I — Сонет 40.

***

Все страсти, все любви мои возьми, —

От этого приобретешь ты мало.

Все, что любовью названо людьми,

И без того тебе принадлежало.

Уильям Шекспир

***

      — Рауль, мне страшно, — дрожь прошила ее тело. — Нет… Нет, не заставляй меня это делать… Прошу! Я не смогу… Это не простая просьба! Это испытание огнем!       Девушка чувствовала, словно назло — чересчур ярко, как трясутся ладони, ставшие влажными. Кристине казалось, что каменное помещение сжимает ее до размера крошечного жучка, однажды забравшегося к ней на бошмачок в Перрос-Гиреке. Воспоминание о беззаботном детстве еще больше отравило воспламененное сознание.       — Он не отпустит, — теперь она хрипела, раскрывая самые потаенные страхи. — Он не отпустит меня. Он всегда будет здесь, в моей голове. Будет петь, изводя, ни на мгновение не затихая…       Впервые после смерти дорогого отца нежный голос настолько дрожал, срываясь — Призрак учил контролировать его при любых обстоятельствах, следить за дыханием, но теперь мысли отчаянно метались. Кристина не могла зацепиться хотя бы за одну из них, остановить проклятый рой. От бессилия девушка закусила губу, чувствуя, как слезы горячат щеки.       Даае хотелось малого — лишь осознать, страх чего более силен. Боязно ли ей отказать Раулю? Напротив, страшно предать человека, который подарил голос, вдохновил его, заставив взмыть вверх птицей? Кристина слишком отчетливо помнила, как пела Маргариту. Она бы в жизни не смогла того без своего учителя. Тогда всем казалось, что ангелы действительно заберут певицу на небеса.       Рауль на несколько мгновений опустил взгляд, и Кристина судорожно выдохнула. Быть может, невыносимым было осознание, что жертвой способна стать она сама? Но девушка тут же избавилась от этой мысли, оставив ее, несправедливую, на периферии сознания. Временами Кристина эгоистично забывала, как часто была несправедлива к талантливому маэстро! Однако сам он не раз не оставлял ей выбора. Ангел музыки был строг, когда запрещал есть жирные шоколадные пирожные — теми иногда баловались девочки из кордебалета. Эрик забывал, что детское сознание — самое капризное и впечатлительное, потому что вырос в среде, где об этом и не задумывались. Ангел музыки был жесток, когда долгое время притворялся внеземным существом и тешил мечты Даае о небесном покровителе, посланном отцом. Ангел музыки был страшен, когда запугивал обитателей Оперы. Когда убил Жозефа Буке, вид которого, свисающего на Пенджабской удавке между стропильной фермой и декорациями «Короля Лагарского», до сих пор стоял перед глазами бедной девушки.       Только существовал и Эрик. Всего лишь человек, белой полумаской отделенный от мира, — он любил Кристину безудержно, всепоглощающе. Любовь его выжигала изнутри, пеплом оседала на кончиках пальцев, а потом взмывала ввысь, оборачиваясь фениксом. Замкнутый круг.       Эрик становился самым внимательным слушателем, когда языки танцовщиц излишне заострялись и была особенно придирчива мадам Жири. В один роковой момент он явился всем — наставником, другом, умершим отцом, защитником. Духом, даже в незримом присутствии которого душа, точно карман, выворачивалась наизнанку. От этой стремительной мысли, плода сердца, а не разума, в области груди полыхнул пожар. Огонь языками пламени обжег органы и заискрился между ребер, мучая и утешая.       Кристина, мотнув головой, дрожащими пальцами убрала со лба кудрявую прядь.       — Ты сама сказала, что он лишь мужчина, — мягко, но несколько криво улыбнулся Рауль, подняв на нее большие аквамариновые глаза. Даае знала, что друг детства никогда не любил ее слез. — Твой хваленый Призрак Оперы — человек, моя дорогая невеста, хотя в его случае это заявление походит на насмешку. Я ведь понимаю твои сомнения, не думай, что мне безразличны твои чувства! Только вот не видать нам покоя до самой смерти, если он будет жить. Ты ведь не глупая, крошка Лотти. Ответь мне, милая, разве я лгу?       Горло было сухим, точно она кричала без продыху не один час. Кристина закрутила головой почти отчаянно — никогда не вспомнит, в согласии или в отрицании. Теперь она видела лишь губы Рауля, размытые из-за мокрой соленой пелены. Однажды они целовали легко и невинно, теперь же — призывали убить. Убить тело Эрика, вежливо вручив его в руки жандармов. Погубить душу Ангела, снова сделавшись лживой Далилой. О, Эрик был совершенно прав, когда так назвал Кристину! Только знал ли он, что попытка увидеть обезображенное лицо, продиктованная девичьим любопытством, окажется самым безобидным из злодеяний его возлюбленной? Мог ли великий иллюзионист, гениальный архитектор, мастер, творец, дышащий музыкой, необыкновенный рассказчик и сочинитель предвидеть… подобное?       Кристина однажды убедилась: сердце Ангела музыки готово было вместить не только ее, но и весь мир. По нему с невиданной жестокостью прошлись чужие ноги и пнули в парижскую канализацию, будто зловонную грязь. Эрику пришлось довольствоваться подвалом, лелея множество нарисованных Кристининых лиц, с теплотой смотрящих на него со стен. Вокруг переставало существовать все, когда он начинал играть — каждый инструмент под его силой, лаской или напором издавал звуки невозможной красоты. Они ложились на сердце, присутствие которого Кристина вдруг почувствовала так ярко, что едва не сошла с ума. Оно в тревоге колотилось, ужаленное потоком сознания. Девушке захотелось сжать сердце в руках, чтобы то насовсем утихло, но заставить его замолчать не представлялось возможным. Изможденное, оно устало, но отчего-то продолжало трепыхаться.       — Кристина? — взволнованный голос Рауля наконец достиг ее ушей.       Даае быстро утерла слезы и улыбнулась какой-то болезненной улыбкой. Уголки посеревших губ подрагивали.       — Есть ли у меня выбор? — глухо пробормотала она. — Рауль, я не…       — Если ты выйдешь на сцену, этот монстр точно появится в зале, — де Шаньи поднялся, и Кристина бездумно последовала его примеру. — На тебе — все наши надежды на счастливое будущее, в твоих руках — мои молитвы и мечты. Я люблю тебя, крошка Лотти.       Чужие пальцы собственнически прошлись по темным кудрям. Кристина вздрогнула. Не последние его слова, как было бы правильно, качнулись в голове колоколами Собора Парижской Богоматери. Вместо них эхом пронеслось жестокое «монстр», сказанное виконтом осознанно, едко. Кажется, оторванная от реальности Кристина ответила согласием — неуместная радость, будто говорили они не об убийстве, а о тех шоколадных пирожных, встрепенулась на красивом лице Рауля. Красивом. Даже слишком.       Часть юной Даае кончилась. Часть — оболочка — осталась жива. Девушка, будто повинуясь неосторожному движению кукловода, дернулась от чужих рук, распахнувших объятие. Запнулась о собственное платье, услышав огорченный выдох. Развернулась спиной к другу детства, храброму мальчику с красным шарфом и широкой улыбкой — развернулась и неровной походкой направилась к выходу. Тяжелая дверь едва поддалась. Она согласилась! Почему? Кристина, которая даже того жучка из Перроса, опустившегося на ее башмачок, аккуратно переместила на веточку, согласилась стать палачом. И кого? Своего спасителя, которому несколько лет молилась вместо Господа, несправедливо забравшего ее отца. Палачом убийцы. Ангела. Призрака. Эрика?..       — Эрика… — шевельнула губами Кристина, вторя своим разрозненным мыслям.       Бархатистый голос, какими не обладают простые смертные, теперь доносился отовсюду и из ниоткуда. Она пустила бы это губительное звучание себе по венам, если бы те не были засорены липкой горечью.       «Будет петь, изводя, ни на мгновение не затихая…»       Девушка замерла, закрыв ладонями чуть торчащие ушки, как испуганный ребенок. Зажмурилась: слезы спрыгнули с ресниц и посеребрили щеки. Мелодия, прерванная раздосадованным рычанием Рауля, вновь всколыхнула сознание. Не затихает, не затихает, не затихает!.. Унося негнущиеся ноги дальше от захлопнувшейся с глухим ударом двери, взволнованная Кристина не в состоянии была заметить скользнувшую вдоль стены высокую тень.

***

      Кристина никогда не была железной, хотя и пыталась храбриться, становиться сильнее после смерти Густава Даае. Конечно, Ангел музыки гладил израненное девичье сердце, заботясь о нем больше, чем о своем — от злобы мира почерневшем, точно от гангрены. Но спокойно было лишь с ним: уши тогда грели сказки о ее почти забытой родине, о бесконечных дальних странах. Теперь же Кристина Даае чувствовала себя ржавой, идя по тесному коридору и бездумно нагибаясь, чтобы не встретиться лицом с чьими-то сохнущими панталонами. Два дня длились столько же, сколько обычно длятся две жизни. Девушку сломили ночные кошмары, битва с которыми была проиграна уже в первый вечер. Они приходили всегда, нагло занимая воспаленный мозг — можно было и не прикрывать веки. Предсмертные хрипы, так не похожие на чудесный голос, хруст ломающихся от тюремных пыток костей, кровь Эрика, заливающая ее глаза. Липкие руки с красивыми длинными пальцами, протянутые к ней, предателю и палачу, в отчаянной мольбе. Присохшая корка на шее. Вспышка. Грохот падения, от которого закладывает уши. Все потому, что она согласилась!       Кристина думала и о Рауле де Шаньи, прекрасном рыцаре, которому, по его словам, небезразличны ее чувства. Думала, пыталась уверить себя в справедливости кары, да только прошлое и настоящее во главе с Эриком все тянуло назад. Остановишься на мгновение, и они изогнут ледяные лапы, затащат обратно во тьму подземелий. Даае привыкла ни с кем не делиться самым личным, все пережевывать и переваривать самостоятельно. Прямо как учил незримый защитник, как никто знакомый с жестокостью мира. Неоспоримо: Эрик выдрессировал Кристину обрастать новой кожей, прямо поверх старой. У Мег Жири своя жизнь, наполненная переживаниями о репетициях и бесконечными сплетнями. Друг детства же, с которым можно было поделиться любым невинным секретом, переплавил свою крошку Лотти в пушечное ядро, словно за окнами бушевала Французская революция.       — … Да, да! Помнишь ли ты того старика, Буке? — раздался за углом тоненький голосок, и Кристина отшатнулась назад, как ошпаренная. — Вечные запугивания и байки. А затем смерть! И где — в Опере!       — Это не первый случай, Анна, — проблеяла вторая девушка. — Недавно у бабули Жизель я нашла газетную вырезку 1862 года. Многообещающая молодая прима-балерина Эмма Ливри репетировала «Немую из Портичи». Ее муслиновая пачка соприкоснулась с пламенем газовой лампы, которая освещала сцену. И Боже, Анна! Костюм загорелся мгновенно! Она прожила еще восемь месяцев в мучительной боли, с немыслимыми ожогами, и умерла всего в двадцать один год!       — Проклятое, проклятое место!.. — испугался первый голос.       Кристина ускорила летящий балетный шаг и свернула за угол, минуя коридор. Слёзы вновь проступили на покрасневших глазах. В душе же неожиданно всколыхнулась злоба. Могло ли произошедшее с Эммой Ливри быть делом рук Эрика? Или это действительно лишь случайность? Сколько лет Призраку оперы? И могла ли сама Кристина быть не первой девушкой, которая с удивительной наивностью приняла дар чревовещания за снисхождение небесных сил? Даае прекрасно помнила ощущение его скрытых перчатками рук на своих талии и животе, хотя и находилась в полудреме! То непереносимое томление, жаром скользнувшее от сердца к животу! Скольких он уже успел одурачить так же, как ее? Может, Рауль, несомненно добрый Рауль был прав, назвав Призрака монстром? «Ну конечно. Учитель и защитник», — мысленно выплюнула Кристина, изведенная переживаниями, натягивая на себя плащ и покидая здание Оперы.       Совершенно очевидно: учителя и защитники не играют на эмоциях и чувствах людей, а уж тем более не убивают. Они другие. Не поют настолько прекрасно. Не владеют всеми инструментами сразу. Не любят так, как любит Эрик… Никто на свете не умеет любить так, как любит Эрик. Кристина шмыгнула носом. Голова, рука и голос не слушались, когда девушка пыталась остановить извозчика. Челюсть ее мелко, препротивно дрожала.       — Куда путь держишь, милая Кристина? — улыбнулся старик Лоренцо, которого Даае знала с самого детства. В Перрос-Гиреке тот был самым гостеприимным и жизнерадостным человеком, пока не умерла его любимая златоволосая жена Сесиль. Теперь же в стеклянных голубых глазах, по-прежнему теплых, переливалась светлая печаль.       — К могиле моего отца, пожалуйста, — девушка вымученно вернула улыбку и неловко забралась в повозку.       Совсем скоро вместо домов вокруг заскользили вдоль и поперек изученные пейзажи. Кристина, всегда восприимчивая к природе, в этот раз уткнулась взглядом в спину Лоренцо и тихо, чтобы он не услышал, плакала. Погода испортилась, но вдовец не обращал внимания на окропляющий его дырявую шляпу дождь.       — Осталось несколько минут, — заботливо произнес Лоренцо, не оборачиваясь. — Не слишком холодно, моя прелесть?       — Не беспокойтесь, дедушка, — дрожащим голосом пролепетала Кристина.       Тишина, прерываемая периодическим посвистыванием старика и шумом легкого дождя, давила на Кристину. И все же вскоре их путь был завершен — Даае не поняла бы того, если бы повозка не дернулась. Девушка быстро проморгалась, радуясь, что слезы успели смешаться с каплями. Ей не хотелось тревожить добродушного Лоренцо, на век которого и так пришлось много горестей. Кристина поспешила надеть перчатки, успев перепутать левую с правой и так же стремительно исправить положение — на все ушло несколько секунд. За ней, будто испуганной, с любопытством наблюдал старик. Однако Лоренцо, несомненно обладавший некоторой проницательностью, но все же абсолютно необразованный человек, решил, что Кристину тревожат воспоминания об ушедшем отце. Задумчиво скрипнули местами почерневшие зубы. Он прекрасно знал, какого это — терять.       Жилистая сухая рука мягко легла поверх черной перчатки. Кристина встрепенулась, неосознанно дернув щекой. Встревоженная, она встретилась своими мокрыми шоколадными глазами с теплыми омутами. Глаза старика были похожи на удивительные северные озера из шведских сказок. Те становились светлее неба с приходом весны. От уголков глаз Лоренцо пробежали глубокие морщины, разбуженные улыбкой.       — Мадемуазель Даае, — начал он почти строго, как тогда, когда детские игры с Раулем превращались во что-то опасное. — Не думай, что старик совсем глуп. Деточка, я понимаю тебя. Понимаю, как это сложно. Как больно. Но ты сделала выбор, — Кристина вздрогнула, однако подслеповатый Лоренцо не заметил вспышку ужаса, на миг посетившую миловидное лицо. — Ты оказалась здесь. Важно не забывать. Помни все то хорошее, что он для тебя сделал. Вспомни моменты счастья и радости. Сколько раз он выручал тебя, сколько подарил знаний! Выслушивал и успокаивал, когда рядом никого не было. Подарил музыку! Он любил тебя, моя прелесть. Любил и продолжает любить — я верю… Нет. Я знаю.       Губы и брови Кристины задрожали. Под солнечным сплетением тоскливо заныло, и девушке стало невыносимо стыдно: слушая Лоренцо, думала она вовсе не о скрипаче Густаве Даае, а о том, кому совсем скоро станет палачом. Кристина немного помолчала, силясь прийти в себя, а потом взяла старую руку в свои ладошки и поцеловала ее с дочерней благодарностью.       — Сколько я должна вам, дедушка? — прошептала она.       — Ты должна будешь мне солнечную улыбку, деточка. Как оправишься, — коротко рассмеялся Лоренцо. — Ждать ли тебя?       — Здесь недалеко, а я и так вас побеспокоила, — почти искренне улыбнулась Даае. — Да и не знаю, сколько мне потребуется времени. Поезжайте, дедушка. Спасибо вам за все, дорогой.       Вновь соприкоснувшись влажными от слез губами с сухой рукой, Кристина быстро ступила на гальку. За спиной послышался топот копыт, бодрый возглас Лоренцо, и повозка отправилась назад. Даае глубоко вдохнула свежий воздух и тут же нахмурилась — у кладбища всегда был особенный запах, к которому едва ли способен привыкнуть человек. Утраты, пролитых за многие годы слез, тления. Поправив плащ, Кристина двинулась вперед. Темные ботиночки заскользили по тонкому слою снега, смешавшегося с дождем и дорожной грязью.       Звенящие от ветра легкие колокольчики и монументальные скульптуры ангелов окружили ее, точно дремучий лес — нерадивого путника. Кажется, Кристина что-то шептала в окаменелой тиши, но уши словно были заслонены кусками гранита — ни звука, лишь странное дрожащее завывание ветра. Что-то внутри кольнуло, когда показалось высокое серое надгробье с золотистой надписью «Даае». Едва завидев знакомую фамилию, Кристина рухнула на холодную плиту и сжалась в беззащитный комочек, полностью дав волю слезам. Ей вдруг так отчаянно захотелось прижаться к отцу! Совсем как в детстве — со всей открытостью обнять руками, ногами, душой. Залезть на колени — они были больными, но мужчина никогда не смел возразить — и залиться слезами не горечи, но облегчения. Кристина давилась собственными рыданиями, размазывая влагу по порозовевшему лицу и не думая о том, мог ли здесь быть кто-то еще. Девушке, отчаянно нуждавшейся в поддержке, мерещилось, будто холодные серафимы плакали вместе с ней, вдыхая аромат живой печали. На тонкий слой снега сломанным цветком упало ее отяжелевшее тело.       — Крошка Лотти думала обо всем и ни о чем, — тише ветра зашептала Даае, уткнувшись в согнутые руки. Детская песенка обернулась мольбой. — Ее отец пообещал прислать к ней Ангела музыки. Ее отец пообещал ей… Ее отец… пообещал ей…       Короткое молчание, отравленное прерывистым дыханием. Новый приступ захватил девушку, и Кристина чуть не захлебнулась своим горем. Столько слез Даае не позволяла себе никогда. Она оплакивала мать с постепенно размывающимся лицом, любимого отца, годы сиротства, бедного Лоренцо — такого доброго человека, беззаботную дружбу с Раулем. Оплакивала судьбу несчастного Эрика и собственное ужасное положение. Сердце металось, ошалело кидаясь из одной части тела в другую. Еще совсем немного, и Кристина бы не выдержала, умерла от пережитых эмоций.       Умерла бы.       Но тут запела скрипка.       Сначала девушка не поверила себе, оглушенной тоской. Но звук повторился. Нежный звук скрипки, словно волшебный, мгновенно высушил слезы Кристины. Поджав губы, Даае медленно подняла голову и уставилась перед собой, как зачарованная. Скрипка плакала вместе с ней, кричала от радости, с волнением справлялась о самочувствии девушки, окутывала любовью. Миг, и к ней присоединилась флейта, а затем тонкие чарующие отзвуки, будто кто-то легко ударял по стеклу. Сердце, готовившееся покинуть бренное тело, замерло в умиротворении. Воспитанная на сказках Кристина ощутила себя жительницей неведомой страны, почти явно увидела перед собой фею, что снилась ей тринадцать лет назад. Все вокруг озарилось летним зноем. На девушку, как снег, с неба сыпались букеты белых звезд. Больше не плакали серафимы. Солнце заиграло в волосах Кристины, а черное плотное платье обернулось блестящим белым.       Даае неторопливо поднялась на затекшие ноги — лишь они да слипшиеся от слез ресницы выдавали иллюзию. Секунда тишины, и к какофонии звуков присоединилась неизвестной природы трель.       — Тот, кто верит в Меня, если и умрет — оживет, — бархатисто запела скрипка, колышущаяся ворохом чувств. — А кто живет и верит в Меня, тот никогда не умрет…       Кристина даже в полудреме знала, кто пришел по ее изнеможенную душу. Знала, чей необыкновенный голос растворился в звучании небесного оркестра. Знала — и потому спокойно последовала за скрипкой, вновь смежив веки. Медленно протянула дрожащие ледяные руки и доверчиво скользнула в бездну черного плаща. Скрипка не замолкала, и теперь ей вторило неизвестное сильное биение. Даае оно показалось чем-то таинственным, глубоким и в то же время откровенным, еще более успокаивающим. То был старинный механизм, такой же древний, как священные храмы в Фивах с сотней дверей, как тронный зал Экбатаны, как зал оракула в Дельфах. То было сердце Эрика, знавшее Кристину лучше ее самой.       — Моя драгоценная девочка… — пропела скрипка, и темный мир вокруг сжался в одну маленькую точку.       «Безопасно», — шептало опьяневшее, как от гипноза, сознание. Следом — еще одна слепая мысль: «Я — его…»       Кристина вскинула руки, тут же ослабевшие, на широкие плечи. Лишаясь чувств, с судорожным выдохом прижалась к теплому телу. Даае облегченно всхлипнула, принявшись шептать нечто неведомое. Она проклинала и молила — Бог знает, что, Бог знает, о чем. Звуки скрипки, флейты, стекла и трели со степенной нежностью растворились в пространстве, убаюкивая.       Беспомощный палач утонул в объятиях своей будущей жертвы под заботливый шелест колыбельной. Кристина никогда не слышала ничего прекраснее.

***