Беседка

Беседка «творческой троицы», как её называли все жители города, представляла собой деревянное строение треугольной формы, крашенное красивым резным орнаментом. Соответственно, у каждого из трёх друзей был свой уголок, в котором у них находилось всё необходимое для работы. У Тюбика — мольберт, холсты, кисти, краски, палитры, тряпочки и много-много ещё чего. Всё это было хаотично разложено по полочкам очень удобного шкафа, который ему подарили механики на день рождения. Пространство Цветика находилось напротив «художественной мастерской» и было более скромным: кресло-мешок светло-розового цвета и тумбочка, в которой у него хранилась чистая бумага, новые перья и ручки с карандашами, а также клячка и промокашка. Всё остальное место занимали блокнотики, тетради и стопки исписанных листов, которые лежали в творческом беспорядке по какой-то особой системе, известной только самому поэту. Больше всего места занимали вещи Гусли, точнее, его инструменты. Здесь у него стояло пианино, на стене над мягким диванчиком благородного изумрудного цвета висела труба, а на столике лежали флейта, гобой, кларнет и гармошка. У противоположной стены стояли контрабас, скрипка и гитара, а также стоял нотный стан, на котором лежала дирижёрская палочка и висел треугольник. Также по этому музыкальному уголку систематически путешествовал барабан, у которого не было своего определённого места. Гусля сразу же растянулся на диване, беря в руки флейту, т.к ему было удобнее всего проверять свои задумки именно на этом инструменте, а художник и поэт разбрелись по своим уголкам, готовиться к творческому консенсусу. — Ну, что, мелодичные вы мои. Вот мы наконец-то все в сборе, а, значит, можно начинать творить… — торжественно произнёс он и хотел было уже приложить губы к отверстию флейты, но резко остановился, передумав, поднялся с дивана и направился к фортепиано, захватив с собой круглый крутящийся стульчик, который со стуком опустил на пол и медленно сел, чуть-чуть повертев седалищем из стороны в сторону, чтобы устроиться максимально удобно, открыл крышку инструмента и вскинул кисти над клавишами, с хрустом разминая каждый пальчик, ведь готовился сразу же погрузиться в создание нового музыкального произведения, но тут его сбил с настроя тактичный кашель Тюбика. — Гус, ты, это, потише был бы. А то налетит «коршун в белом халате» и все наши старания будут насмарку. И вдохновение твоё улетит в трубу… — он поставил на мольберт чистый холст на подрамнике и стал задумчиво бегать глазами по полочкам, решая, к какому материалу у него сегодня больше лежит душа: к маслу, акварели, гуаши, а, может, к углю или грифелю? Но, в итоге он остановил свой выбор на пастели, коробочка с которой находилась на самом краю одной из полок, поэтому ему не пришлось долго её искать, как и кисть с чистой тряпочкой и деревянной палитрой, которая была совершенно новая, чья гладкая блестящая поверхность ещё не успела скрыться под пятьюдесятью слоями краски, в общем, одно удовольствие для работы. А Пудик… Он просто тихонечко примостился своём кресле, взял листы и перо, которые принёс из дома, и погрузился в чтение того, что он успел сочинить накануне вечером. Музыкант недовольно зыркнул через плечо на художника и хмыкнул. — Ну, если ты вдруг забыл, то мы умудрялись пролезать в кабинет музыки, чтобы я попрактиковался, который находился рядом с кабинетом Ксилофона, который запрещал нарушать режим под страхом исключения из академии. Но это же нас никогда не останавливало. А тут Пилюлькин, который максимум своей микстуры противной нальёт… — при упоминании этой жижи с неприятным вкусом и запахом, сам музыкант невольно вздрогнул, но вида не подал, вновь разворачиваясь к клавишам. — Не может быть бочки мёда без ложки дёгтя — по-философски заметил Пудик, беря в руки чистый лист бумаги, и начал со скрипом водить по нему пером, оставляя красивые ровные витиеватые буковки. — Вот, верно. Поэтому, мёд нужно начинать есть сверху, пока есть возможность насладиться его сладостью сполна. Спасибо, Пудь — кивнул музыкант поэту, вновь вскидывая руки над клавишами. — Но, я бы всё равно лучше не рисковал… — спокойный голос художника вновь заставил его раздраженно выдохнуть и развернуться со скрипом на стульчике, скрестив руки на груди и заложив ногу на ногу. — А, что ты предлагаешь мне сейчас делать, а? Просто сидеть и смотреть на то, как ты и Пудик работаете? Мне хватило того раза, когда я кисть повредил… Кстати, это было сразу же после нашего с тобой знакомства, Тюб. Ты же помнишь, как это было? — он прищурился, с ухмылкой глядя на художника. — Естественно помню… Как такой «шедевральный» день вообще можно было забыть? Ты мне, кстати, так беретик тот и не вернул… — намекнул тот, начав делать лёгкий карандашный набросок музыканта, т.к он сидел в очень удобной для портрета позе. — Вообще-то я тебе его вернул… — Неа. Твой был коричневый, а мой — голубенький… — Ой, да какая разница какого он цвета? — Большая, вообще-то! — Милые мои, да хватит вам спорить! Давайте лучше вспомним, как это всё было. Это же такая поэтичная история… — прервал их перепалку воодушевлённый голос поэта, который даже подскочил со своего места, т.к его накрыла ностальгия. — А правда, Гусля, напомни-ка. Ты же с Цветиком раньше познакомился, чем со мной, я ничего не путаю? — Тюбик задумчиво прикусил верхний кончик карандаша, зажмуривая один глаз, чтобы получше разглядеть то положение, в котором находился в данный момент музыкант. — Да. Этот пройдоха был первым, кого я встретил в коридоре перед вступительными испытаниями с комиссией… — улыбнулся Гусля, тоже погружаясь в вихрь приятных воспоминаний о былых временах.

***

«Это было солнечное весеннее утро. На улицах, тогда ещё существовавшего Песочного города, было пустынно и спокойно. Малыш с копной длинных волнистых волос и чехлом, где находилась скрипка, наперевес, топал по улице, поднимая ботинками в воздух серую пыль. Его била мелкая дрожь, но огонь в больших изумрудных глазах давал понять, что малыш не из робкого десятка. Гусля шёл на вступительные испытания в знаменитую «Академию высоких искусств», к поступлению в которую он готовился на протяжении всего предыдущего года под крылом своего наставника — лютира Смычка. Но у самых дверей этого поистине огромного круглого архитектурного здания, которое напоминало ратушу, малыш замер в раздумьях: а точно ли есть смысл пытаться? Он слышал, что на инструментальное направление, куда он так грезил поступить, в этом году выделено всего двадцать мест, а кандидатов на них очень-очень много. А достаточно ли он сам хорош, чтобы бороться за это «место под солнцем»? Но Гусленька быстро отогнал эти ненужные мысли и, прикрыв глаза и глубоко выдохнув, шагнул в широкий длинный коридор помещения, где было подозрительно тихо. Здесь всегда стояла своя особая атмосфера торжества, возвышения и ожидания, что тебе вот-вот откроются все таинства этого мира красок, звуков и строк. Здесь даже пахло по особенному: лаком, деревом, акрилом и канифолью. Запахи, которые снимали нервную дрожь и позволяли расслабиться. — «Добрейшего утречка, уважаемый. Как Ваше ничего?» — вывел из воздушных мыслей Гуслю чей-то обволакивающий благородством голос. Малыш и не заметил, как дошёл до нужного ему кабинета, где уже была приличная толпа поступающих, и тихонько присел на стульчик в ожидании своей очереди. Гусля встрепенулся и повернулся к тому, кто к нему обратился. Это оказался очень миловидный малыш с ангельскими чертами лица: его кожа была мраморной, без единого пятнышка, большие голубые глаза с длинными густыми ресницами — глубокими и очень завораживающими. Его волосы были кудрявыми с золотистым отливом и очень пушистые, будто сделанные из ваты. Он был одет в ярко-розовую рубашечку и выглядел очень уверенным, слегка нахально улыбаясь, гордо выпрямившись на стуле. — «Моё имя Цветик. И я нахожу Вас весьма интересной личностью для знакомства, конечно, если Вы не возражаете…» — между тем продолжал он попытки завести разговор. — «Вы весьма любезны. Меня зовут Гусля. Приятно познакомиться» — малыш протянул руку и пожал тонкую изящную ручку нового знакомого, которая была очень мягкой и нежной. — «Какое у Вас поэтичное имя. Сразу видно, что мы с Вами не конкуренты — усмехнулся Цветик после короткого рукопожатия. — Скрипочка, правильно понимаю?» — «Да, всё верно. Я на инструментальное, а Вы…» — «Театральное. Всю свою жизнь был и остаюсь актёром. Сцена — это моя страсть! Эмоции, буря, безумие! — он поднялся на ноги и вскочил ими на стул, размахивая руками в воздухе, настолько был воодушевлён. Подобное поведение несколько смутило Гуслю, поэтому он чуть отодвинулся, прижимая к своей груди футляр с инструментом. — Поклон и овации… Вот, что отличает настоящего артиста! — между тем закончил свою тираду Цветик, вновь спрыгивая на пол и, как ни в чём не бывало, сел обратно, элегантно положив ногу на ногу. — А Вы как расцениваете свои шансы?» — поинтересовался он, но Гусля не успел ответить, т.к из-за дверей кабинета полились невероятно красивые звуки. Кто-то играл очень сложное, лирическое произведение, от которого бежали мурашки по коже, а душа уносилась куда-то очень высоко и далеко. Малыш замер, не в силах перестать слушать и вкушать это прекрасное во всех смыслах исполнение. Но у всего в этом мире, как бы это ни было печально, есть финал, так и музыка в какой-то момент стихла также внезапно, как и началась. Только после этого Гусля осознал, что всё это время сидел не дыша, боясь прервать этот волшебный момент. — «Интересно… Кто же это так играет?» — прошептал он, смотря на дверь. И в следующую секунду он получил ответ на свой вопрос: из кабинета вышел высокий худощавый малыш с длинными вьющимися чёрными волосами и очень надменным выражением лица. Его маленькие чёрные глазки смотрели на всех свысока и с хорошо заметным отвращением. — «Большое спасибо, Фаготик, за прекрасное исполнение. Можете быть уверены, что Вы уже в списке поступивших. Так, а следующий кандидат у нас… Гусля» — раздался из кабинета чей-то скрипучий отстранённый голос, который малышу сразу же не понравился, но он послушно поднялся со своего места, шумно выдохнул и направился внутрь кабинета. — «Удачи! У Вас всё обязательно получится!» — крикнул ему вслед Цветик, которого тоже в этот момент вызвали в соседний кабинет».

***

— А потом мне пришло письмо, что я не поступил… — пожал плечами Гусля, вертя в руках свою дирижерскую палочку. — Перенервничал и не смог ответить на вопрос по истории музыки, хотя знал её наизусть, как все семь нот. Зато сыграл отлично. А вот Цветику повезло куда больше — он настолько сильно поразил комиссию своей искренностью и проникновением, что оказался на первой строчке списков. Правда, у них на направлении и мест было всего десять, что добавляет ему ещё больше ценности — музыкант с гордостью посмотрел на поэта, который в этот момент опять погрузился в свои мысли, что-то бормоча себе под нос и пожёвывая кончик пера. — Но было ещё не всё потеряно, пусть я и успел расстроиться и пообещать себе больше вообще к инструменту не притронуться, но за неделю до начала обучения из «Академии» пришло уведомление, что нужно срочно явиться на собрание поступивших, т.к кто-то отказался от места, ведь параллельно поступал ещё и в Солнечный. Так я и оказался в месте своей мечты… — Ага… А потом наше с тобой знакомство произошло. И было оно не таким радостным, как ваше с Цветиком… — проворчал Тюбик, заканчивая с наброском и сравнивая то, что получилось на холсте с реальными чертами музыканта, оставшись довольным своей работой. — Да, ладно тебе! Ничего там такого страшного не произошло… — закатил глаза Гусля. — Это было в тот день, когда ты меня впервые в моём обыкновенном состоянии увидел? — отстранённо спросил Цветик, зачёркивая очередную строку и быстренько её переписывая. — Ага. Я ж тогда случайно забрёл к нему в комнату. Хотел о чем-то спросить, а тут вижу — сидит на полу и ревёт в три ручья! Я даже испугался… А оказалось, что просто чернила на сценарий пролил. И это Цветик, который при мастере Кулисе умудрился сломать реквизит, а потом ещё с пеной у рта доказывал, что ни причём… — Да, эта малышка кого угодно могла за пояс заткнуть… — усмехнулся поэт, но тут же смущённо порозовел. — И не ревел я! Я, это… Репетировал натуральность плача! — Ага, конечно… Без своей розовой рубашечки? — скептически хмыкнул Гусля. — А, что она? Она мне просто уверенности придаёт и мне проще себя контролировать… — О, контроль и рубашечка — это полнейший диссонанс. Ты ж с ума сходишь, когда в ней! — Так, хватит вам! Что там дальше было то, когда ты его успокоил и из комнаты вытащил? — обрубил конфликт на корню Тюбик, открывая коробочку с пастелью и подбирая необходимый оттенок к светлой коже музыканта. — Ах, да. Мы пошли печатать ему новый сценарий…

***

«Музыкант и только успокоившийся актёр с мокрыми глазками шли по коридору в сторону художественного крыла, когда из-за очередного поворота прямо на них выбежал малыш в рабочем фартуке, который был весь в пятнах краски, и в голубеньком беретике с зелёной кисточкой — подарок его наставницы Строчки. В руках у художника был стаканчик с мутной серо-буро-малиновой водой, которую он как раз и бежал поменять. От неожиданности малыш дёрнул рукой, и на белоснежном балахончике Цветика растеклось большое пятно. Наступила мёртвая тишина. Было слышно даже, как на третьем этаже кто-то разыгрывается на треугольнике. — Ой… Извините, пожалуйста. Я не хотел… — пролепетал художник, опуская руку с пустым стаканчиком вниз. Цветик посмотрел на свою одежду и печально вздохнул. Он хотел было успокоить виновного, но был грубо отодвинут музыкантом, который уже смотрел разъярённым быком на бедного художника, сжав руки в кулаки. — «Кисточники» уже совсем обнаглели, что ли??? Дожили, по коридору нельзя нормально пройти и не быть облитым краской! Ему на репетицию сейчас нужно бежать, а он в таком виде на сцене должен появиться?!» — заорал он на весь коридор, начав наступать на малыша. Пудя пытался его остановить, но тот его просто оттолкнул. Но художник был тоже не робкого десятка, поэтому остался стоять на месте, спокойно смотря на музыканта. — «Нотки», видимо, тоже… Смотреть надо, куда идёшь, а не по коридорам бегать. Тогда никаких проблем не будет» — фыркнул он, скрестив руки на груди. — «Ах, ты так? Ах, вот, значит, ты как? Вот я тебе сейчас покажу!» — задохнулся от возмущения Гусля. Для него такая наглость стала последней каплей, поэтому он рыкнул и рывком сорвал с головы наглеца беретик, начав его нещадно топтать и рвать под шокированные взгляды художника и актёра, а также всех остальных, кто находился в этот момент в коридоре и наблюдал эту комичную сцену…».

***

— А, когда от моего беретика осталась лишь рваная тряпка, ты, как ни в чём не бывало, подошёл ко мне, протянул руку и говоришь: «Гусля». А я в полнейшем замешательстве был, поэтому просто пожал в ответ и назвал своё имя… — закончил рассказ Тюбик, добавляя на портрете музыканта блики в глаза цвета изумрудной руды. — Зато сразу же и познакомились. А ты, что, не рад был? Насколько мне известно, у тебя тогда вообще друзей ещё не было… — музыкант со стуком уронил палочку на столик, пытаясь разглядеть, что там пишет на холсте его друг, т.к вообще только в этот момент заметил, что художник над чем-то работает. — Ну, на самом деле, я не планировал этим же вечером вытаскивать горе-музыкантов с вечеринки у актёров, чтобы напомнить, что, вообще-то надо бы подготовиться к зачёту по духовым… — Тюбик чуть отвернул мольберт, чтобы Гусля не увидел всё раньше времени, т.к музыканту никогда не нравилось быть «натурой» для практики друга, ведь не считал себя достаточно фактурным для этого, с чем художник был категорически не согласен. — Я эту гамму наизусть помнил, поэтому и дал себе возможность отдохнуть! А ты со своим: «Давай повторим! Давай повторим! Нужно отрепетировать!». Кстати, она очень пресная и скучная… — закатил глаза музыкант и покосился на висящую на стене трубу, которая осталась ещё с тех времён, когда он учился в группе у маэстро Струны, который гонял своих учеников, как Стекляшкин своих домашних жучков. — А, вот, если бы не я, то ты бы и не сыграл на «отлично» — не сдавался Тюбик, начав из-за эмоционального напряжения делать более грубые и размашистые штрихи. — Я?! Не сыграл бы на «отлично»??? Да я её до сих пор помню и могу воспроизвести с закрытыми глазами! Спорим?! — и, не дождавшись ответа и отодвинув на второй план всякий здравый смысл, Гусля схватил трубу и заиграл на всю улицу. Тюбик и Пудик резко подбежали к нему, начав крутить пальцем у виска, и пытаться остановить этого дурака. — Гус, ты в своём уме? Сейчас же Пилюлькин проснётся и тогда… — Тюбик не успел договорить, т.к замер как вкопанный, ведь увидел, как в окнах напротив зажёгся свет. Гусля в этот самый момент осознал свою непростительную ошибку и оторвал инструмент от губ, откидывая его на диван, будто ничего и не произошло. Пудик побледнел и задержал дыхание, превращаясь в статую. — Бежим… — одними губами пролепетал музыкант и первый сорвался с места, улепётывая с места преступления. За ним припустил и опомнившийся художник, таща за руку бедного поэта, который, казалось, просто в этот момент был где-то в другом месте… Пилюлькин с треском распахнул окно и стал спросонья моргать своими строгими серыми глазами, пытаясь осознать, что вообще происходит. Но виновников беспорядка уже и след простыл, поэтому он не придумал ничего лучше, как просто погрозить кулаком в темноту и грозно крикнуть. — Кому-то завтра будет ох как не сладко за нарушение режима! Касторочки захотелось? Мигом организуем, чтобы не повадно было! — после этого он вновь захлопнул окно и, пробормотав что-то не членораздельное о том, что кое-кто уже совсем страх потерял, направился к раковине, чтобы налить себе воды. «Творческие» до этого ещё никогда так быстро не бегали. Гусля так вообще, по ощущениям, поставил какой-то новый рекорд по скорости на короткую дистанцию, т.к умудрился ещё перепрыгнуть через забор, который отделял улицу Колокольчиков от Ромашкового бульвара. Остановились они только в тот момент, когда убедились, что погони точно нет, тут же оседая на ближайшей лавочке, чтобы перевести сбившееся дыхание. — Гус…ля… Чтоб я ещё… *кха* хоть раз согласился на твои ночные вылазки! Больше не затащишь! — выдавил из себя Тюбик, когда перед глазами перестали прыгать цветные пятна. — Ха! Согласишься… ещё как! Я же тебя знаю, мелодичный ты мой… Как никак, лучшие друзья! А без подобных приключений жизнь — та самая скучная гамма на трубе… — рассмеялся он, обнимая своих двух закадычных друзей, прекрасно понимая, что, чтобы они не говорили, их копания всегда будет вместе, несмотря ни на что, ведь они уже через столько прошли и ещё пройдут, но это уже совсем другая история…