Часть 4. Сближение. Глава 4.2. Сомнамбула

Холодный ноябрь ворвался в поселок ледяным дыханием, заставляя стёкла второго этажа дрожать под напором ветра, что выл, словно потерянная душа. Дождь, колкий и беспощадный, стучал в окна, а Анна, прижавшись к подушке в теплой комнате, следила, как запотевшие стекла рисуют узоры её тревог. Нога, всё ещё ноющая после разрыва мениска, напоминала о неделе заточения — четыре стены, учебники, и сериалы. Ну еще Платон, человек, чьё присутствие заставляло её сердце биться хаотично. Он всегда входил в комнату с осторожным стуком. Запах его одеколона, смесь хвойных и чего-то горького, мгновенно наполнял пространство. Она потом еще час с удовольствием ощущала этот запах в комнате. — Сегодня инъекция в сустав, поедем к нам в клинику, — голос Платона, обычно твёрдый, но заботливый, дрогнул, будто лёд, треснувший под тяжестью невысказанного. В частном травмпункте, под холодным светом ламп, его пальцы неизменно осторожно касались её колена, и Аня замерла. Боль от укола смешалась с жаром, побежавшим по венам. Он отвернулся, но она успела заметить, как сжались его челюсти, как напряглись вены на руке — будто он сражался с невидимым врагом. В кабинете, заполняя справку, Платон нарочито громко шутил о школе, о пропущенных уроках. Его смех звучал фальшиво, как треснувший колокольчик. — "Гольдман", — прочитала Анна, глядя, как его рука выводит фамилию. Их общую фамилию. Ту, что связала их невидимой нитью, которую теперь тянуло то ли к родству, то ли к пропасти? Не будь они родственниками, а, скажем, соседями, все было бы проще? — Театр абсурда, — проворчал он, отбрасывая ручку. Но в его взгляде, скользнувшем по её губам, читалось иное: неловкость, запрет, сожаление. Анне все хотелось возразить ему, высказать. Она ненавидела эти намёки: как его рука задерживалась на её плече на секунду дольше, как он избегал её глаз, будто в них горел огонь, способный спалить все границы. А он… Он твердил себе, что это защита. Опекунство. Ничего больше. Но почему тогда её смех, звонкий и нервный, заставлял его забыть, как дышать? —– — Аня, ты понимаешь, что здесь не субтропики? — голос Платона, обычно сдержанный, прозвучал резко. Он стоял в дверях кухни, за спиной — ноябрьский холод, в руке — листы с документами. Анна, опираясь на больную ногу лишь номинально, медленно повернулась к нему. Тончайшие бежевые колготки обтягивали её ноги, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию. Лена, уткнувшись в чашку с кофе, замерла. Пар от напитка вился ей в лицо, но она не моргнула, наблюдая, как Платон шагает к Анне. Его пальцы сжали край её пиджака. — Здесь не Турция, не Средиземноморье, — он говорил сквозь зубы, но в его глазах, темных и беспокойных, плескалось что-то иное. — Замерзнешь, простудишься… – Это - мое дело, и моя зона ответственности, как взрослого самостоятельного человека, - хмуро сказала Аня. – Это - твоя зона ответственности, когда ты одета по сезону. Если я вижу, что взрослый самостоятельный человек совершает необдуманные поступки и легкомысленно относится к своему здоровью - мое дело подсказать. Где наколенник? - возмутился Платон. – Он со школьным платьем смотрится... ужасно, - вздохнула Анна. — Сними, пожалуйста, эти колготки, я наклею тебе эластичный тейп, а потом ты наденешь что-то поплотнее. Взрослые, ответственные люди заботятся о своем здоровье. Никто тонкий капрон в ноябре, в непогоду уже не носит! – А Лена, - удивилась Аня, кивнув на подругу отчима. - Лена, ты какие колготки носишь? - спросил Платон. Женщина была уязвлена тем, что он не помнил и даже не скрывал это. - Тоже тоненькие, - коварно кивнула Лена. - Пора уже всем, кто следит за своим здоровьем, носить что-то поплотнее. - Платон спокойно задрал брючину - вот, у меня утепленные джинсы. Далее Лена, уже довольно сердитая, смотрела, как Платон учит Аню тейпировать колено. — Вот, смотри, это не обычный лейкопластырь, — Платон протянул рулон тейпа, его пальцы слегка дрогнули, когда Анна взяла коробочку и начала рассматривать. Она сидела на краю дивана, нога вытянута, колено — бледное, с едва заметным синяком от последнего укола. Платон опустился перед ней на колено. — Дело не хитрое, если уметь, — сказал он нейтрально, разматывая ленту. Голос врача, не мужчины. Но когда край платья скользнул выше колена, обнажив бедро, он замер на секунду, будто перезагружая мозг. Его руки, привычные к точности, начали накладывать тейп: сначала якорь выше сустава, потом диагональные полосы, будто рисуя невидимую сеть. Пальцы скользили по коже, теплые и чуть шершавые от спиртовых растворов. — Нельзя давить на связки, — он провел большим пальцем вдоль сухожилия, и Анна кивнула, внимательно все запоминая. Его прикосновения были очень осторожными, бережными. — Готово, — он встал, отряхивая джинсы от несуществующей пыли. — Попробуй встать. Анна медленно поднялась. Ноге стало гораздо легче. — Спасибо, — она провела рукой по тейпу, будто гладя его пальцы, застывшие под эластичной лентой. — Теперь… будет безопасно? Он шагнул назад, нащупывая столешницу вслепую. — Нет, Аня, тейп — не волшебство. Только поддержка. Остальное… — он запнулся, сжал веки. — Остальное — твоя осторожность. Можно носить несколько дней, потом я заменю. – Я попробую сама, - кивнула девушка, во всем стремившаяся к самостоятельности. - Да, со временем мои пациенты начинают сами себе клеить, довольно сносно. Но эта платная услуга, их можно понять. Зачем тебе учиться, я все время дома, прекрасно клею. Тут анатомию нужно знать. - Мениск, это же на всю жизнь, если не сшить его. Вот ты можешь в командировку уехать, или я... уеду. Кто обо мне позаботиться, кроме меня самой? Нет, я научусь... Платон помрачнел, кивнул. Лена допила кофе. Она ясно видела, что он от девушки без ума, но Анна была достаточно скромной и добродетельной. Они оба держали себя в границах, но быть третьим лишним? Увольте. –– Учебники на парте лежали аккуратной стопкой, словно кирпичи ее будущего. Анна вывела последнюю букву в заявлении на ЕГЭ: "биология, химия, профильная математика, русский". Ручка дрогнула, когда она подумала: "педиатр". Школьный коридор гудел за дверью, но в их классе, было тихо. — Ты уверена? — Вовка, стоя у ее парты, перечитал заявление во второй раз. Его тень легла на бумагу. – Целых 6 лет обучения! — Педиатрия — это не только уколы и смешные пластыри. Ты же уедешь, Ань. – Уеду, - согласилась девушка. Дверь распахнулась, впуская вихрь школьного шума. Марта Михайловна, краснолицая от бега, ворвалась с дополнительной пачкой бумаг. Одиннадцатиклассники, словно бестолковые дети, вечно портили заявления. Ночь впилась в окна. Лена, завернувшись в яркий халат с драконом, швырнула папку с бумагами Платона на постель. Чеков, что он собирал в налоговую, как подтверждение расходов на ремонт в новую клинику - уже в городе - хватило бы на обои — длинные, как их молчание в последние дни. — Ты хоть понимаешь, что в кошельке дыра? — её голос звенел. — Я уже месяц жду обещанные деньги. А ты… клиника, клиника, клиника! Платон, стоя у барной стойки с рюмкой коньяка, провёл пальцем по кромке стекла. Его тень на стене казалась больше него — растянутая, тревожная. Он устал. — Лицензия стоит как крыло от самолёта, — сказал он, глядя в осадок на дне. — Но ты ведь знала, во что ввязываешься. Я не столь богат, как твой бывший муж. У меня сейчас много расходов. Аренда, торговое оборудование... А лицензию пока не дали. – Девочку, тем не менее, ты содержишь очень достойно, - решительно подняла беспокоящий ее вопрос Лена. Платья, обувь, все, что угодно. – Анна из Турции с одним чемоданом приехала, - напрягся Платон. – Школьная форма, обувь нужна на все сезоны, верхняя одежда. У нее даже джинсы были по щиколотку - выросла из них! – У нее теперь одних пижам штук пять, - разозлилась Лена. – Пижам? - удивился Платон такому пустячному вопросу. – Да. С котами, с корги, с осенними листьями, и Бог знает, с чем еще! - возмутилась женщина. –Теперь шелковую купила. Тысяч десять стоит. Неплохо так для школьницы! Платон поставил рюмку так резко, что она звякнула. – Пусть спит, как ей удобно. У нее плохо со сном. Ты же слышала? - озадаченно спросил он. – Как она плачет? Естественно. Я вынуждена регулярно это слушать. Ты бы ее к психологу записал... А то у нас не ночи, как дежурство в филиале психушки, - возмутилась Лена. - Вечером вроде веселая ходит, ночью рыдания! - Да я разговаривал. Спрашивал, чем помочь. Отпирается, говорит, что не плачет. Еще возмущается! - признался Платон. - Вот и мне не сознается, - кивнула Лена. Следующей ночью Платон проснулся от гула в висках — дверь захлопнулась где-то внизу, эхом отозвавшись в пустоте под рёбрами. Рядом Лена крепко спала, уткнувшись лицом в подушку. Простыня была холодной там, где должен был лежать он. Платон испугался: неужели Аня решила сбежать? Он, натянув лишь трико, сорвался в погоню. Куда она ночью? Дверь нараспашку. — Чёрт! — его шепот взорвался морозным паром. Двор тонул в синеве. Фонарь мигал, как сбойный кардиомонитор. И там, у вольера с собакой, стояла она — в шелковой пижаме, очевидно, той самой. Босые ноги на бетоне, волосы — темная коса в чернильной тьме - Аня, ну что за глупости, сказал он, садясь на ступеньку. - Будь добра, иди в дом. Ты в пижаме, босая. Он попытался обнять девушку, но она выгнулась, как раненый зверёк. Шёлк зашуршал. Сжав зубы, Платон отогнал фантазию о том, как ткань скользит по её бёдрам. Аня заплакала и пошла прочь. - Ну куда же ты, - испугался Платон. - Почему молчишь, что случилось? Анна не отвечала. Заглянув девушке в глаза, он понял что она крепко спит. Да, глаза открыты, но взгляд отсутствующий, сквозь него. Девушка плакала. Ему, как врачу, тут же стала понятна природа этих совершенно нелогичных ночных слез. Нарушение сна, сомнамбулизм. Фазы сна недостаточно стабильны... Такое бывает, особенно при стрессе. Что же делать? Он попробовал взять девушку на руки, но она не далась. — Прошу... — он взял её ладонь, вложил себе в руку, как ладонь доверчивого ребёнка, каким, в сущности, она и была. — Шаг за мной. Она позволила вести себя, но каждый шаг был машинальным, будто тело помнило дорогу, а душа осталась во сне. На пороге он все-таки поднял её на руки — уже легче, чем ожидал. Шея пахла чем-то тревожным — адреналином, страхом. Платон вздохнул, с величайшей осторожностью отнес обратно, до постели. В комнате Аня послушно легла, и тут же заснула. Одна фаза сна успешно сменилась другой. Платон же от удивления не смог сомкнуть глаз. Он всю ночь просидел в гостиной, думая, как быть.