Часть 18

Питер замер на полувдохе. Зато Мари сорвалась с места, как птица. Схватила лежащего за руку, прислушалась. Вздохнула с облегчением. Обернулась на Питера, резко, стремительно. — Чем помочь? - спросил он, все ещё не веря в то, что видел мгновения назад, но теперь несомненно уверившись, что друг снова лежит без памяти. — Музыка! — воскликнула Мари. — Скорее бери флейту и играй! То, что играл на корабле! — Но зачем? — Просто поверь мне! Как верил ему, - сказала она с нажимом. — Пожалуйста. Питер помог уложить своего невыносимого друга поудобнее, немного в стороне от смердящей и словно бы истлевающей прямо на глазах шкуры, потом торопливо достал флейту из его вещей — боже, он действительно взял концертную флейту сюда, к логову этого существа... этого человека... — а Мари лишь бросила травы на угли и опустилась на колени, держа Карантира за руку и что-то шепча на языке, совсем незнакомом и совершенно не похожим на французский. Питер отстраненно подумал, что это могло бы выглядеть как причитания над телом любимого — но разве Мари будет читать нараспев любовные стихи над лежащим без памяти другом? Точно не девушка, которая шила и перевязывала несколько дней назад рваную рану, не боясь вида крови. А Мари все говорила что-то, и лицо у нее сделалось такое сосредоточенное, словно она и в самом деле снова шьёт и перевязывает – только не руками. Питер вздохнул, признавая, что снова ничего не понимает, поднес флейту к губам и заиграл сюиту Баха - сперва неровно, потом, попадая под власть музыки и сосредотачиваясь, все более плавно, все более ясно. Закат над гранитным куполом угасал, в синеве над ними проступили звёзды, а Питер все играл, а Мари все шептала. * Ночь на гранитном куполе прохладна, небо совершенно чистое, звезды крупные, яркие – невозможно, невероятно яркие. В Нью-Йорке не бывает такого неба – оно слишком часто в дыму, в дымке. Он видел что-то подобное только на пленэрах, когда бывал в гостях у тех немногих знакомых, кому повезло с родственниками или домом за городом. И даже там было не так. Здесь, думал Питер, до звезд можно достать рукой. – Все, больше не могу, – вздохнула Мари. – Ещё немного, и я снова истаю и усну... Прости, – сказала она скорее лежащему Карантиру, чем Питеру, но Питер тут же прекратил играть и вскочил на ноги. Торопливо протянул ей одеяло. Она благодарно кивнула ему, завернулась в одеяло одним движением, совсем привычно, и почти рухнула на усыпанный иглами мох. Даже при свете догорающего костра было видно, какие тени залегли у нее под глазами. Вздохнув, Питер взял второе одеяло и укрыл Фэйнора – бледного, неподвижного, – уложив чуть ближе к теплу костра. Фэйнор был жив и дышал. Хотя бы. А выпрямившись, Питер вдруг с одним вдохом понял, что остался совсем наедине с горой, небом и лесом, и вокруг нет ни единой человеческой души. И все вокруг было не так. Мир был неузнаваемым и неверным. Каждая тень представлялась опасным провалом. Их поляну теперь будто окружали обрывы, хотя при солнечном свете там был лишь плавный склон. За гранитным горбом скрывалась вершина купола, но ее не было видно – и чудилось, что там, прямо и вверх, начинаются сами небеса. А вниз уходило пространство, полное теней и валунов, куда-то до самой темноты моря, которую было не отличить от темноты леса. И ни следа цивилизации. Рыбачьего поселка будто бы не существовало, не было видно даже маяка, даже отблеска лампы. Лишь с другой стороны, в сторону открытого океана, бежала тусклая дорожка от восходящей луны – она поднималась, большая и круглая, бросала на гору, лес и море голубой свет и становилась ярче с каждой минутой. Он сел на валун поудобнее и тоже завернулся в одеяло. Ложиться было бессмысленно – слишком сильно колотилось ещё сердце. Стоило закрыть глаза – под ними начинали метаться обрывки воспоминаний обо всех последних днях, и больше всего о нынешнем, и особенно – неживая маска лица в пустоте под белой шкурой. Хотел бы он сейчас спать так, как спит Мари... Нет. Невозможно спать, когда вокруг так красиво. Как странно, думал Питер, оглядывая лесные склоны чудесных оттенков серого. Он, горожанин, возмечтал открывать людям красоту природы - а сам даже ни разу не был в действительно диких местах! И даже не ночевал никогда по-настоящему в лесу, без крыши и защиты стен... Хорошо было воображать себе безлюдье на берегу моря, на озёрах, зная что без труда вернётся в гостиницу. Но тут... Он никогда ещё не был настолько далеко от цивилизации. Гранитный купол будто мерцал слабым серебристым светом, а вокруг был только лес, совсем непохожий на дневной, перепутанный множеством теней. И что-то странное происходило с расстояниями: дальние склоны выглядели маленькими и совсем близкими, а Луна и купол горы – огромными. Он поймал себя на размышлениях, как передать эти оттенки и эти тени и чуть не засмеялся - так привычно было бы думать только об этом... Его разум, кажется, пытался найти в них убежище от всего случившегося. Ведь этому не было ни единого рационального объяснения - Боже, оживший кошмар, ожившая индейская легенда, конечно, в это никто не поверит - он сам не верит даже сейчас! Даже глядя на белую шкуру на камнях... Она все еще лежала в отдалении, и Питер посмотрел на нее ещё раз и невольно вздрогнул. Байки и сказки дикарей. Конечно же. Господи... Но ведь в древних чудовищ тоже сперва не верили, а напрасно: теперь их кости откапывают в разных странах год за годом, и здесь в Америке тоже. И где-то на Западе в пустыне нашли целые стволы окаменевших от древности гигантских деревьев. И всё громче говорят о том, что мир намного древнее, чем учит школа и Библия. И вот, он сам встретил чудовище, точно явившееся из древних времён, когда много таких бродило по земле, и люди, еще не зная письменности, рассказывали о них друг другу... Может быть, нужно больше собирать эти сказания? Может быть, стоит доверять старым легендам, а не считать их всего лишь выдумками дикарей, не знающих Библии? И может быть, остатки чудес, и не только страшных, но и прекрасных, ещё прячутся от людей в дальних углах мира, таких, как Акадия? В таких, где скрывался белый шатун, выйдя невесть откуда прямо перед ними? Луна поднималась все выше, становилось прохладнее. Лес будто всматривался в него множеством невидимых глаз. Он чувствовал себя стоящим на плече древнего гиганта, взирающего на мир своей каменной головой, способным стряхнуть его в любую минуту. Шатун ушел, а лес – нет, он будто ожил, освободился от страха и задышал, и вышла на свободу его невидимая жизнь, потекла мимо него, как вода... О Господи, ещё немного, и он поверит и в лесных духов, и в фей, и в Бог знает что ещё! Чувство не проходило. Точно нечто огромное и нечеловеческое смотрело на него извне, вскользь, едва замечая. Он был здесь совсем маленьким, среди черно-серебряного леса, белесой хвои, молочно-серых камней, под глазом луны, один со своими спящими спутниками, усталыми и беззащитными. – Если пойду я долиной смертной тени, – вырвалось у него, – не убоюсь я зла, потому что ты со мной, Господи… Крошечный человек в пустоте и безлюдье – как на ладони перед высшими силами. О Боже, и только сейчас он понял, для чего библейские праведники уходили в пустыни! Чтобы остаться наедине с… чем? Божьим миром? Силой Творца? Он слишком мал, чтобы на него действительно взглянули высшие силы… Питер посмотрел на спящих и постарался собраться. Они не боялись. И он не должен. Даже когда ты крошечный человек наедине с огромным миром – разве не то же самое переживают и фермеры вдалеке от больших городов, и ковбои в аризонских пустынях? Он поежился, посмотрел на спящих спутников, напоминая себе с усилием, что все же не один здесь перед лицом горы и будто бы ожившего леса. На темные волосы Мари, рассыпавшиеся по хвое и мху. И подумал совсем о другом - какая она всё-таки чудесная, и не только своей принадлежностью к каким-то тайнам - Бог с ними с тайнами, не тайны же дают людям храбрость, и не принадлежность к каким-то народам! Нет, смелость Мари ее собственная, и спокойная решительность, и ум, и жажда справедливости, и стремление к цели!.. Она пошла против собственной семьи – почему? Что за тайны скрываются там? Должно быть, она была совсем ребенком, когда оказалась здесь, подумал он и вдруг представил себе ее девочкой, на корабле, который только что переплыл океан, как она, после стольких дней путешествия, смотрит широко раскрытыми глазами на каменистый берег ее новой родины, Нового Света... Нужен ли он ей? Господи, зачем об этом думать? Вряд ли она ответит на чувства такого обычного человека, как он! И сколько ты сам выдержишь, не получая ответа, подумал он затем невольно, будто это его рассудочная часть высказалась отдельно от остального Питера. Но он может стать хотя бы другом! И поддерживать ее, столько, сколько нужно! Именно сейчас, возразил он сам себе, когда в ее жизни все так непонятно и запутанно! И Боже, какой достойной парой был бы ей Карантир Фэйнор, откуда он только взялся такой загадочный джентльмен в своей дикой Аризоне, которую Питер и на карте-то с трудом представил, где-то далеко на западе, почти уже в Калифорнии, где пустыни и индейцы, где и цивилизованно жить-то, наверное, невозможно... А он держится так, точно с такой чудесной девушкой его связывает лишь общее дело... И наверное, это так? Какой удивительный человек, с каким блестящим разумом, способным на холодное размышление, и какая страшная ярость скрывается за ним! И что происходило в его жизни, что он на равных говорил с индейским вождём? Прошел ли он только через Гражданскую войну, или на его долю выпало куда больше страшных испытаний, закаливших его волю? И такой человек назвал его другом - да нужен ли ему такой друг, едва зарабатывающий на жизнь? ... Даже если они его забудут, думал он, глядя то на пугающе живой в лунном свете лес, то на спящих. Даже если картина не выйдет такой, как задумано. Он все равно останется благодарен судьбе - за встречу с этими удивительными, необычайными людьми, и невероятные события, которые увидел и пережил вместе с ними. Особенно - за то, что пережил! Белая шкура притягивает взгляд снова и снова, и он невольно думает, что с ней сделать - наверное, нужно похоронить... Луна все выше, все ярче... и Питер сам не замечает, как засыпает сидя, неловко привалившись к каменной стене. Его разбудили лучи солнца – первые лучи, коснувшиеся купола горы Первого Света. * Было утро – безоблачное, прохладное, звенящее, в каплях росы – а его спутники так и лежали, укрытые одеялами, только Карантир теперь спал, забросив руку за голову. Все было правильно, все было нормально – и на душе было легко и хотелось смеяться, но Питер не хотел будить уставших спутников, и только осторожно, чтоб не побеспокоить, укрыл Мари своим одеялом. Затем принес воды из ручья ниже по склону и принялся разводить костер, радуясь, что серные спички не стучат и не шумят. А пока грелась вода, он собрал под соснами несколько пригоршней голубики. Лес был теперь совсем другим – прозрачным и таким домашним, словно Питер прошел какое-то испытание, и сделался здесь совсем своим. Но и мир под солнцем ничуть не походил на торжественное молчание под луной – его наполняли птичьи голоса и шум крыльев, которых почти не было вчера. Страх отпустил гору, и она ожила. Его спутники проснулись, когда солнце поднялось уже высоко. Питер к тому времени сходил за топливом ещё раз, спугнув по дороге любопытную лису, а котелок с остатками вчерашних трав несколько раз подогревался на углях. Кофе они с собой, увы, не взяли. – Сколько дней прошло? – спросил Карантир, едва открыв глаза. – Только ночь. Главное, ты жив. А теперь скажи, можешь ли ходить, железный человек? Карантир невольно положил ладонь на грудь и вздохнул с облегчением. – Да. Тащить не придется. Он посидел еще немного, прислушиваясь к чему-то, или может быть, к себе самому – и вдруг встал, легко, словно вдруг исчезла невидимая тяжесть на его плечах. Питер только покачал головой. – Лучше сядь к костру, – сказал он. – Героям стоит выпить горячего после битвы. За Мари Питер беспокоился: она проснулась совсем бледной и двигалась тяжело, словно измученная лихорадкой. Ее болезненный вид пробуждал в нем непривычное, тоже почти болезненное сочувствие, отзывался в сердце теплом. Он усадил ее ближе к огню, принес горячее питье и ягоды, и когда ее бледные щеки немного порозовели и заблестели вновь темные глаза, готов был подпрыгнуть от облегчения. Они сидели у костра и молчали. Разговаривать совершенно не хотелось. Они были живы - о чем здесь ещё говорить, если можно тихо радоваться жизни? Лес вокруг чудесно говорил и шумел вместо них. Белки прыгали по деревьям, словно разом перестав пугаться людей, мимо бродили ежи, не видя сидящих – никогда ещё Питер не видел столько дикой жизни своими глазами. С моря порой прилетали порывы ветра, и тогда шум его охватывал всю гору. Каждый глоток питья и крошка еды были радостью. Ему хотелось сидеть здесь, на поляне у костра, на сухом мху и опавшей хвое, у маленьких елочек, смотреть на горы и лес, море и острова, смотреть и молчать – и так долго-долго, целую безмятежную вечность. Как там звучала эта латинская поговорка про идиллию? И когда Карантир молча достал флейты, Питер совсем не удивился. Только мельком подумал – и почему не он сам это предложил? Музыка была с ними несколько чудесных часов. Огромное напряжение прошлых дней отступило ещё дальше, флейты Карантира и Мари смывали его, уносили в прошлое. Но прошел полдень, и с ним незаметно прошло время флейты. – Надо спускаться, – вдруг тихо сказала Мари. Ее утренняя тяжёлая усталость прошла, но исчезло и счастливое спокойствие. Она настороженно посматривала в сторону моря, словно искала что-то и не находила. – Зачем спешить? – спросил Карантир. Мари спрятала маленькую флейту и поднялась. – Мне надо идти. Нужно рассказать им. – Они жили в соседстве с тварью многие годы, могут и подождать хороших вестей еще день. – Мне нужно идти, – повторила Мари беспокойно. – Я готов, – поспешно согласился Питер. – Надо только собрать вещи. – Что ж, тогда есть ещё одно дело, – сказал Карантир и тоже поднялся. Вместе с Питером они наскоро вырыли углубление у камней, в сторонке, где земля была помягче. Карантир задвинул в него белую шкуру, и они вместе с Питером завалили ее камнями. * Спускались они небыстро. Даже шаги Мари перестали быть лёгкими, и она то и дело опиралась на руку Питера, но он только счастливо улыбался. Карантир шел позади, помогая себе посохом. А Мари порывалась спешить, даже опережала их, а потом поджидала, переводя дыхание. Они оба еще не восстановились. Холод в груди ушел, но слабость – нет. А теперь – вот это. – Прости, – сказала она на третий раз. – Внизу отдохнем. – Лучше скажи, почему так спешишь. – Я не знаю! – воскликнула она. – Не понимаю! Только знаю, что спешить нужно! Карантир вскинул голову. Это ещё хуже. – Нет, постой, – она взмахнула рукой. – Ты уже сделал самое важное. Ты уничтожил демона. Никто не мог бы сделать больше, и тебе не нужно ничего делать, и не надо никуда спешить. Весь остров будет тебе благодарен. Отдохнуть на горе ты не сможешь, но хоть не беги за мной! Он усмехнулся. Приятные слова, но не те, что нужно. – Не домой ли ты спешишь? – ...Да. – После всего, что случилось? – Да! – Мари беспокойно стиснула руки. – Умоляю, не спрашивай. Я не смогу больше жить с ними, но... Быть может, Рейчел поможет мне уехать. Позже. Но сейчас мне нужно домой! Очень нужно! – Я иду с тобой, – сказал он. – Мне очень не нравится твоя спешка. Мне не нравится твое стремление туда, где с тобой обошлись недостойно. Подумай, твоя ли это воля. Я хочу знать точно. – Я с вами! – воскликнул Питер. – Если ты не против.. Мари только рукой махнула. – Ты уже столько видел... – она коротко улыбнулась. – Глупо прятать от тебя мою семью. Но обещай мне... Она повернулась к нему. Посмотрела темными глазами, глубокими, как море. – Не просто обещай. Дай слово. – Конечно! – Ты не будешь заходить внутрь, в дом. Ни в каком случае, ни без приглашения, ни даже если тебя пригласят. Что бы ни случилось, как бы тебе ни было беспокойно. Дай мне слово. Питер посерьезнел. – Даю слово, что не буду заходить внутрь дома твоей семьи ни при каких обстоятельствах, – торжественно произнес он. Мари кивнула. А Питер добавил: – Только хорошо бы по дороге найти ещё воды. День был еще в разгаре, когда они вышли на береговую тропу. Здесь не было никого – но и спокойствия тоже в помине не было. Глазами Карантир видел свежепримятую траву по краям тропы, а в воздухе ещё висел запах дыма и нечто другое – подобное горькому дыму зловещее ожидание. – Здесь прошли совсем недавно, – сказал он напряжённо. – Их много, и они несут факела. Мари побелела. – Быстрее, – сказал он. – Мы их догоним. Питер опустил котелок с чашами в кусты, чтобы не мешали, и поправил за спиной карабин. * Абрахам так и не очнулся до конца к утру: он вроде бы сознавал, где находится, но весь был в своих мыслях - твердил невидимому собеседнику, как они были правы, изгоняя злобных язычников, убеждал и повторял одно и то же. Так что на утренней проповеди Мозес говорил один, без поддержки. Всю свою ярость он привычно облек в слова и обрушился на проклятого демона с обвинениями, что тот одурманил разум Абрахама и привел его к безумию. Человеку ведь не под силу сотворить такое с другим, это может быть только дьявольской силой! Вот только отклика теперь не было на лицах. Его слушали и даже слышали - но снова убедить их и затронуть их душу он не мог. Как будто слова разом потеряли силу. Как будто он сам ее потерял. Они все слышали слова проклятого демона про их с Абрахамом тайны и ложь. И теперь молчали, и Джозеф молчал - он был там, он слышал все, о чем Абрахам говорил, и теперь был угрюм и словно закрылся. А на него смотрели. Его уважали. После проповеди Мозес хотел с ним поговорить, но тот ушел молча и увел всю семью. Нужно было что-то сделать. Что-то особое сказать, чтобы снова вернуть в их души доверие к нему - и страх перед грехом. Грех подступил слишком близко, а страх почти ушел - единство общины расползалось, как гнилое старое сукно под пальцами. Но что будет с ними без духовного объединения, кем они станут? Простыми грешниками, живущими каждый сам по себе? Разбредутся по свету за случайными манящими огоньками всех грехов, которые обещает нынешняя жизнь? Он словно повисал в воздухе без опоры. Их сплочённость, их доверие к нему связывали всю общину - что будет с ними теперь, без этого? ...Как дозваться их теперь, как пробудить, как воззвать к страху перед Господом и грехом, который защищал их столько лет? Вроде бы вот он, ходил перед их глазами, грешник издалека, вот он бог знает как вынудил Абрахама заговорить - и это никого не пугает больше! Как дозваться до них теперь, как донести весь ужас этого? Он не пошел домой после работы, а вернулся в молитвенный дом в сумерках - подумать. Хотел зажечь свечу - и не стал. Не стоит другим видеть его здесь в растерянности. Он так и сидел, уже в темноте, и потому услышал эти странные лёгкие шаги снаружи, едва слышный шорох. За ними - несколько слабых бульканий чего-то льющегося, с той стороны, где молитвенный дом выходил к картофельному полю. А потом тихое, но узнаваемое чириканье серной спичкой. В первый раз у чужака не вышло, а второго раза не было - Мозес выпрыгнул из окна и бросился на звук. Схватить негодяя он не сумел - тот вывернулся, лёгкий и быстрый как мальчишка и даже быстрее. И побежал за ним Мозес только от ярости, частью мысли зная уже, что бесполезно. Вот только из темноты вдруг появился ещё один, ждавший в стороне, закутанный в старый плащ, какого даже Абрахам уже не носил... Его лицо мелькнуло в тени и в свете только обозначенной на горизонте луны, а потом оба будто утонули в тенях, и даже топота ног не осталось. Но Мозесу хватило и этого, чтобы его узнать. Хозяин нечистого дома, сожженного двадцать лет назад вместе со всеми внутри. И все вдруг сделалось ясным, будто от вспышки. И появление шатуна. И черноволосый демон - орудие в чужих руках. Старый колдун вернулся, чтобы в отместку извести их всех. Чтобы его посланцы сеяли раздоры в общине, а он уничтожил их поодиночке! Вот оно, сердце зла, творящегося с их общиной в последние дни, вот настоящий слуга Сатаны! Он полыхал яростью всю ночь - и утром он нашел слова, чтобы ее донести, весь свой праведный гнев на эту нечисть и всю опасность, которую она несла. Он старался представить себя Абрахамом, чтобы говорить горячее - и у него получилось. Он сумел вновь ненадолго их объединить, передать им этот отблеск праведной ярости и страха перед нечистью, и с облегчением увидел, как они вновь ему отзываются, как объединяются вокруг него снова. ... Как и должно быть. Пусть и не так ярко, как должно. Пусть даже Джозеф хмурится, и отворачивается его жена, держа детей за руки.... Пусть. Они молчат. Они пойдут за ним. Днём он собрал их всех - и не только мужчин с ружьями. Настоял на том, чтобы с ними пошли женщины и старшие мальчишки. Пусть увидят все своими глазами. Пусть почувствуют то, что чувствует он. Может быть так он изживет их сомнения. *