II — Сонет 23.

***

Так я молчу, не зная, что сказать,

Не оттого, что сердце охладело.

Нет, на мои уста кладет печать

Моя любовь, которой нет предела.

Уильям Шекспир

***

      — Я совершила самый страшный грех, святой отец.       Опустившийся до шепота голос Даае походил на колючую простыню в келье. Кристина слышала, как в полной тишине тревожно постукивает ее сердце. Собственные слова же раздавались будто со стороны. Волосы мокрой слипшейся копной леденили плечи — словно кто-то издевательски облил всю ее слезами, закончившимися у самой Даае. Кристина полулежала на коленях, как самая отчаявшаяся грешница или Магдалина, тянущаяся ко стопам Иисуса. Она нуждалась в избавлении, но высвободить душу из лап кошмаров — дело теперь особенно сложное. Перед ней стоял мужчина в белых одеждах, и худая спина его, будто окаменевшая, не шевелилась вот уже несколько минут. Голова Даае закружилась от сжавшей ее тоски.       — Что же ты сделала, дитя?       Прозвеневший голос показался смутно знакомым. Неровный вдох, за ним — тревога сродни безумству. Кристина выпустила из приоткрытых пересохших губ воздух, подняв странно заискрившиеся глаза:       — Я убила, — прошептала она тихо-тихо свою самую страшную тайну, но шепот обернулся криком. Он отразился от фресок и ликов святых, пронесся под деревянными скамьями и затушил огонь свечей.       Шоколадные глаза забегали из стороны в сторону, затрепетали длинные ресницы. Святой отец молчал. Молчала и пораженная Кристина, сознание которой помутилось из-за саднящего предчувствия. Кожа девушки покрылась неприятными мурашками.       — Это не самый страшный грех, дитя мое, — наконец произнес мужчина.       — Что же может быть страшнее? — окончательно растерялась Кристина, не поднимаясь, однако, с колен.       — Второе твое злодеяние, — медленно проговорил священнослужитель, обернувшись. Даае ахнула, следом издав непонятный надорванный звук, и отпрянула назад, запутавшись в тяжелой материи. Над ней возвышался умерший отец. Густав прожигал дочь испытывающим взглядом. — Неужели ты забыла своего Ангела?       — Папа…       Непонимание пробудило еще больший страх. Отчаянно перебирая руками позади себя, Кристина принялась отползать все дальше и дальше от фигуры, овеянной холодом. Платье цеплялось за деревянные ножки скамей, а и без того тесный проход с каждым тугим мгновением становился уже. Даае до крови прикусила внутреннюю сторону щеки: на морщинистом лице родителя не было и капли нежности, неотъемлемой его части.       — Ты забыла своего Ангела, крошка Лотти.       Кристина в ужасе всхлипнула и завалилась назад — трясущиеся руки не выдержали веса тела. Густав Даае покачал головой и медленно направился вперед, не касаясь ногами пола. Нереальность происходящего оглушила звонкой пощечиной — рассекся уплотнившийся воздух. Кристина вскрикнула и перевернулась на живот, бездумно цепляясь ногтями за проступившие на полу бугры. Бугры? Морок зашелся ослепляющими красками, и те одурили остатки рассудка.       — Ты забыла его! — вскричали сзади сотни святых, соединившиеся голосами с голосом покойного скрипача.       Непослушные пальцы стерлись в кровь. Ледяные руки мертвеца почти обвились вокруг оголившихся голеней. Кошмар затягивал завопившую от страха Кристину назад, и последний полубезумный рывок лишь усугубил положение Даае. Чужие ногти ловко впились в кожу ног.       — Ты убила его! Взяла на себя непосильный грех, уверенная в последующем торжестве справедливости, — Густав резко отстранился, замерев. Даае в панике обернулась, всем телом вжавшись в бугры пола, когда отец оглядел ее сверху вниз. — Так что же, дорогая Кристина? Отпраздновала триумф добродетели?       — Папа, не надо! — Даае уже не замечала крови, не ощущала боли. Она лишь чувствовала, как задыхается, точно вокруг шеи кольцом сомкнулось Пенджабское лассо.       Кристина непроизвольно дернулась, когда лицо отца оказалось слишком близко. Из карих глаз, всегда теплых и добрых, лился праведный гнев. Глубокая морщина на лбу провалилась из-за резко поднявшихся пушистых бровей. Тонкие губы покойника подернулись оскалом.       — Крошка Лотти грезила наяву, — жутко забормотал он, отчего девушка в испуге зажмурилась. Откуда-то сбоку, как по велению постановщика, донеслись предсмертные хрипы. — Что же я люблю? Кукол, домовых или туфельки? А может, всякие загадки? Пикники на чердаке? Шоколадки?       «Что же я люблю? Что же я люблю? Что же я люблю?..»       Вмиг что-то неведомое случилось с Кристиной, вспышкой осознания прокатилось по пылающему разуму. В груди заболело так сильно, что захотелось с диким криком расковырять себе все, вытащить сердце. Ее накрыла страшная, поразительная любовь — та срослась с органом с такой отчаянной силой, что в голове вдруг яростно затрепетало осознание. Не отделить. Не избавиться, как не потушить высокое пламя в сухом лесу. Лишь вырвать с мясом — живое, губительное, чувство намертво въелось в самое нутро. В душе замельтешили черный плащ, глубокие глаза, из которых один — в прорези маски, и даже незначительные, казалось, золотые запонки. Кристина не знала прежде, что способна на такое. Не знала, что в ней, такой хрупкой, может хватить места для пожирающей страсти. Ошеломление задрожало на лице Даае, и она стремительно распахнула глаза.       — Что же ты молчишь, доченька? — улыбнулся Густав, и его пугающее лицо разгладилось, озарившись. Злость сменилась неожиданным довольством. Скрипач, мгновенно переменившийся в настроении, протянул руку, и Кристина медленно вложила в неё свою влажную ладонь, испачканную кровью и потом. Девушка поднялась. — Нет… Лотти совсем не спит. Она ждет. Ей всю ночь напролет…       — Ангел музыки песни поет, — прохрипела Даае, делая шаг назад. Рука выскользнула из слабой хватки. — Ангел музыки…       Сердце едва не задохнулось. Шаг. За ним ещё один — шире, устойчивее. Предсмертные хрипы сменились нежной колыбельной. Короткое «Эрик» вспыхнуло в сознании, придало сил, и Кристина стремительно развернулась спиной к отцу. Подняла юбку и побежала, слыша лишь колыбельную, глухое дыхание и стук своих каблуков. Впереди — открытая дверь, а за дверью — манящая белоснежная пустота, живительная, нужная. С именем Ангела на устах сон — а теперь она поняла, что то был лишь он — чище, беззаботнее. Кристина сделалась грешницей, но имя Эрика свято и всесильно: то убаюкивает с невиданной лаской, то громко гремит, пробуждая.       

***

      Кристина подскочила с глубоким вдохом — неудавшаяся утопленница, дорвавшаяся до воздуха. Неторопливо прикрыв и вновь открыв веки, Даае с тревогой осмотрелась. Комната в стиле Луи Филиппа уже успела отпечататься в ее голове. Кристина медленно разжала шелковое бордовое покрывало и свесила босые ноги с отлитой бронзовым лебедем кровати. Разгоряченные стопы встретились с мягкостью бежевой шкуры. Даае в задумчивости нахмурилась: на девушке было одно лишь нижнее платье, благо, не сильно просвечивающее, и соответствующее белье. На столе рядом с кроватью же вместо намокшей траурной ткани лежало светлое персиковое платье с отделкой из кружева и мелких красных цветков. Возле одежды покоились душистое мыло и изящный гребень, а также простые туфли на очень низком каблучке — хозяин подземелья знал, что Кристина упрямо не принимала вычурной обуви. Девушка вздохнула и осторожно сгребла все в охапку, направляясь в собственную ванную, всегда отполированную до скрипа и блеска.       Поклонник определенных удобств, на горячую воду Эрик никогда не скупился. Для ученицы и вовсе не жалел ровным счетом ничего. Кристина с изощренным удовольствием стирала с себя запах смерти и грусти, запутываясь пальцами в каштановых кудрях. Она помнила сон до единой детали, и тонкий католический крест, сделанный когда-то отцом, жег ей впадинку между аккуратными грудями. Помнила, но отчего-то старательно закрывалась от любых связанных с ним раздумий, смывая мысли вместе с грязью. Кристина не знала, что произошло тогда на кладбище. Почему у могилы отца оказался Эрик, где именно он стоял и каким образом сама Даае, ничего не видя и лишь внимая растворившейся вокруг музыке, шагнула точно в объятия Призрака. Кристина, запомнившая сон до мельчайшей подробности, совершенно не могла зацепиться за то, о чем думала до него. Когда в момент сакрального единения сжимала тело Эрика ледяными руками.       — Мне было спокойно, — зашептала она сама себе. Даае делала так лишь тогда, когда чувствовала особенную уязвимость. — Я услышала пение и мгновенно утешилась. Шагнула в бездну по доброй воле и ластилась к Ангелу, как верный пес к заботливому хозяину. Прижималась к человеку, которого должна… должна…       Рауль надеялся на нее, как крестьяне надеются на дождь во время продолжительной засухи. Память услужливо подтолкнула к Кристине его слова: все их будущее — в ее руках. Только вот неужели можно вкладывать счастье в ладони будущей убийцы, которые совсем скоро окрасятся алым? Даае задумчиво отложила мыло и рухнула в наполнившуюся пеной ванну, утонув в ней до носа. Девушка начала разглядывать пальцы на ногах, которые с едва слышимым хрустом сжимала и разжимала над водой. Она спокойно намывалась в роскошной подземной комнате, пока где-то совсем близко бродил Эрик, а над их головами в здании Оперы изводил себя Рауль. Де Шаньи наверняка успел потерять невесту и разволноваться. Сколько же Кристина пролежала в кровати?       Она пообещала виконту, однако отвращение к принятому в бреду решению сорняками прорастало в душе. Даае, пресытившись скитаниями, голодом, издевательствами со стороны людей — и взрослые, и дети порой считали особенно нужным бросить им с отцом вслед что-то едкое и чересчур обидное — хотела лишь свободы и покоя. Чтобы прекратились все эти бесконечные муки совести и переживания, без следа высохли слезы безысходности. Быть может, дело вовсе не в Эрике, стоящем, по мнению Рауля, на пути к их счастью? Могла ли во всем происходящем быть виновата только сама Кристина? Будущей виконтессе удивительным образом удавалось постоянно притягивать к себе невзгоды и горести. Так что, если…       Даае инстинктивно оглядела ванную комнату на наличие чего-то острого и обнаружила на резной полке чуть блестящие в свете газовой лампы ножницы. И тут же вздрогнула, стыдливо отведя загоревшийся взгляд. Глаза сами уперлись в крест, колеблющийся в воде над в волнении вздымающейся грудью. Нельзя. Грешно.       «А убийство другого — нет?» — с ехидством поинтересовался внутренний голос. Кристина подскочила, едва не поскользнувшись, и принялась спешно вытирать тело и пытаться высушить волосы. Предательский взгляд все возвращался и возвращался к металлическому предмету, и Даае замерла, оправив персиковую юбку. Семь секунд — вечность. Кристина сделала быстрый шаг в сторону полки и схватила ножницы, вложив их во внутренний карман, прячущийся в складке одеяния. Она помнила себя напуганной, беззащитной. О, никогда в жизни девушка не плакала так много, как в день злополучного разговора! Но теперь придет свобода, настанет конец изводящей песне.       Кристина всегда была кому-то должна. То царству музыки, то мадам Жири, то порочной Карлотте, то другу детства, то…       Даае резким движением поправила волосы: она не будет виконтессой, но и пленницей кошмаров тоже — довольно. Отправится в Перрос-Гирек, позвав с собой Лоренцо. Будет ухаживать за бедным дедушкой до его смерти и никогда не выйдет замуж. Самостоятельно обучится игре на скрипке, чтобы чтить память об отце до встречи с ним. Страх сжал внутренности в железных тисках, толкнув к принятию полного одиночества — жизнь вдали от Оперы на миг показалась сказочной, желанной.       Пусть святой отец с пугающей складкой на лбу сыграет по ее уставшей душе заупокойную мессу.       Взглянув на свое бледное лицо в маленькое настенное зеркало, единственное в подземелье, Кристина решительно кивнула и покинула сначала ванную, а затем и спальню, тихо закрыв за собой дверь. Подземелье встретило ее тишиной, которая в последнее время стала самым настырным спутником девушки. Кристина неосознанно прикоснулась к чуть потяжелевшей складке и тут же одернула руку. Сейчас требовался весь ее скудный актерский талант, желательно — увеличенный втрое.       Даае аккуратно прошла вглубь помещения по каменному полу, скользя изучающим взглядом по множеству свечей — маленькие и гигантские, они едва ли могли избавить подземелье от клубящейся темноты. Вот неожиданно дешевая красная ткань на стене, что-то скрывающая. Вот разбросанные в спешке нотные листы. Вековой полумрак окутал Кристину, так любившую солнечный свет. Теребя цветок на платье, девушка осмотрела и озеро с мутно-туманной гладью, и лодку, зависшую над водой, точно привидение. Даае попыталась воспроизвести в памяти аквамариновые глаза виконта, счастливые, беззаботные, но до боли знакомая прохлада, исходящая от каменных стен, остудила разум.       Голова Кристины неожиданно опустела, отдавшись короткому спокойствию — даже пальцы перестали мучать декор платья. Даае склонилась над озером с легкой улыбкой на лице. В отражении на нее с любопытством глядела прекрасная девушка с чуть влажными каштановыми кудрями и осиной талией, выгодно очерченной корсетом. Всё: тонкие ключицы, точно созданные рукой скульптора, изящный нос, чувственные губы — истинное великолепие, частые гости романтических портретов. Ткань платья переливалась и мерцала в загадочном свете свечей, и Кристина видела уже не себя — Афродиту, окутанную морской пеной.       — Невероятно… — выдохнула девушка, зачарованная собственным отражением. Гладь озера льстила ей, словно была очередной иллюзией великого фокусника. Благодаря наряду красота Кристины заиграла фейерверками, что пускали на Елисейских полях.       — Теперь вы можете лицезреть то, о чем Эрик твердил долгие годы, — раздалось у самого уха, и невольная гостья подземелий подпрыгнула на месте, чудом не угодив в воду.       Краска отхлынула от лица, но в следующую секунду сделала щеки пунцовыми. Кристина быстро обернулась — тень же медленно двинулась вдоль стены относительно далеко от Даае и скользнула в другое помещение. Нос шелком огладил дорогой терпкий парфюм, какого не найти в лавках рядом с Оперой. Он напомнил Кристине рассказы незримого наставника о далеких странах, где девушке не доводилось бывать.       — Ангел? — буквально пискнула Даае, вновь, как дитя, пораженная чревовещанием. Забыв о цели, об актерской игре. Даже о ножницах в складке прекрасного платья!       — Не голодны ли вы, моя испуганная любовь?       Любовь — слово всесильное, временами способное стать опасным. Певица вздрогнула, сбрасывая с себя флер мечтаний. Чарующий голос тихим эхом растворился во тьме, и Кристина вдруг осознала, насколько успела напрячься. Неумолимо приближалось страшное, неведомое. Даае ощутила себя Иудой в Гефсиманском саду, слишком отчетливо, отчего сердце зашлось в безумном ригодоне. Кристина молча шагнула в сторону кухни, где зажглись свечи, но наступила ногой на старую раскрытую книгу и замерла, обратив на ту внимание лишь сейчас. Пожелтевшие листы отделились от ветхого переплета. Дрожащие руки подняли книгу, и Даае непроизвольно охнула, разобрав выведенные чернилами строки:       — О ты, чье зло мне кажется добром, — прошелестела девушка, переведя в пустоту мгновенно размывшийся взгляд. С волнением поняв, что слезы все же не кончились. — Убей меня, но мне не будь врагом…       Кристина выронила рукописный сборник сонетов и затравленно посмотрела на рассредоточившиеся по полу листы. Нечто надорвалось в ее душе — так рвется цепь, поддерживающая противовес. В памяти вихрем пронеслись чужие слова, брошенные вразнобой, оборванные, но невольно вызубренные наизусть: «Полюби меня, и ты увидишь! Если ты полюбишь меня, я стану послушным, как ягненок, и ты сделаешь со мной все, что захочешь!» Эрик всегда читал Кристину, как открытую книгу — такую же потрепанную временем с оросившими его испытаниями, как развалившееся собрание шекспировских сочинений. Мог ли подозревать в отнюдь не невинных мыслях и сейчас? Даае зажмурилась и рваным жестом утерла слезы, а вместе с ними и иллюзию собственной невероятной красоты. Не может быть красивым то божье создание, подумала Кристина, которое считает минуты до убийства.       Даае сделала несколько шагов, направившись не к кухне, но к сцене. Ей предстояло исполнить свою последнюю роль. Спокойная жизнь во грехе должна существовать, иначе на долю сироты не выпал бы такой груз. Крайняя мысль утешила: она не забудет своего Ангела, не совершит самое страшное злодеяние — то, что чудовищнее убийства.       Кристина, внутренне содрогаясь, вошла в освещенную кухню. Распрямилась с напускной смелостью — но скользкий миг, и над ее головой раздался грозный голос, совсем недавно умолявший о любви:       — Эрик убивал, драгоценная Кристина! — громыхнуло над девушкой, и она отпрянула к стене. Та прожгла лопатки холодом через одежду. — Догадывалась ли ты, что пальцы мои измазаны кровью? О, поверь, с тех времен, когда я оказался в цирке уродов, они оборвали жизнь не только нерадивому Жозефу Буке!       Кристина заледенела и замерла каменным изваянием, продолжением стены и пола. Большие глаза подернулись поволокой страха, когда до локтя дотронулись не скрытые перчатками пальцы Призрака. Касание — горячий воск, капнувший со свечи. Ангел музыки бесцеремонно повел спутницу к накрытому столу, который ломился от фруктов, шоколада и вин. Не шевеля половиной тела, застывшая Кристина последовала за учителем, вдруг решившим сделать их общение крайне неформальным.       — Думаешь, Эрик не знает, как выглядят глаза тех, кто увлеченно думает о чужой смерти? Когда-то здесь было много зеркал, мой коварный ангел с косой, — Даае в панике дернула головой к едкому голосу и столкнулась с серо-зелеными огнями. Призрак глядел хитро. Насмехаясь над ней, как над ребенком, который задумал шалость. — Что же ты сжалась, обворожительная Кристина? Мы ведь не на прослушивании и даже не на уроке музыки. Располагайся.       Вся решительность разбилась и повалилась осколками к ногам Эрика. Стало жарко до неприятной рези из-за все ускоряющегося пульса — тот рвал жилы. Кристине вдруг отчаянно захотелось испариться, поняв, что происходящее — лишь новый ночной кошмар. Даае на несколько секунд ушла в себя, давясь мыслями, заполонившими разум, как крысы заполоняют катакомбы. Однако не прошло и минуты, когда к ее ушам притронулась упоительная тоска:       — Не страшись, в этом нет нужды, — произнес потеплевший голос. — Эрик знает, каково это, моя маленькая северная лгунья. Когда душа навыворот.       Кристина всхлипнула и дернулась от Призрака, неожиданно оказавшегося чересчур близко. Дернулась, и ножницы выпали из вывернувшегося, как душа, кармана, прозвенев по полу. Резкий металлический отзвук зазвучал приговором. Даае отшатнулась с беспомощным вскриком и налетела на стол, побеспокоив хрупкие бокалы. Она не смогла. Лапы прошлого и настоящего все же настигли, исказив будущее. Шоколадные глаза помешано прошлись по высокой фигуре напротив. Снова то чувство, оглушившее во сне, всколыхнуло все внутри: схватило за сердце да за легкие, перекрыв дыхание.       В повисшей тишине раздавался лишь тихий тонкий плач. Эрик молча глядел на ножницы, будто видел предмет впервые, а потом спокойно поднял их и дразняще протянул Кристине. Направив острие на себя. Вторая рука мужчины по-хозяйски обвилась вокруг девичьей талии и вынудила Даае принять блестящий металл. Кристина отчего-то не отстранилась. Только поджала губы, подняв на суд серо-зеленым глазам раскрасневшееся от слез лицо. Изнутри разрывало тянуще, мучительно.       — Ты снова плачешь, но теперь боишься вовсе не меня, а саму себя, — диагностировал Ангел музыки. — Вот он я, стою перед тобой во всей красе, — Эрик усмехнулся заведомо неудавшейся шутке и сорвал маску вместе с париком, открыв обезображенное лицо. Кристина тут же впилась потрясенным взглядом в каждый рубец, шрам и ожог, стремясь найти хоть один повод для ужаса или ненависти. Не было. Никогда не было и не должно было быть. — Эрик вернул ножницы. Не испытывай мое терпение тревогой в своих очаровательных глазах. Осуществи то, что желала.       — Что?.. — задохнулась Кристина, почувствовав, как Эрик настойчивее сжимает ее руку у основания ножниц.       — Убей меня, — безжалостно отчеканил Призрак.       Сознание раскололось.       Кристина была не права, когда позволяла несправедливым мыслям брать верх, пользуясь ее страхом.       В случайный беспощадный момент Даае поняла, что, если бы убила Эрика, умерла бы следом. Он не только подарил ей голос, но и даровал прежнюю себя — ту Кристину, которая была способна искренне смеяться, позволять себе мечтать, с легкостью воспринимать колкости и подлое поведение обитателей Оперы. Эрика не стало бы в один день, а она умирала бы месяц за месяцем, оставаясь живой.       Даае заплакала перед ним со всей искренней беспомощностью, не боясь быть слабой — Ангел музыки единственный, кто поймет. Кто примет такой, какая есть — с красными от слез щеками, спутавшимися волосами и дрожащим подбородком, не скривив при этом рта. Виконт никогда бы не заметил, но у Кристины ямочка на правой щеке, появляющаяся, когда та задумчиво поджимает губы, и россыпь родинок у плеча. Та напоминает созвездие.       И все же Даае была прекрасна, хотя со злостью запретила себе это признавать. Прекрасна настолько, что чувства, ею вызванные, не уместились бы ни в одном эпитете Эрика. Его любовь, неумело, без остатка отдаваемая, всегда разъедала грани, просачиваясь в бесконечность — так было и с красотой Кристины.       — Как больно, — выдавила из пересохшего горла Даае, продолжая держать ножницы. Прозвучало весьма эгоистично, отчего сразу осознавшая это Кристина устало прикрыла веки.       — В жизни всегда было много боли, — Призрак едва различимо улыбнулся, мягко погладив ее бок. Горькая обездоленность прозвучала в его голосе — самом красивом голосе в мире и на небесах, несмотря на пугающую внешность. — Никогда парижанином не станет тот, кто не научится скрывать скорбь под маской радости, моя дорогая девочка.       — Эрик, я ведь тебя не стою, — прошептала Даае, освещая его изуродованное лицо блеском своих глаз. — Никто тебя не стоит.       — Эрик не святой. У всего святого в мире, где со мной никогда не было Бога, твое имя.       Кристина с несдержанным всхлипом выронила ножницы и упала перед учителем на колени, не думая ни о каких приличиях. Громкое рыдание поразило и саму девушку, и ее Ангела. Даае обхватила ноги мужчины и склонилась лицом к коленям Эрика, выдыхая что-то бессвязное. Руки бесцельно заскользили по его телу, сминая одежду. Кристина беспрестанно плакала и перебирала чувства на грани безумства: почему она, такая обыкновенная и сломленная, стала алавастровым сосудом для его любви? Сосудом, в конце концов разбившимся у ног Призрака Оперы. Застывший Эрик не успел вымолвить и слова, когда Кристина подскочила и впилась в его губы поцелуем Иуды — не предательским, но кающимся во всех греховных мыслях.       Рауль называл ее учителя монстром, сплетники же рассуждали о нечеловеческой внешности своего главного страха, отбрасывая мысли о той личности, что скрывалась за оболочкой. Нечеловеческой! Глупость, глупость, глупость! Кристина пила бы эти не тронутые лаской губы, слизывая с них любовь и соленую горечь их смешавшихся слез.       Не разрывая поцелуя, Эрик трясущимися пальцами прошелся по ее влажным щекам, не веря и веря одновременно. Подрагивающие веки прикрылись, и Призрак обхватил Кристину, бережно поднимая на руки. Даае сомкнула любовное объятие на его шее, покрывая смазанными неумелыми поцелуями каждую неровность кожи. Донельзя открытая, ее распахнутая душа стала единственным окном в подземелье. Их личная ночь неведомой силой обрушилась на дневную пелену, горячила сердца ласковым жаром.       Опущенная на постель Кристина задыхалась уже не от тоски — желание пьянило вместо тех вин, забытых на столе. Под верхней одеждой Эрика скрывались алебастровые плечи, и целовала Даае их долго, не уставая гладить, отдавать всю себя безвозмездно. Все слова, когда-либо сказанные де Шаньи, все его надежды, безжалостно на нее возложенные, казались мелочью за границей мира. Все жестокое, неверное, отзвучавшее вне незримого присутствия Ангела — пустозвонство. Все без него — пустозвонство.       Даае обдало уверенностью: если бы она предала Призрака, то вне сомнений поступила бы так же с царством музыки. Дело жизни отхватывало себе весомую часть души, но каждым звуком, каждой нотой награждало сполна. Распятая на бордовом шелке Кристина осознала, что не справилась бы с той силой, что несет искусство, в одиночестве. Ангел же, лишенный человеческой заботы и доброты, в какой-то момент сам обернулся музыкой — молящей, ласкающей, рыдающей, освещающей. Оттого и находил в ней приют, спрятанный от всего остального мира. Даае трогательно выдохнула, прикоснувшись к обнажившейся сильной спине. Красота Призрака была в его гении, который не смог бы превзойти ни один смертный, будь то лавочник, талантливый дирижер или сам Бах.       Ладони Эрика с удивительной нежностью двигались по хрупкому телу, аккуратно избавляя от оков персикового платья — так не смог бы прикоснуться никто, кроме него. Красиво-уродливое лицо уткнулось в впадинку ключиц, изучая и в то же время бледнея от волнения, пока Кристина шептала повторяющееся «прости» и доверчиво водила пальцами по чуть редким волосам. Мягкий поцелуй в живот, заставивший сжаться, попытаться закрыться — и его губы были уже везде, забирая чувства, но отдавая втрое больше, как то происходило с искусством. Мир завертелся, тронутый ненасытным влечением. Правильное и неправильное, установленное по чьей-то выдумке, смешалось, вылившись в истину. Лишь одно действие Призрака отдало тянущей болью, но за ней, непривычной, взволновавшей Даае, последовал главный поцелуй. Не в губы — в сердце, плачущее от нахлынувшего счастья и трепещущее за грудной клеткой. Поцелуй туда, где было необходимее всего.       Кристина растворилась в блаженстве. Ей больше не было страшно.

***