Экстра. Александра и Гейдрих.

      Весною тридцать девятого года Аннабелль Гитлер покинула пост заместителя министра пропаганды. Однако же, без работы я не осталась. Предприимчивая фрау постаралась перед своим уходом изо всех сил, договорилась, чтобы меня взяли стенографисткой в СД. И ни к кому попало.       Собственные чувства от тех событий мне описать затруднительно и ныне. Я вспоминаю лицо Гейдриха, узнавшего о моём назначении на следующий день — оно было непроницаемым, как отполированный гранит. Мне виделось, что он готов убить меня на месте, ведь его мнения не спрашивали, то явилось настоятельной просьбой фюрера. Наверняка он думал, мол, опять фрау Гитлер похлопотала. Но ни тени удивления, ни намека на раздражение не последовало. Просто холодный, тот самый оценивающий взгляд, который проходил по мне, как и всегда, словно рентгеновский луч. Я застыла на пороге его кабинета, сжимая в руках папку с документами — моим первым заданием.       — Фройляйн Бергер, — обратился Рейнхард безразлично. — Добро пожаловать в Службу Безопасности. Надеюсь, вы понимаете, что это не Министерство пропаганды. Здесь нужны не просто быстрые пальцы, а острый ум и железная дисциплина. Даже на вашей должности.       Я кивнула, и во рту мгновенно пересохло. Я понимала. Ещё как понимала. СД — это не печатная машинка и красивые речи. Это тьма. Власть, пропитанная страхом и кровью. Но Рейнхард, сидевший передо мной — лучик света, хотя он никогда не узнает, что на самом деле значит для меня.       — Я постараюсь оправдать ваше доверие, группенфюрер, — мой голос звучал чуть более уверенно, чем я чувствовала себя в тот момент. Внутренний трепет, граничащий с паникой, боролся с желанием доказать, что я достойна этого места. Достойна его взгляда. Достойна его признания. Достойна хотя бы в мыслях носить его фамилию.       Я не могла подвести фрау Гитлер и её лучшие побуждения, заботу обо мне. Любовь к Гейдриху медленно стягивала удавку на моей шее. Он всегда знал о моих чувствах, о влечении к нему. Видел мои слабости, все уязвимые места. И использовал их умело и выгодно, ведь я бы никогда не осмелилась перечить ему напрямую, хоть и пыталась. Заканчивалось это выговором о моей безрассудности, о непонимании того, на что он на самом деле способен. После словесных испытаний, мне всегда предстояло ещё одно — выдержать его напор. Рейнхард терзал меня с животной, нескрываемой в те редкие минуты, страстью.       — Сандра... — шептал он, оставляя влажную дорожку поцелуев на моей шее. Он целовал меня так, как доселе не целовал никто. Всё прошлое меркло от ласки Рейнхарда. Я вздрагивала, выгибалась как кошка от его прикосновений, которые переходили границу от нежности к грубости с бешеной скоростью. Моё имя из его уст звучало по−особенному трепетно.       — Рейнхард, прошу тебя, — задыхаясь, с моих губ срывался тихий стон мольбы. Он разрешал называть себя так. — Пожалуйста...       Дрожащими пальцами я расстёгивала пуговицы на его кителе, проводя ладошкой по мускулам под белоснежной кожей. Он внимательно следил за моими движениями, подолгу рассматривал меня, такую открытую перед ним. Когда я замерла над шрамом, что ниточкой тянулся по его плечу, то подняла на него взгляд, полный отчаяния. Он не объяснил его происхождения, лишь покачал головой. Не расскажет... Точно не сейчас. Вдруг, перехватив мою руку, Гейдрих прижал её к своей груди, прямо над быстро колотящимся сердцем — сильным, но уязвимым. Он словно говорил мне «почувствуй». Я наклонилась чуть ниже и коснулась губами шрама. Лёгкий, почти что невесомый поцелуй, точно попытка исцелить не только физическую рану, но и ту, что таилась глубоко внутри. И тогда я поняла, что этот шрам — лишь один из многих, которые он носит в себе. Шрамы потерь и решений, что он вынужден принимать ежедневно. И в этот момент он позволял мне увидеть их все. Вздрогнул, но не отстранился. Наоборот... Надавив на мои плечи, заставил меня лечь. Поверхность рабочего стола приятно холодила разгорячённую кожу. Полумрак кабинета предавал обстановке особую, вязкую таинственность. Эта ночь навсегда отпечатается в стенах кабинета начальника СД, осядет лёгкой дымкой воспоминаний.       — О чём же просишь меня? — он понимал мои неозвученные просьбы, но нарочно заставлял произнести вслух желаемое.       Я, смущённая, попыталась отвернуть голову, но Гейдрих заставлял смотреть прямо ему в глаза. Он, помимо преданности, ценил так же искренность.       — Прошу о том, чтобы ты был б−ближе.       Вложив в эту просьбу все невысказанные чувства, я невольно покраснела. Это не укрылось от группенфюрера, и он довольно улыбнулся. Видимо, верно расценив моё желание в данной ситуации, Рейнхард спустился ниже, чуть покусывая нежную кожу. Мои ноги, разведённые им шире, дрожали от предвкушения.       — Он уже осквернил тебя, — очевидно, намекая на моего бывшего мужа, сухо констатировал он. Ввиду его натуры, Гейдрих должен быть главным и первым абсолютно во всём. Но у меня не имелось тогда выбора. — Я исправлю это. Сделаю своей. Без остатка.       Его слова звучали подобно клятве верности фюреру. И я всем сердцем хотела принадлежать ему — этому ангельски красивому, опасному человеку, безраздельно владевшему моими мыслями. Руки Гейдриха, сильные и властные, снова заскользили по моему телу, исследуя его, запоминая каждый изгиб, каждую родинку. Он целовал сантиметр за сантиметром моей кожи так жадно и требовательно, будто стремясь выпить до дна всю мою страсть, всю любовь, что уже и так принадлежали ему. Движения Рейнхарда дошли до кромки моего нижнего белья, которое он бесстыдно оттянул зубами.       — Стесняешься... — он медленно стянул с меня лишний элемент одежды, проведя тонкими пальцами меж моих ног. Я подалась вперёд в жалких попытках прикрыться, но Рейнхард крепко держал меня, не позволяя самовольничать. — Не нужно, я хочу видеть тебя такой, какая ты есть.       Дыхание участилось, сердце бешено колотилось в груди. Я чувствовала себя обнажённой не только физически, но и духовно, ведь группенфюрер, похоже, видел моё нутро насквозь. Затем его губы коснулись самого сокровенного места, и это заставило меня вскрикнуть, неосознанно сводя колени.       — Тише, Сандра, тише, — шептал он ласково, возвращая мои ноги в исходное положение. Его указательный палец вычерчивал незамысловатые движения, даря ласку, и я замерла, когда почувствовала его внутри. Сначала он был осторожен, поддразнивая. Моё тело горело, разрываемое смущением и страстью, и каждое движение Рейнхарда становилось быстрее, вторя моим вздохам. Я стонала, царапала ноготками его сильную спину, окончательно теряя остатки самообладания. Через некоторое время Гейдрих оторвался от меня, его голубые глаза отражали нескрываемое желание. Он быстро расстегнул свой ремень, и звук падающей на пол пряжки эхом разнёсся по кабинету. Я затаила дыхание.       — Теперь ты почувствуешь, что значит — принадлежать мне, — его голос хрипел, но в нём присутствовала та опасная сталь, что заставляла трепетать сердца врагов Рейха. Я не ответила, лишь кивнула, отдавая себя в узы его власти. Гейдрих взял моё лицо в свои шероховатые ладони и поцеловал — глубоко, жадно, требуя всего и сразу. Не прерываясь, приподнял меня и усадил на край стола так, чтобы мои ноги обвились вокруг его талии. Он прижался ко мне всем телом, и я почувствовала его возбуждение. Гейдрих вошёл резко, без предупреждения, заполняя собой до предела. Боль смешалась с удовольствием, и я невольно вскрикнула, вцепившись в его плечи. Он двигался быстро и уверенно, не давая мне времени на передышку. Кабинет наполнился звуками наших прерывистых вздохов и стонов. Я ощущала, как внутри каждая клеточка пульсирует в унисон с его ритмом. Гейдрих не ослаблял хватки, он стремился доказать мне свою силу.       — Моя, — подтверждал он, даря моему телу влажные прикосновения своих губ, — ты моя навсегда.       Время перестало существовать, растворившись в бушующем океане страсти. Нас, приближающихся к кульминации, охватило нестерпимое напряжение.       — Рейнхард... — я извивалась под ним, выбившиеся из причёски светлые кудри подрагивали в такт его движениям. — Рейнхард, я...       Моё тело содрогнулось, а затем — и его. Он крепко сжал меня в объятиях, пытаясь отдышаться.       — Больше никаких секретов от меня, — предупредил группенфюрер, осторожно перенося меня на диван. Я чувствовала его сердцебиение, такое же учащённое, как и моё собственное.       Затем он выудил из недр шкафа тонкое одеяло и устроился рядом со мною. В его взгляде мне показался лишь отблеск нежности и… уязвимости? Неужели такое возможно?       Заметив мое замешательство, Гейдрих усмехнулся, будто прочитав мои мысли.       — Ты и правда думала, что я не способен на нежность? — устало спросил он, проведя большим пальцем по моей щеке. — Ты ошибаешься. Просто её нужно заслужить или же...       Он запнулся, по всей видимости, не сумев найти нужных слов. Я заворожённо считывала каждую эмоцию, промелькнувшую на его идеальном лице, стараясь запомнить и отпечатать в памяти изо всех сил.       В этом был весь группенфюрер. Любое, даже малейшее проявление эмоций от него — стоило дорого. Определённо, что он и себе не позволял лишнего.       — Ты другой сейчас.       — Возможно, — согласился Рейнхард, и в его голосе послышалась глубокая печаль. — Ты пробудила во мне то, что я давно похоронил.       — Не говори так, — взмолилась я, когда ком подступил к горлу. — Ты всегда был… особенным. Просто прятал это.       Он слабо улыбнулся, и это движение тронуло меня до глубины души. В нём были сокрыты сожаление, годы борьбы с собой и необычайное умение быть человеком с железным сердцем.       Он вновь поцеловал меня, на этот раз мягко и трепетно. Его губы скользили по моим, опасаясь причинить боль. Я тут же ответила, а упрямое сердце сжалось от необъяснимой тоски. За маской холодного и сурового начальника Службы Безопасности скрывался человек со своими мыслями и переживаниями. Если бы Гейдрих только знал, насколько сильно я желала все эти годы, чтобы он хоть чуточку открылся мне.       — Что ты чувствуешь? — неожиданный вопрос группенфюрера повис в воздухе, обжигая своей простотой и сложностью одновременно. Но ответ на него я отыскала ещё тогда...       — Я чувствую, что боюсь... — нехотя призналась я. — Но не тебя, а потерять... эту связь с тобой.       Он промолчал. Я уткнулась лицом в его плечо. Запах его кожи, смешанный с ароматом дорогого одеколона, приносил успокоение. Именно так пахнет дом? По словам фрау Гитлер. Запах любимого человека...       Я не желала разрушать эту хрупкую идиллию. Казалось, стоит мне моргнуть, и он снова превратится в того неприступного группенфюрера, которого я знала.       — Спасибо, — прошептала я, сама не понимая за что. За нежность? За откровенность? За то, что он наконец−то позволил мне увидеть настоящего Рейнхарда Гейдриха? Только вот... и этот Рейнхард мог слыть лишь моей иллюзией.       — Отдыхай, Сандра, — он оставил на моём лбу лёгкое прикосновение губ и тоже прикрыл глаза.       Мы лежали так, обнявшись, долгое время, пока тишину не нарушил настойчивый звонок телефона. Рейнхард проворчал что−то неразборчивое и отстранился, с неохотой поднимаясь с дивана. Я почувствовала отсутствие тепла от его тела и разочарованно застонала. Он быстро накинул брюки и рубашку, оглянувшись на меня.       — Я не хотел тебя будить, но это по работе, — сообщил он, направляясь к столу, где лежал его телефонный аппарат.       Я наблюдала за ним, зная, что этот звонок может вернуть всё на круги своя. Боялась услышать, как его голос вновь станет холодным и отстранённым, но понимала, что то неизбежно. Эта ночь останется лишь в моей памяти и вряд ли повторится.       Он поднял трубку и сухо произнёс:       — Группенфюрер Гейдрих слушает.       Я не могла судить, о чём говорилось по ту сторону провода, но по выражению лица Рейнхарда распознала, что новости не самые лучшие. Его брови сдвинулись к переносице, а челюсть напряглась.       — Когда это произошло? — через чур резко осведомился он, — я буду там через час.       Он положил трубку и повернулся ко мне. В глазах не осталось и следа нежности, лишь жёсткость и решимость.       — Мне нужно ехать, — коротко сказал он, забирая свои вещи и направляясь к двери. — Дела государственной важности.       Я молча кивнула, осознавая, что момент нашей близости закончился. Реальность вернулась, разбив хрупкий кокон, который мы едва успели сплести.       Он остановился в дверях и, не поворачиваясь, произнёс:       — Не жди меня. Я не знаю, когда вернусь.       И вышел, оставив меня одну в тишине и смятении. Я поднялась с дивана, придерживая одеяло, и подошла к окну. Внизу ждал личный автомобиль, готовый увезти его обратно в мир интриг и опасности. Я наблюдала, как он садится в Мерседес и исчезает в ночи, а внутри меня нарастает щемящая безысходность. Ночной город мерцал огнями, но для меня они казались тусклыми и безжизненными. Я знала, что больше не увижу Рейнхарда таким, каким он был этой ночью. Вновь он станет безжалостным воплощением власти, человеком, чьё имя вселяло страх. Неужели я действительно поверила, что он мог измениться? Я отвернулась от окна, чувствуя, как предательская слеза скатилась по щеке. Глупо было позволять себе надежду.       Внезапно мой взгляд упал на забытую им на столике вещь — тонкую серебряную цепочку с маленьким медальоном. Я взяла его в руки. Что там внутри? Фотография его жены? Или какой−то тайный символ, понятный только ему? Любопытство всё же взяло верх. Тем более, он ведь не узнает. Я медленно приоткрыла медальон. Внутри оказалась крошечная фотография мальчика. Это же... Рейнхард. Он улыбался со снимка чистой, невинной улыбкой, не подозревая, какое будущее ему уготовано.       В груди болезненно шкрябало. Я вдруг стала уверена, что под маской безжалостного группенфюрера всё ещё живет маленький мальчик. И, возможно, именно поэтому он позволил себе на мгновение открыться мне этой ночью.       Я крепче сжала медальон в руке, ведь то была ниточка, связывающая меня с ним настоящим.       Но тогда я ещё не до конца осознавала, что цена моей любви к Рейнхарду Гейдриху станет слишком высока.       — Фройляйн Бергер? — группенфюрер нетерпеливо окликнул меня, потушив сигарету. — Опять витаете в облаках?       — Простите?       По моему растерявшемуся выражению лица и румяным щекам, очевидно, он понял, о чём же я вспомнила. Его губ коснулась издевательская ухмылка.       — Стабильность, я вижу, далеко не ваш конёк, — он поднялся и, приблизившись, навис надо мной, получая удовольствие от каждой эмоции, проскользнувшей на моём лице. Я невольно сжалась, прижимая папку к груди.       — Я... я вас не понимаю, группенфюрер.       — Герр Гейдрих. Наедине, конечно.       — Не понимаю... герр Гейдрих.       Склонившись над моим ухом, он горячо прошептал:       — Я заметил, что близости со мною вам крайне мало, ведь в разгар рабочего дня вы позволяете себе такие мысли.       В мгновение ока он оказался за моей спиной, одной рукой притягивая к себе за талию, а второй убирая мои волосы, оголяя тонкую шею.       — Я не...       — Помолчите, фройляйн Бергер.       Дыхание Рейнхарда было тёплым, приятно щекотало кожу, а затем он оставил трепетный поцелуй.       — Надеюсь, это поможет вам добросовестно выполнить оставшиеся обязанности, ведь в СД не нужны рассеянные люди, а вечером я пришлю за вами автомобиль.       Я невесомо кивнула. Когда он отстранился, я глубоко вздохнула, пытаясь восстановить самообладание. Повернувшись, увидела его спокойное выражение лица. Даже не злится?       — Вы свободны... Александра.       — Да, герр Гейдрих.       На негнущихся ногах я покинула его кабинет, ощущая, как он пристально смотрит мне вслед.

***

      Сороковой год принёс события, что навсегда перевернули нашу жизнь. Я поддерживала фрау Гитлер как могла, пытаясь запрятать как можно глубже собственную тревогу. Каждый день был наполнен новостями с фронта, а когда фюрер с женой уехали во Францию, на сердце было совершенно не спокойно. Париж! Город огней, романтики и древних реликвий. Меня терзали смутные предчувствия. Когда же они вернулись из французской столицы, фрау Гитлер выглядела уставшей, но довольной. Она привезла платья, духи и, как мне показалось, легкую тень беспокойства в глазах. Фюрер же был молчалив, проводя долгие ночи в рейхсканцелярии.       С Рейнхардом мы... стали ближе. Он почти не ночевал дома, и у меня была возможность оставаться с ним во дворце принца Альбрехта. Изредка он приходил ко мне домой, отмечая, что вкус фрау Гитлер не менялся, живи они хоть в Берлине, Мюнхене или Оберзальцберге. Дорого, но минималистично. И ему это нравилось. Ведь он был таким же. Многие из государственной верхушки любили роскошь и обставляли дома откровенно ненужными безделушками, но у фрау Гитлер всё донельзя педантично. А, быть может, дело в фюрере и его любви к порядку.       Те ночи, что мы проводили с Гейдрихом, я бережно хранила в своей памяти и вытаскивала лишь тогда, когда боль и реальность закутывали меня в свою плотную пелену. А таких моментов ныне прибавилось. Война продвигалась полным ходом.       И ничего не могло избавить меня от факта того, что группенфюрер женат. Мы навсегда останемся друг для друга тайной. Я чувствовала себя предательницей не только по отношению к его супруге, но и к себе самой. Ведь я тоже мечтала о семье, детях, как положено. Но разве могла я надеяться на это уже с занятым человеком, чья жизнь была посвящена служению государству?       Я прекрасно понимала, что наши отношения — это игра с огнём, рано или поздно мы обожжёмся. Но я не могла остановиться. Что−то в нём манило меня, притягивало с непреодолимой силой. Его холодный ум, стальной взгляд, его редкие, но такие ценные проявления нежности — все это держало меня во власти Рейнхарда. Иногда, глядя на его безупречный серую форму, на его надменное лицо, я задавала себе вопрос: что я вижу в этом человеке? Почему я готова рисковать всем ради мгновения, проведённого рядом с ним? Ответа не было. Была лишь любовь. Слепая, безумная, обречённая любовь. Любовь, которая пожирала меня изнутри и не давала покоя. Любовь, которая, я знала, приведёт меня к гибели.       Он никогда не говорил о своей жене и детях. Будто их не существовало. Знала лишь, что она не разделяет его идеалов. Я подозревала, что это часть его характера — держать всё под контролем, включая свои эмоции и личную жизнь. Для меня же он раскрывался иначе, позволял себе моменты откровенности. И мне хотелось быть его тихой гаванью, местом, где он смог бы забыть обо всём, что его тревожило. Но этому не суждено было сбыться. Война диктовала свои правила, и наши встречи становились всё более редкими и тревожными. Каждый раз, когда он уезжал, я боялась, что вижу его в последний раз. Слухи о покушениях на высокопоставленных чиновников Рейха ползли по Берлину, как ядовитая змея. И имя Гейдриха, как абсолютно влиятельного, было одним из первых в списке потенциальных жертв. Он знал об опасности. Теперь же я понимала фрау Гитлер, её страхи. Мужчины всегда говорили нам, мол, всё будет хорошо и переживать не о чем, но на самом деле это вовсе не приносило облегчения. Особенно, когда слова расходились с ожиданиями.       Начало сорок первого года мы встретили в рейхсканцелярии. А потом время до невозможности ускорило свой ход. Берлин, пропитанный воинственным духом нашей армии, план «Барбаросса», новые амбиции, серьёзность намерений фюрера и переживания его жены — всё смешалось в одно серое пятно, проплывавшее мимо меня.       Я чувствовала себя маленькой лодкой в бушующем океане, беспомощной перед силой надвигающегося шторма. Мои попытки повлиять на ситуацию, облегчить бремя Рейнхарда, казались ничтожными. Я пыталась расспрашивать о его работе, о планах, надеясь услышать хоть что−то обнадеживающее, но в ответ получала лишь уклончивые фразы и усталый, злой взгляд.       Однажды во время нашей редкой встречи в уединённом ресторане на окраине Берлина, я осмелилась спросить его напрямую:       — Что будет дальше, Рейнхард?       Он откинулся на спинку стула, его глаза, обычно такие пронзительные, сейчас явились усталыми и тусклыми.       — Дальше? — он отложил столовые приборы. — Дальше будет война, Сандра. Большая война. И мы победим.       Я взяла его руку в свою, пытаясь согреть своим теплом. Он слабо сжал её в ответ.       — Но какой ценой? — прошептала я, страх за его жизнь ледяной хваткой сжимал сердце.       Он вздохнул, его взгляд устремился куда−то сквозь меня, в пустоту.       — Ценой, о которой даже боюсь думать, Сандра. Ценой, которую, возможно, никто из нас не захочет платить. Но выбора нет. Иначе всё, во что мы верим, будет потеряно. Я не отступлю, даже не пытайся меня отговорить. Я сделаю то, что должен. Ради процветания нашей страны.       Он попросил счёт, и я поняла, что разговор окончен.       Тремя неделями позже Великий Германский Рейх объявил войну Советскому Союзу.       В августе я узнала, что Рейнхарда в скором времени отправят в Прагу. Мой мир рухнул в тот же миг.