глухое: — Пусть они тоже пьют. И будем говорить. Осторожно, держа большую чашу одной рукой, чтобы не выпустить факелы, Мари и Питер по очереди делают по глотку, не сводя испуганных глаз с шатуна. Но он неподвижен, как усталый, ссутуленный человек. Карантир опускается на землю и садится так же, повторяя позу. Рядом опускается на ковер игл Мари. И последним, не выпуская факела, садится Питер. Он выглядит неожиданно спокойным и серьезным. Хорошо держится. Они сидят кругом. Шатуну достаточно одного взмаха лапы, чтобы достать всех троих. Но он не двигается. Только дышать тяжело. Холодно и тяжело. — Ты сильный шаман, раз пришел в мои смертные сны. Чего ты хочешь? Как далеко этот голос. Колодец ли, могила ли огромной глубины там, под меховым капюшоном... Карантир наполняет чашу, теперь наполовину, и делает маленький глоток. Это будет долгий разговор. — Я хочу говорить о мире. Чаша снова плывет в огромные лапы. А затем раздается рваный скрип из глубины, протяжный, долгий, повторяющийся снова и снова. И Карантир не сразу понимает, что это смех. — Что ты знаешь о мире, Белый шаман? - скрип перешел, наконец, в новые слова. — Что ты знаешь о войне, гладкокожий юнец? Об убийствах и смерти? О вероломстве людей? О тех, кто приходит с дарами в руке и ножом в другой? — Я знаю многое. Я был на войне и убивал врагов. Видел смерть близких и сам был за порогом. Испытал вероломство других – и нападал сам. Я знаю войну и знаю мир. И потому пришел к тебе. Шатун ненадолго приник к чаше. Лицо, проступившее из темноты, казалось бесстрастным, но от огромного тела теперь веяло напряжением сильнее, чем холодом. — Говори сейчас. Чаша поплыла по кругу. Как странно будет это говорить. — То, что я вижу перед собой — не твое тело, вождь. Эта оболочка принадлежит миру духов, другой стороне. Проклятому духу ненависти и войны. Она чужая здесь, чужая для этой земли. Здесь будет мир, если ты уйдешь из этой оболочки, вождь. Здесь будет вечная война, пока ты в ней. — Великие духи сделали так, — донеслось издалека. — Я молил их о мести. И они дали мне тело. Для охоты во снах. — Ты думаешь, что охотишься и мстишь врагам во снах? Но это происходит на самом деле! — Никто не возвращается из страны снов. — Никто не должен возвращаться из страны снов. Но так случается, что духи из страны снов приходят в мир живых. Твои шаманы знали это. И когда это случается, в стране живых происходит война. Чаша вернулась к Карантиру из рук Мари. Он отпил и вернул чашу вождю. Спросил медленно: — Скажи мне, вождь, помнишь ли ты свою месть? Помнишь ли, как преследовал врагов? Как убивал их? Вождь отпил из чаши и долго молчал. — Это была хорошая месть, — прохрипел он наконец. — Я видел их лица, и они узнавали меня. Я видел их ужас перед неотвратимым. Это придавало мне сил... да. Я это помню. — Все они мертвы! Ты был в этом теле здесь, в мире живых, и ты убил их. Только известно ли тебе, чье тело ты получил? Тишина. Вождь молчит. — Знаешь ли ты, что ты получил тело чудовища, ледяного демона Киваквы, проклятого демона жестокости и мести? Ты думаешь, что управляешь им. Но управлял ли ты своими мыслями и поступками, когда мстил врагам? Тело шатуна отчаянно напряглось. Задрожали лапы с длинными когтями. Заколыхался и плеснул через край отвар в чаше... И Карантир сам тоже напрягся, готовый вскочить и сражаться изо всех оставшихся сил. Но вождь справился. Снова приник на несколько мгновений к дрожащей чаше - и колыхание в ней сделалось меньше. Огромные лапы медленно отодвинули чашу от тела. Карантир осторожно взял ее и передал в руки Питера. — Я знаю такого демона, — сказал вождь медленно. — Я знаю, как он убивает. Я убивал так. Я пил кровь из сердца врага и я был счастлив. — Но ты ли был при этом счастлив? Или это счастье демона, который завладел твоим разумом, как ты завладел его телом? Не отвечай сразу, вождь. Послушай еще немного. Чаша вернулась к Карантиру, он коснулся губами травяной терпкой массы. — Демон жесток. У него ледяное сердце, и он счастлив, когда пьет кровь твоих врагов. Но демону не важно, кто были эти люди, и чью кровь он пьет. Он убивает всех живых, виновных и невинных, врагов и непричастных. Если он останется здесь, будет продолжаться война, пока не умрут все, кто живы. Сердитый хрип донёсся из невидимой глубины. — Какое мне дело до живых на этой земле? Это больше не наша земля. — В самом деле, — кивнул Карантир. — Какое тебе дело до живых, ведь демоны не разбирают людей. Какое дело до твоего племени, тех, кто ушел на материк? Какое дело до рыбаков и мастеров? Какое дело до тех, кто учит, кто лечит и кто говорит с духами? Пусть гранит умоется горячей кровью, и на всем острове будут властвовать демоны, ведь какое тебе дело? Выпей, вождь, и ответь мне. ...Однажды он отвечал на эти вопросы. Однажды он отбросил их прочь из разума. Теперь насмешкой судьбы он их задавал. Лапы шатуна опять дрожали, но вождь принял чашу и сделал глоток. Тело в грязно-белой шкуре горбилось и бугрилось, выдавая отчаянные усилия. Воздух, казалось, звенел вокруг него от напряжения. Он держался. Сейчас он держался изо всех сил, не позволяя вновь захватит свои мысли и, наверное, одолевая постоянные боль и ярость. Каждый глоток отвара и каждое расслышанное слово помогали ему держаться. — Я мог бы убить тебя, шаман, — глухо сказал вождь. — Ты уже пытался убить. И меня, и моего друга. И кто знает, кого еще. Темная людская маска надолго и в молчании вперила взгляд в глаза Карантира. Он смотрел в ответ и ждал. Казалось, вот-вот начнется поединок — или уже идёт прямо сейчас, в тишине. И опять сражения не случилось. Снова вождь приложился к чаше и передал ее дальше. — Ты сильный шаман, — донёсся голос. — Ты сильнее моей ненависти. Я говорю с тобой, что ты хочешь от меня? — Остановись, — вот, он сказал это слово, и он ещё здесь, и ещё жив. — Твоя месть исполнена. Твои враги уничтожены. Ты больше не нуждаешься в силе демона. — Нет! — глухо выдохнул голос. — Я помню их всех. Остался еще один. Проповедник. Он не попался мне во снах. — Я отомстил ему за тебя. Он жив, но он лгал своим людям. И я показал им его ложь. Ему больше не будет веры. Он умер для них, оставаясь живым. Молчание. — Ты умеешь жестоко мстить, Белый шаман, — прогудел вождь. - Ты сделал моего врага мертвым при жизни... Это многого стоит. Карантир принял чашу - она полна, Мари торопливо долила отвара. — Умею, — мрачно согласился он. — Я убивал в бою, мстя за погибших товарищей. И я убил проповедника в сердцах других, и теперь он живой мертвец. Но время мести конечно. Пора остановиться. Он посмотрел в провалы глаз темного лица, проступающего в темноте, и повысил голос, словно говоря с возвышения: — Откажись от этого тела! Пусть бродячий дух демона Киваквы уходит в страну снов и никогда не возвращается сюда! А ты, вождь, вернешься в страну живых. И снова он протянул ему чашу, в который раз, словно соединяя его с этим миром ещё и ещё раз. — Нет, Белый шаман, — в глухом голосе проступила печаль. — Меня нет среди живых уже очень давно. Я тоже уйду в страну снов. И не вернусь. Холод усилился. Иней медленно пополз по траве вокруг шатуна. Что-то невидимое пыталось подняться из обросшего шерстью тела, огромное, и темнее стали морщины на человеческом лице — но ничего больше не происходило. Только дрожала от напряжения чаша в когтях. — Тогда решено, — сказал Карантир, придавая словами форму возможному и ещё не решенному. — Я решил, — донеслось навстречу после тишины. Чаша пошла на новый круг, может быть, последний... Но далёкий голос раздался опять. — Ты в одном не прав. Я не знаю твоего бледнолицего друга. Не встречал его. — Ты ранил его когтями на дороге вдоль моря. — Нет, Белый шаман. Этого не было. — Значит, — сказал Карантир медленно, — ты проснулся лишь тогда, когда я ударил твое тело ножом на охоте. — Ты напал на меня. И я вернулся. — Обещаю, — Карантир сам почти захрипел, — и тебе, и моему другу — я найду того, кто это сделал, и он ответит за обман! — Слова воина, — медленно отвечает вождь. И медленно отступает холод, уходит напряжение, наполняющее огромное тело, и остаётся только жесткое лицо человека с тяжело сжатыми губами — словно ему очень больно. — Я понял, кто ты, — лицо медленно повернулось к Мари, впервые поглядев в упор на другого. — Ты — младшая из заморского народа. Мой отец жил с вами в мире. Он верил, что с бледнолицыми можно жить в мире. Он ошибался. — Да, это я, — Мари словно сама сделалась выше, и смотрела прямо в провалы темных глаз, в упор, и ее глаза словно светились в ответ. — И я хочу сделать так, чтобы твой отец оказался прав. — Я помогу тебе, — донесся голос Питера. — Даю слово. В молчании чаша сделала ещё один круг. Солнце, окутанное закатной дымкой, коснулось горизонта — уже? Сейчас? С моря пришел ветер, прохладный, влажный и живой. — Пора уходить, — сказал вождь совсем обыденно. — Ночь - время для путешествия духа. Мари поспешно наполнила чашу в последний раз, опрокинув над ней пустой котелок, чтобы не терять ни капли. — Выпей ее всю, — сказал Карантир, в последний раз вкладывая ее в тяжёлые лапы. — Позволь растопить ледяное сердце. — Только вот что я скажу, — теперь голос человека был совсем близко. — Месть исполнилась. Но я никого не простил. Запомни. И пусть об этом знают. — Я запомню и передам. Человек в мертвой белой шкуре поднял почти полную чашу в последний раз и поглотил ее всю, единым вдохом, как свою последнюю надежду. А Карантир порывом схватил эти руки с огромными когтями, способными распороть его одним движением, забыв об ужасном запахе и холоде, и щедро отдал ему свои силы, почти все, что были. ...победить шатуна хотя бы так. Страшный крик раскатился над горой. Только что здесь сидели двое. Но на землю рухнул только один, целый и невредимый, но неподвижный. А там, где был второй - лишь осела и мертво застыла на розовом граните пустая белая шкура.