Эпилог

Четыре года. Четыре долгих года плена, пыток и бесконечной борьбы за жизнь. Ван Юи перестала считать дни, но она научилась чувствовать время по тому, как менялся свет в маленьком окошке её камеры. Лето сменялось осенью, зима — весной, и каждый год был похож на предыдущий: боль, холод, унижение и отчаянные попытки сохранить искру надежды. За эти годы Шань Гудао и его верный пёс Фэн перепробовали все, чтобы сломить её волю. Они использовали не только физическую боль, но и ментальные пытки. Но все было напрасно. Она научилась отключать сознание во время пыток, уходя вглубь себя, в то место, где хранились воспоминания о горе Юнинь, о первых днях её знакомства с Гудао, о его улыбке, о его руках, которые когда-то сжимали её ладонь с такой нежностью. Теперь эти руки наносили ей раны. Она ненавидела его — и вместе с тем продолжала любить, и эта борьба в её душе была самой мучительной из всех. Но она также помнила, что она — потомок лунных заклинателей. Её кровь была сильной, и даже в заточении, даже когда её духовные каналы были перекрыты серебряными цепями, она находила способы восстанавливать свои силы. Каждую ночь, когда охранники уходили, и в камере воцарялась тишина, она закрывала глаза и медитировала, собирая крохи ци, просачивающиеся сквозь трещины в заклинаниях. Это было похоже на то, как если бы она пыталась наполнить кувшин водой из пересохшего колодца — капля за каплей. Но капли складывались в ручейки, ручейки — в потоки. За четыре года она накопила достаточно энергии для одного-единственного рывка. Она ждала подходящего момента. Гудао становился всё более самоуверенным. Он считал, что она сломлена, что её воля иссохла, и перестал уделять ей столько внимания. Фэн иногда наведывался, чтобы пнуть её или плюнуть в лицо, но и он потерял к ней интерес, занятый тайным созданием своего клана. Охрана в подземелье была ослаблена — Гудао был уверен, что у неё нет сил даже пошевелиться. Он ошибался. Глубокой ночью, когда луна скрылась за тучами, а ветер завывал за стенами темницы, Ван Юи открыла глаза. В них больше не было боли — только ледяная решимость. Она сосредоточила всю накопленную ци в кончиках пальцев и направила её на серебряные оковы. Цепи завибрировали, засветились тусклым светом, а затем с глухим лязгом распались на части. Юи медленно поднялась, чувствуя, как онемевшие ноги пронизывает тысяча игл. Она оперлась о стену, перевела дыхание и, собрав остатки сил, бесшумно подошла к двери. Засов был тяжёлым, но она наложила на него заклинание, и тот пополз в сторону, словно по маслу. Коридор был пуст. Она двинулась вперёд, стараясь ступать бесшумно. В её голове был только один план: выбраться наружу, добежать до леса, спрятаться, а там — будь что будет. Она не знала, куда идти, но любая свобода была лучше этой каменной клетки. Выход из подземелья оказался неохраняемым. Она толкнула тяжёлую дубовую дверь и вдохнула ночной воздух, пахнущий сырой землёй и травой. Голова закружилась от свободы, но она заставила себя бежать. Ветки хлестали по лицу, ноги вязли в грязи, но она бежала, не чувствуя усталости, только одно желание — быть как можно дальше от этого места. Она бежала, пока не выбилась из сил, и упала на колени на небольшой поляне, окружённой высокими соснами. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём. Она прислонилась спиной к дереву и закрыла глаза, пытаясь отдышаться. — Ты думала, что сможешь уйти от меня? — раздался голос за её спиной. Юи вздрогнула и медленно обернулась. В нескольких шагах от неё стоял Шань Гудао. Он был без доспехов, в простой чёрной одежде, но в руке держал обнажённый меч, который тускло поблёскивал в свете звёзд. Его лицо было бледным, глаза горели странным огнём — смесью гнева, боли и чего-то ещё, похожего на отчаяние. — Я знал, что ты попытаешься сбежать, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я чувствовал, как ты копила силы. Думала, я не замечу? Но я хотел посмотреть, хватит ли у тебя смелости. Юи поднялась на ноги, опираясь рукой о ствол сосны. Она была слаба, почти беззащитна, но в глазах её не было страха. Только усталость и горечь. Гудао приблизился почти вплотную. Он стоял так близко, что она могла видеть отражение звёзд в его тёмных зрачках. Он протянул свободную руку и коснулся её щеки — так же нежно, как когда-то много лет назад. — Я искренне любил тебя, Юи, — прошептал он, и в его голосе послышалась такая боль, что у неё на мгновение сжалось сердце. — Ты была единственной, кто видел во мне что-то светлое. Но ты предала меня. Ты сбежала. Ты отказалась помочь мне возродить величие моего народа. Ты выбрала свою гордыню вместо меня. Юи горько рассмеялась. Смех вырвался из её груди, сухой и надломленный, словно она смеялась над самой жизнью. — Любил? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты никогда не любил меня, Гудао. Ты любил себя. Ты любил свою одержимость властью, свои мечты о величии. Я была для тебя лишь инструментом — ключом к твоей ненасытной жажде. Ты не способен любить никого, кроме себя. И даже сейчас, когда ты говоришь эти слова, ты лжёшь сам себе. Гудао вздрогнул, словно от пощёчины. В его глазах мелькнула ярость, но он сдержался. Он убрал руку от её лица и сделал шаг назад, сжимая меч так, что побелели костяшки. — Ты так думаешь? — спросил он тихо. — А если бы ты могла вернуться в прошлое, в тот день, когда ты впервые приехала на гору Юнинь со своим наставником, ты бы снова приехала? Ты бы захотела встретить меня? Юи замерла. Вопрос ударил её в самое сердце, пробуждая воспоминания, которые она так долго прятала. Она вспомнила тот солнечный день, молодого Гудао. Он был таким живым, таким уверенным в себе. И она, шестнадцатилетняя глупая девочка, сразу же почувствовала, что в этом человеке есть что-то особенное. — Нет, — сказала она вслух, глядя ему прямо в глаза. — Я бы ни за что не приехала туда снова. Ты принёс мне только боль и страдания. Ложь. Она бы приехала. Если бы у неё был шанс всё переиграть, она бы всё равно приехала. Она бы снова увидела его улыбку, снова услышала его голос, снова влюбилась бы в него, даже зная, чем всё кончится. Потому что те мгновения счастья, которые она пережила рядом с ним — короткие, обманчивые, но такие настоящие — стоили всей боли. И ещё потому, что иначе не было бы Добина. Её сына. Она не могла пожертвовать им, даже если ценой была её собственная жизнь. Если бы не приехала, у нее не было бы такого замечательного младшего брата, заботливой четы Ци. Гудао долго смотрел на неё, словно пытаясь прочитать её мысли. Затем он медленно поднял меч и направил остриё на неё. — Ты лжёшь, — сказал он, и в его голосе была странная печаль. — Я вижу это по твоим глазам. Ты бы приехала. И это делает тебя такой же слабой, как и меня. Мы оба не можем забыть прошлое. Юи не отшатнулась. Она стояла неподвижно, глядя на него, и на её губах застыла бледная улыбка. — Может быть, — прошептала она. — Но я хотя бы не убила любовь в себе. А ты — убил. Просто сделай это, Гудао. Он закрыл глаза, и его рука дрогнула. На мгновение показалось, что он опустит меч. Но затем его лицо исказила гримаса боли, и он резко выбросил руку вперёд. Лезвие вошло в грудь Ван Юи точно между рёбер, пронзив сердце. Она не вскрикнула. Только тихо выдохнула, чувствуя, как холодный металл разрывает плоть. Свет в её глазах начал угасать, но она успела прошептать: — Надеюсь, мы больше... никогда.. Н-не.. встретимся... И затем её тело обмякло. Она упала на колени, а затем ничком в траву, и луна осветила её безжизненное лицо, спокойное и почти счастливое, словно она наконец обрела покой. Гудао стоял над ней, глядя на свои руки, забрызганные её кровью. Меч выпал из его пальцев, звякнув о камни. Он опустился на колени рядом с ней и перевернул её тело, прижимая к груди. — Прости, — прошептал он, и по его лицу потекли слёзы. — Прости меня, Юи. Я не хотел... Я должен был... я не мог иначе... Но она уже ничего не слышала. Лунный свет погас навсегда.