1912 — Бесконечность

Декабрь 1940 года.      

      «Я отправляю это письмо с глубокой верой в то, что смогу остановить Адольфа от ошибки, которая будет стоить жизни не только нам, но и миллионам фольксгеноссе, а, быть может, поставит под удар и весь Рейх. Знаю, что он меня никогда не простит — моё действие может быть воспринято как предательство, как удар в спину. Но клянусь перед Богом, что поступаю подобным образом исключительно из любви к мужу и нашей Родине. Я не думаю о враге, мне уже давно чуждо чувство жалости. Я хочу защитить Адольфа любой ценой.       Прости меня, мой герой. Если ты найдёшь этот дневник, а меня уже не будет в живых, знай, я люблю тебя всем сердцем. Бесконечно люблю. Потому я рискну. Ради нас всех.»       Я закрываю тетрадь и убираю в сейф. Доступ к нему есть только у меня. Чем бы ни обернулось задуманное, попытаюсь. Предчувствие катастрофы слишком велико, я не могу его игнорировать. Я видела сон, в котором всему пришёл конец.       Вызываю к себе Александру и передаю ей конверт без адреса и печатей. Но оно достигнет получателя по своим каналам. Отследить или перехватить его будет невозможно, об этом я позаботилась заранее. Я доверяю Александре. И она осознаёт, что в скором времени ожидает нас, если Адольф совершит задуманное. Этого допустить нельзя. Даже если сейчас с врагом у Рейха подобие приятельских отношений. Дружбы в политике не существует.       Фрау Вольф кивает, принимая конверт из моей дрожащей руки.       И это только начало.

***

Москва.

      В кабинете Сталина тихо. Время уже позднее. За окном, в плотной московской темноте, едва угадывались контуры Кремлёвской стены, занесённые мягким снегом. На массивном столе, под зелёным абажуром лампы, лежал ворох документов, помеченных красным карандашом. Трубка, источающая слабый аромат табака, покоилась в резной пепельнице.       Иосиф Виссарионович сидел неподвижно, устремив взгляд в одну точку. Казалось, он не замечал ни тишины, ни усталости, ни тяжести прожитых лет. В голове, как на киноплёнке, мелькали образы: революция, гражданская война, коллективизация, индустриализация… Победы и поражения, триумфы и трагедии — всё сплелось в единый клубок, который он пытался распутать, чтобы понять, куда же двигаться дальше.       Вдруг покой нарушил троекратный стук в дверь. Сталин вздрогнул, как если бы пробудился от глубокого сна.       — Войдите, — глухо произнёс он.       На пороге появился Александр Поскребышев — его ближайший помощник.       — Товарищ Сталин!       — Что у вас?       — Вы должны это увидеть!       Товарищ Поскребышев протянул ему тонкий, белоснежный конверт без опознавательных знаков. Сталин посмотрел на Александра Николаевича с толикой сомнения, а потом принял послание. Выражение его лица постепенно менялось: сначала удивление, затем недоверие и, наконец, гнев.

      «Der Plan ist genehmigt. Adolf Hitler wird zu Ihnen kommen. Bereiten Sie sich vor.

Erste Frau des Großen Deutschen Reiches.

План утверждён. Адольф Гитлер придёт и к вам. Готовьтесь.

      Первая фрау Великого Германского Рейха.»

      — Что это значит? — прорычал он, отрывая совсем недобрый взгляд от письма.       Поскребышев молчал, потупив взор.       — Я спрашиваю, что это значит?! — голос Сталина стал донельзя угрожающим.       — Товарищ Сталин, это данные, полученные от супруги Адольфа Гитлера. И сведения от товарища Скорнякова... всё указывает на то, что фюрер в недалёком будущем планирует нападение на Советский Союз.       Сталин вскочил с кресла.       — Гитлер не настолько безумен, чтобы пойти на нас с войной. Мы заключили Пакт о ненападении.       — Но, товарищ Сталин, информация очень убедительна. На границе увеличивается интенсивность разведывательных полётов. К тому же, письмо не является подделкой, мы это досконально проверили прежде, чем передать вам. Но для чего она решила предупредить нас?       — Довольно! Я не желаю больше этого слушать. Это английская провокация, чтобы поссорить нас с Германией. Вы хотите войны?       — Никак нет, товарищ Сталин! Но мы должны быть готовы.       — Мы всегда готовы! Но не к войне с Германией. А к дальнейшему укреплению нашей социалистической Родины. Убирайтесь! И чтобы я больше не слышал подобной чуши!       Поскребышев, бледный как полотно, вытянулся в струнку и, пятясь, вышел из кабинета. Сталин остался один. Он медленно подошёл к окну и долго смотрел на ночную столицу, пытаясь усмирить свой гнев. В голове его боролись сомнения. Вдруг товарищ Поскребышев прав? И Гитлер действительно задумал недоброе? Данные разведки говорят о том, что к подобному и ведёт сложившаяся ситуация. Ведь Пакт... мог стать прикрытием. Но отбросить мысль о предательстве союзника было нелегко. Многое поставлено на карту, излишне велика вера в непогрешимость собственного чутья.       Взгляд Сталина упал на раскрытый конверт, лежащий на столе. Тонкая бумага, безупречный почерк на немецком и русском языках. И подпись: «Первая фрау Великого Германского Рейха». Зачем жене Гитлера предупреждать нас? Чего она хочет этим добиться? Спасти мир? Предотвратить бессмысленное кровопролитие? Или это часть хитроумного плана, очередная немецкая военная игра?       Сталин вновь взял письмо в руки, внимательно изучая каждую букву, каждую строчку. Он пытался разгадать скрытый смысл, найти подвох. Но послание было простым и лаконичным. Как приговор.       В голове Сталина промелькнула мысль: а что, если супруга Гитлера просто хочет насолить ему? Возможно, что между ними разлад, и она решила таким образом отомстить. Но что–то не сходится. Конечно, не воочию, но он знал эту женщину, впрочем, как и жён многих европейских политиков. Кажется, её зовут Аннабелль. И она с немецким вождём с давних времён.       Или же это ловушка, и она пытается таким образом защитить своего мужа и страну? Намекнуть нам, мол, действуйте, повлияйте хоть на что–нибудь, примите меры. Женщины в политике — слабое звено, но что если фрау Гитлер совсем другая?       Он вернулся к своему столу, взял трубку, набил её табаком и, прикурив, затянулся. Горький дым заполнил комнату, окутывая размышления. Среди бумаг и документов отыскал карту Советского Союза в увеличенном масштабе. Сталин долго изучал западные границы, прикидывая направления удара, анализируя возможное расположение войск. Сердце его сжималось от необъяснимой тревоги.       Спустя час в кабинет вошли нарком обороны СССР — товарищ Тимошенко и руководитель внешней разведки — товарищ Фитин. Потревоженные среди ночи, вид их был слегка помятым, но взгляды горели готовностью к новой информации, ведь без особой нужды Иосиф Виссарионович в такое время их не вызывал.       — Товарищи, — начал Сталин, не здороваясь, — мне была передана информация о возможном нападении Германии на Советский Союз.       Фитин и Тимошенко переглянулись, не скрывая удивления. Они знали, что Сталин не терпит паникёров и не верит в возможность войны с Рейхом, хотя разведданные и недавние переговоры демонстрировали совершенно обратное.       — Товарищ Сталин, — осторожно начал Тимошенко, — мы располагаем данными о скорой концентрации немецких войск близ границы. Но считаем, что это, скорее, демонстрация силы, нежели подготовка к вторжению.       — Могу сообщить вам, что получил предупреждение от очень осведомлённого источника, — Сталин замолчал, раскуривая трубку. — От супруги самого Гитлера.       В кабинете повисла тишина. Тимошенко был ошеломлён, Фитин же незаметно ухмыльнулся, мол, я ведь предупреждал.       Сталин кратко пересказал содержание разговора с Поскребышевым и показал письмо, полученное от первой фрау Рейха. Фитин внимательно прочитал его, нахмурился и передал Тимошенко.       — Послание, безусловно, любопытное. Но я бы не стал ему слепо доверять. Возможно, это дезинформация.       — Быть может, — согласился Сталин, барабаня пальцами по столу. — Но я не могу оставить без ответа такой сигнал. Мы должны проверить информацию, но сделать это крайне осторожно, чтобы не спровоцировать немцев.       Фитин кивнул.       — Я свяжусь с нашими резидентами в Берлине и Мюнхене. Попрошу их деликатно выяснить, насколько вероятна утечка данных из окружения Гитлера. Необходимо усилить нашу разведывательную деятельность в Германии и получить независимое подтверждение или опровержение слов, содержащихся в письме.       — Хорошо. Товарищ Тимошенко, вам я приказываю разработать план экстренных мероприятий на случай внезапного нападения. Усилить пограничные войска, но без явной демонстрации. Подготовить резервы и не привлекать лишнего внимания. Отчитаетесь в самые кратчайшие сроки.       — Так точно, товарищ Сталин. Будет сделано.       — И ещё одно, — Сталин тяжело вздохнул. — Никому ни слова об этом письме. Соберите мне самое полное досье на фрау Гитлер.       Фитин и Тимошенко обменялись взглядами. Оба понимали, что товарищ Сталин, несмотря на полученную информацию, всё ещё не готов поверить в реальность угрозы. Он не желал провокаций, боялся нарушить хрупкое равновесие, потерять лицо. Но тем не менее, зерно сомнения посеяно.       — Ступайте, товарищи, — устало попросил Сталин. — И помните: осторожность и бдительность — наши главные союзники. Действуйте немедля, но скрытно. У нас нет права на ошибку.       Министры молча покинули кабинет, погружённые в собственные мысли. Фитин был рад, что его опасения, наконец, услышаны. Тимошенко же чувствовал приближающуюся опасность. Интуиция подсказывала ему, что надвигается буря, и времени на подготовку оставалось катастрофически мало.

***

      На пороге 1941 года мы провожали добрыми словами старое и шли с открытыми сердцами к новому, неизвестному.       После полуночи, когда звон бокалов стих, а все, чуть уставшие, но всё равно радостные — заняли свои места за столом, я решила отлучиться. Голова слегка кружилась, хотелось тишины. Встречали мы Новый год в большом зале рейхсканцелярии, потому людей собралось предостаточно. Я успокоила мужа, заверив, что со мной всё в порядке, и проследовала в свой бывший кабинет, что сейчас принадлежал секретарю Геббельса. Оглянулась напоследок, убедившись, что за мною никто не пошёл.       Я не стала зажигать свет. Не спеша приблизилась к окну, приоткрыла. Морозный воздух обжёг лицо. Я наблюдала за тем, как маленькие снежинки укрывают любимый город. Луна, выглянувшая из–за туч, своим ликом осветила площадь перед рейхсканцелярией. Внизу, словно муравьи, копошились редкие прохожие. Интересно, чувствуют ли они то же, что и я? Видят ли надвигающуюся беду?       Я не испытывала вины за то письмо. О нём никто не знал. Пока что. События и решения мужа проносились мимо меня с большой скоростью, будто время нарочно прибавило свой ход.       Воспоминания погрузили меня в 1939 год. После аннексии Судетской области — в обществе уже витал дух победы. Все вокруг, точно опьянённые успехом, не видели или не хотели видеть грядущей опасности. Я же чувствовала её кожей. Мне казалось, что воздух вокруг стал гуще, намного тяжелее.       Тогда, в марте тридцать девятого, я впервые серьёзно заговорила с Адольфом о его планах. До того полностью он меня в них не посвящал. Уйдя с поста заместителя пропаганды под давлением мужа, я почти перестала вмешиваться в его дела. Но он, как и всегда, был полон энтузиазма и уверенности в своей правоте. Его слова звучали как молитва, как заклинание, призванное развеять мои сомнения. Он говорил о своей миссии, о судьбе, и о том, что ему предначертано вести нашу страну к величию. Рассказывал о необходимости расширения жизненного пространства для германского народа и восстановления исторической справедливости. Я слушала его и чувствовала, как внутри меня нарастает страх за наши жизни. Или, если быть точнее, за его жизнь, когда амбиции не совпадут с реальностью. Мы уже пережили одну войну, а вот вторую... Однако не скрою — я желала того же — бесконечного процветания Родины. И если для этого требовались военные действия, то я не могла не поддержать Адольфа. Мне, не отличавшейся любовью к кому бы то ни было, кроме собственного народа, откровенно всё равно, какие жертвы ждут врага. Но если Адольф положит на алтарь победы собственную жизнь — я точно пропаду. И минуты без него не смогу.       В последние дни августа в Берлине царила атмосфера напряжённого ожидания, а затем был подписан Пакт о ненападении с Союзом. Предыстория этого договора была долгой и не совсем мне понятной. Советское руководство в своих расчётах исходило из того, что возникновение войны в Европе — как при участии СССР в англо–французском блоке, так и при сохранении им нейтралитета — открывало новые перспективы для усиления советского влияния на континенте. В апреле до того они заявили нам дипломатический протест, который, после аннексии части Чехословакии, стал препятствовать выполнению советских заказов чешскими предприятиями. Но месяцем позже требования о возобновлении поставок были нами удовлетворены. Несколько раз руководству СССР предлагалось восстановить приостановленные однажды переговоры по вопросам экономики, но те носом воротили. К июлю появились просветления, а так же разговоры о будущем Польши и Литвы. Потом советская сторона высказалась за улучшение отношений и пожелала узнать о наших предложениях подробнее. К августу уже шли разговоры на базе разграничения интересов сторон в Восточной Европе. Двадцать первого числа Сталину было передано послание от моего мужа, в котором сообщалось о согласии с советским проектом Пакта о ненападении и о готовности выработать «дополнительный протокол» в ходе будущего визита в Москву Риббентропа.       Адольф, конечно, объяснял мне всё геополитической выгодой и необходимостью избежать войны на два фронта. Утверждал, что это тактический ход, призванный выиграть время. Я же чувствовала, что за этим кроется нечто большее, сложная игра, в которой я не понимаю правил. Пакт, конечно, несколько успокоил меня. Казалось, что война откладывается, и у нас есть шанс избежать пока что ненужных для Рейха потерь. Но я знала Адольфа слишком хорошо. Как саму себя.       Позже последовала провокация — подрыв поляками радиостанции в Глейвице, а затем раздались первые выстрелы. Захват опорного пункта в городе Данциг.       Адольф в ту минуту находился в рейхсканцелярии, окружённый генералами и советниками. Я же была дома, в Бергхоф, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей и удушающего чувства разлуки с любимым. Служанки суетились вокруг, готовя завтрак, но у меня кусок не лез в горло. Я ощущала себя будто запертой в клетке.       Муж позвонил вечером. Его голос не скрывал триумфальных ноток. Разговор шёл о первых победах, о героизме солдат, о том, что Польша будет взята за считанные недели. Я слушала его и понимала, что назад дороги уже не существует. Она стёрта крепким шагом германской армии. Мы ступили на путь войны, и теперь ничто на свете не сможет нас остановить. Страх за жизнь Адольфа стал крайне невыносим. Я понимала, что с каждым днём он рискует всё больше и больше. Война — это непредсказуемая стихия, в которой даже самые гениальные стратеги могут совершить ошибку. Пусть мы и первые лица государства, но разве кто–то застрахован? Если с Адольфом что–то случится, я не смогу этого пережить. Моя жизнь потеряет всякий смысл. И не продолжится без него. Я знала, что уйду вслед за ним.             В конце сентября был подписан договор о дружбе с Советским Союзом, а концу октября Польша как таковая перестала существовать. В Рейхе праздновали первую оглушительную победу.       В сороковом году сдались Дания, Норвегия, Голландия и Бельгия. Британия шла на бесконечные провокации. В июне мы направились с мужем во Францию, которая так же позорно капитулировала за сорок три дня, оказывая практически нулевое сопротивление. Французская кампания надолго отпечаталась в моей памяти, но не успехами армии, а временем, проведённым с Адольфом. Мы гуляли вечерами, предавались нашим чувствам и мечтам о будущем, осмотрели главные парижские достопримечательности, среди которых были Опера, Триумфальная арка, Нотр–дам. Мне же особенно понравилось в Лувре, хотя большей частью экспозиции насладиться мы не успели. Также побывали на Монмартре, где оценили базилику Сакре–Кёр. В целом, мой муж остался скорее разочарован увиденным и сказал мне тогда: «Берлин должен быть намного красивее. Когда мы закончим его реконструкцию, Париж будет лишь тенью». Конечно, я знала об их планах со Шпеером. Некоторые эскизы Адольф отрисовывал лично. В мою честь он обещал возвести католический собор.       Мы возвращались в Германию счастливыми и воодушевлёнными, хоть и понесли некоторые потери из состава войск. Атмосфера в столице так и бурлила. Улицы были украшены гигантскими флагами нашей страны, отовсюду лилась музыка. Толпы людей скандировали лозунги, приветствуя победителей, возвращавшихся с полей сражений. Солдаты, уставшие, но гордые, маршировали стройными рядами, а молодежь бросала им под ноги цветы. Все говорили о скорой победе, о новом порядке, о возвышении Германии, которая затмит собой все остальные нации. Адольф был полон энергии — он верил, что создаст империю, что будет править тысячелетия.       Моему мужу хотелось чуть ли не весь мир под своими ногами, а мне всегда было достаточно его одного. И факт этого так плотно въелся в мою голову, что однажды я попыталась отговорить его от похода на Восток. Тогда ещё то мелькало в далёких планах, а сейчас... стало неопровержимой реальностью.       — Ади, прошу тебя, остановись! — молила я, ощущая, что в уголках глаз собирается солёная влага.       — Ты боишься, Аннабелль? — его голос вдруг утратил нотки нежности, с которыми он всегда обращался ко мне, ведь сейчас я пыталась вмешаться в его намерения. — Или же не доверяешь мне?       — Я верю, любовь моя, только тебе и верю, — я порывисто обняла его, вдыхая родной запах. Хотелось запомнить его навсегда. Так пахнет дом. Так пахнет наша любовь. — Я боюсь за германский народ, но больше всего... за тебя. Понимаешь?       — Это ведь судьба. Мы должны очистить мир от скверны, построить новый порядок, где будет править арийская раса, — он покачал головой, обнимая меня в ответ столь крепко, но взгляд его был устремлён куда–то вдаль, за пределы Берлина, за пределы Германии. — Жертва, которую мы должны принести ради великой цели. Будущие поколения будут нам благодарны.       — Адольф...       Слёзы текли по моим щекам, и я смирилась с тем, что любые доводы бесполезны. Адольф уже принял решение, никто и ничто не смогло бы его остановить. Все, что мне оставалось — это молиться — за него, за Германию.       — Я люблю тебя больше собственной жизни, Аннабелль, — наконец он посмотрел на меня, взяв моё лицо в свои ладони. Его большой палец утёр слёзы медленно и осторожно. — Просто... позволь мне совершить задуманное, поддержи меня. Без тебя я бы никогда не достиг того, что имею сейчас. Я должен рискнуть, назад пути нет, но дальше — только с тобой.       — Я буду с тобой, Адольф. До самого конца. Покуда смерть не разлучит нас.       Он поцеловал меня настолько собственнически — крепко держа рукой за волосы, впиваясь, сминая мои губы жёстко, отчаянно. Шептал ласковые слова, о своей любви, покуда наши тела, утопающие в страсти, не оказались у кровати. Последнее, что я расслышала, расстёгивая пуговицы его мундира, были слова — «и даже смерть не сможет нас разлучить».       Адольф был прав. Мы отвоюем друг друга и у самой Смерти.

***

      С наступлением весны сорок первого года мы отправились в Штутгарт на выставку выездных итальянских художников в компании ещё нескольких государственных лиц. То стало передышкой прежде, чем в апреле была обозначена дата нападения на Советский Союз.       Я осталась один на один со своими страхами, которыми теперь могла поделиться лишь с Александрой. Она говорила, что фюрер не может поступить иначе, сейчас не время для личных переживаний, ведь на весах истории — судьба нации. И я, как жена человека, призванного эту судьбу вершить, должна быть сильной. Но кто заберёт у меня эту тревогу? Слова мужа успокоения не приносили. Я была готова распрощаться даже с собственной страной, но только не с ним. Однако на время боевых действий сантименты придётся оставить. Адольфу требовались мои поддержка и вера в него, как тогда, в нашу первую войну.       Мой муж был поглощён подготовкой к операции «Барбаросса» — стал ещё более собранным и сосредоточенным. То время, что мы находили друг на друга, старались распределить и на разговоры о будущем, и о нас самих. К маю мы переехали — Адольф приобрёл новые и просторные апартаменты в Берлине, покуда задерживаться в столице мы стали куда чаще, старые же я предоставила Александре. Два года назад Карл Вольф неожиданно подал на развод, который прошёл без лишних глаз, хотя, как я узнаю позднее, то была его личная неразбериха и совершенное отсутствие времени на семью. Значит, тайна Александры всё ещё таковой являлась. И она была рада вновь стать «Бергер», но знаю, как же на самом деле ей хотелось быть «Гейдрих».       Начало июня выдалось на редкость солнечным. В воздухе кружил аромат цветущих лип, Берлин был полностью пропитан воинственным настроем. Накануне начала операции я видела мужа лишь мельком. Он торопливо поцеловал меня, напомнил о том, что безумно любит и исчез, оставив в пустых стенах огромной квартиры. Мне оставалось лишь ждать новостей.       Заснуть в тот день я не смогла, сколь бы ни пыталась. Обошла всю улицу, сопровождаемая охраной, потом сновала из одной комнаты квартиры в другую, просматривала документы в кабинете мужа, позвонила матери, чтобы убедиться, что с Викторией всё в порядке. После полуночи меня навестила Александра — вид её был уставшим, но мы просидели на кухне за чашечкой чая довольно долгое время.       Рассуждали о том, что сделал Сталин с моим посланием. Ничего уже не изменить, нападение неизбежно. Я не смогла... не смогла отговорить Адольфа. Никто не сумел повлиять на него. Моё сердце предчувствовало — то была огромная ошибка. Я не сомневалась в силе арийских воинов, но что–то грызло меня изнутри. И всё же моя вера в Великую Германию не пошатнулась даже под липким ощущением страха.       В четыре часа утра, 22 июня, наша армия пересекла границу Советского Союза.

В этот же час Риббентроп принимает у себя советского посла.

Через полтора часа Адольф выступает с обращением к германскому народу. Я слушаю радио с замиранием сердца. Он позвонил мне в шесть утра. Я полностью его поддержала. Схватка на смерть с Красными началась.