Кристофер Пайк. Бывало ли такое, что казалось, что все идёт под откос, а потом все разрешалось самым неожиданным образом?

Иногда всё идёт не по плану. Иногда настолько не по плану, что кажется — выхода нет, что остается только смеяться. В такие моменты даже звёзды будто смотрят сквозь тебя, не давая ни одного ответа. На корабле было тихо. Ничего не происходило, и это беспокоило больше, чем тревога. Пайк стоял у иллюминатора. За ним — звёзды. Перед ним — размышления, с которыми не хотелось делиться ни с бортовым журналом, ни с машиной, ни даже с близкими. Просто иногда молчание — это всё, что нужно, чтобы вытащить из глубины то, что давно жило на дне. В каюту неуверенно вошёл молодой офицер. Он не хотел мешать, но… всё-таки подошёл ближе. — Простите, сэр. Могу задать личный вопрос? Кристофер не обернулся, но едва заметно кивнул. — У вас когда-нибудь было, что всё летит под откос?.. А потом вдруг — бац — и всё само решается? Самым странным образом? Пайк усмехнулся. Не иронично, не с высока. Скорее с лёгкой грустью. Словно кто-то нажал на старую пружину, и она снова запела внутри него. Он молчал долго. Настолько, что офицер уже собрался было извиниться и уйти. Но капитан заговорил. — Когда ты стоишь у руля, ты часто ощущаешь себя скалой. Вокруг шторм, а ты — опора. Для команды, для мира, в который они верят. Но правда в том, что внутри — ты вовсе не камень. Ты человек. И ты ошибаешься. Больше, чем тебе хочется признать, — он наконец повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах таилась глубина, из которой не выбираются без шрамов. — Был момент. Мы сопровождали медицинский транспорт — казалось бы, рутина. Но на полпути мы потеряли связь. Потом — обнаружили, что борт заражён неизвестным патогеном. И внезапно ты понимаешь: люди, которым ты обещал безопасность, — на волоске. И ты понятия не имеешь, что делать, — пауза. — Я закрылся в каюте и три часа просто сидел. Ни протоколов, ни инструкций, ни советов. Только мысль: «Я всех подвёл.» Самое худшее — не катастрофа. Самое худшее — ощущение, что ты подвёл их, до того как катастрофа началась. Офицер слушал, не двигаясь. — А потом в дверь постучала Она, — Кристофер криво улыбнулся, но не назвал имени. — И спросила: «Ты собираешься сидеть здесь до тех пор, пока всё не разрешится без тебя?», — он усмехнулся, почти от души. Почти. — Я вышел. Не потому что нашёл решение. А потому что понял — оно не найдётся в одиночку. Мы с инженерами отключили автоматические фильтры, вручную изолировали отсеки, использовали старую, чертовски архаичную систему очистки воздуха, которую однажды встроили на случай атаки электромагнитным импульсом. Никто не думал, что она когда-нибудь пригодится. Но она сработала. Пайк медленно прошёлся вдоль окна, не отрывая взгляда от звёзд. — Это не выглядело как чудо. Это не было блестящим ходом. Просто цепочка действий, ошибок, импровизаций. Но мы спасли их. Не потому что были героями. А потому что не остановились. Даже когда казалось, что остановка — единственный логичный выбор. Он замолчал. Офицер хотел что-то сказать, но не нашёл слов. И не нужно было. Капитан снова сел. Облокотился на стол. И, почти шёпотом произнес, смотря на лейтенанта: — Иногда тебе кажется, что всё рушится. Но иногда… всё просто складывается иначе, чем ты ожидал. Не лучше, не хуже. По-другому. Главное — быть в этом моменте. Не убегать. Быть живым, — и, после короткой паузы, он добавил. — А остальное… остальное уладится. Или нет. Но ты уже будешь другим человеком. Таким, который знает: да, всё может пойти под откос. Но в этом — тоже может быть смысл. Снова наступила тишина. Но теперь она была другая. Живая.