Глава 43. Решающая ночь

      Виктория и Алексей уже не в первый раз проводят утро вместе, но впервые они проснулись после ночи любви… В тишине комнаты, где слышен только далёкий утренний город за окном, первым вернулся к реальности Алексей. Его сознание выплывало из глубины сна неспешно. Открыв глаза он увидел знакомый потолок и почувствовал… её тепло. Лёгкий, но ощутимый вес её головы, доверчиво покоящейся на его груди, чуть ниже ключицы. Лёша замер, боясь шелохнуться, чтобы не разрушить хрупкую реальность этого момента. Медленно, почти не двигая головой, он опустил взгляд. Вика спала. Её тёмные волосы рассыпались по его коже и подушке хаотичными, шелковистыми прядями. Её лицо было повёрнуто к нему, щекой она плотно прижималась к его грудной клетке, так что он чувствовал форму её скулы, мягкость кожи. Губы, чуть приоткрытые, были расслаблены. И самое главное – её дыхание. Оно было не просто ровным. Оно было глубоким, размеренным, тёплым влажным ритмом, который отзывался вибрацией прямо у него под сердцем. Каждый её спокойный выдох обжигал его кожу самым нежным огнём. Они проспали так всю ночь, не размыкая своих объятий. Его рука всё ещё лежала у неё на талии, обнимая её, а её ладонь покоилась у него на животе. Даже во сне, погружённые в самые тёмные и беззащитные глубины отдыха, их тела не отпустили друг друга. Будто бы даже в царстве снов таился страх – разомкнуть объятия, потерять этот контакт, и проснуться в одиночестве.       Его рука, лежавшая у неё на талии, сомкнулась крепче, прижимая её к себе, как будто проверяя – точно ли она здесь, не исчезла ли, не сон ли это? Он прижал её крепче к своему боку, и в этом движении была вся накопившаяся за годы тоска, неверие в собственное счастье и мольба о том, чтобы эта реальность не рассыпалась, как мираж. Алексей не мог сдержать глубокий, сдавленный вздох – выдох всех этих сомнений и вдох новой, головокружительной уверенности. Его грудная клетка, служившая ей изголовьем, мощно поднялась и опустилась. И в этот момент девушка, словно уловив сигнал его тела, дрогнула ресницами.       Виктория просыпалась постепенно, погружаясь в реальность через ощущения. Первым к ней пришло тепло. Не просто тепло одеяла или солнечного луча, а живое, пульсирующее, сплошное тепло от всего массива мужского тела, к которому она была прижата каждой клеточкой. Потом её сознание уловило ритм. Сквозь лёгкую дремоту до неё донёсся ровный, убаюкивающий стук его сердца прямо под её ухом. Это был самый спокойный звук на свете. И лишь затем к ней поплыл запах. Смесь его кожи, её духов, воска от догоревших свечей и чего-то неуловимого, нового. Это был запах близости, пота, страсти и покоя – запах их совместной ночи. Он витал в воздухе, пропитывал простыни, был самым честным и нестираемым свидетельством того, что произошло.       Вика упрямо держала глаза закрытыми, боясь спугнуть это хрупкое, драгоценное утро. Шея немного затекла и ныло плечо, на котором она, видимо, пролежала почти всю ночь, уткнувшись носом ему в грудь. Но даже это ощущение было каким-то… правильным. Доказательством того, что они действительно не отпускали друг друга даже во сне.       Её тело было тяжёлым, расслабленным до состояния блаженной апатии, и приятно ноющим в самых сокровенных местах – тихий, настойчивый отголосок вчерашней ночи. Каждая мышца помнила его прикосновение, каждый стон, каждый ослепительный всплеск наслаждения, от которых темнело в глазах. Её пальцы, будто сами по себе, начали медленное, сонное исследование. Кончики скользнули по его предплечью, чувствуя под собой гладкость кожи и выпуклые, чуть шероховатые линии – татуировку-ласточку, символа надежды на новую жизнь; затем последовали вверх, по бицепсу, ощущая под кожей упругий рельеф. Вика запоминала его наощупь, заново. Ей хотелось делать это снова и снова, каждое утро, просыпаясь рядом, и каждый вечер, засыпая в его объятиях.       – С добрым утром, Кузнечик…        Это прозвище, это звучание… оно заставило её кожу покрыться мурашками от чего-то острого и сладкого, что смешалось в его словах.       – С добрым, – сонно прошептала она в ответ.       И после этого им не захотелось больше слов. Не хотелось вставать, не хотелось даже шевелиться, разрушать найденное равновесие. Казалось, можно было пролежать так целую вечность. Мир за стенами комнаты перестал существовать. Всё, что имело значение, было здесь, в его спальне. Они дышали в унисон, как одно целое, и в этом была совершенная, безмолвная гармония.       Его рука поднялась с её талии и медленно погрузилась в её волосы. Ладонь, широкая и тёплая, легла ей на затылок, а большие пальцы принялись нежно, с методичным терпением, расчёсывать спутанные за ночь пряди. Он не торопился, разглаживая каждую шелковистую нить.       Вика молча улыбалась. Она опустила взгляд на собственную руку, лежавшую между ними. На запястье серебрился тонкий браслет. Утренний свет делал металл мягким, матовым. Заметив её внимание, Лёша мягко перехватил её руку. Его пальцы обхватили её запястье, но его интересовал не аксессуар. Большой палец лёг на нежную кожу у основания ладони, нащупывая тонкую, частую пульсацию под ней. Это был её ритм жизни, теперь такой близкий. Он водил пальцем по её ладони, по линиям, изучал форму каждого её пальца с тихой, сосредоточенной интенсивностью. Он изучал её всю.       – Тебе не нужно сегодня на работу? – тихо нарушила Виктория тишину, поднимая на него глаза.       Его лицо, освещённое мягким светом из окна, выглядело расслабленным, молодым. Девушке даже показалось, будто он и самом деле помолодел за эту ночь, сбросив с себя все семь лет суровых тюремных будней. Лёша улыбнулся в ответ на её вопрос, и у внешних уголков его глаз собрались лучики мелких морщинок.       – Считай, что у меня сегодня выходной, – сказал он просто, без колебаний. И она всё поняла. Лёша просто отменил всё. Нарушил свои железные планы, свой распорядок, отгородился от всего мира ради одного-единственного, хрупкого утра, которое должно было принадлежать только им двоим.       Его палец, всё ещё гладивший её ладонь, переместился к кончикам её пальцев, коснувшись аккуратного, неяркого маникюра. Ногти – не слишком длинные, с мягким, чуть закруглённым краем – были покрыты лаком глубокого, насыщенного синего цвета. Того самого цвета, что и её платье, в котором она вчера вечером вошла в его жизнь, – цвета ночного неба над Парижем, густого, таинственного. А в глубине этого синего, там, куда падал утренний свет, едва заметно мерцали крошечные серебристые искры – словно далёкие звёзды, что всё ещё не погасли после рассвета.       – Красивый маникюр, – заметил Лёша, и в его голосе звучало неподдельное, тёплое одобрение.       – Спасибо, – улыбнулась Виктория, чувствуя, как от этого простого комплимента теплеет где-то внутри. – Я сама делала.       – Рукодельница моя, – с лёгкой, ласковой шуткой в голосе произнёс он.       Вика тихо, смущённо хихикнула и в ответ прижалась к его обнажённому плечу кончиком носа, вдыхая его запах и чувствуя, как его грудь колеблется от беззвучного смеха. В этом жесте была вся непринуждённость и близость, которые могут родиться только в такие утра.       И вдруг равновесие нарушилось. Лёша приподнялся, опёршись на локоть. Мягкий утренний свет, ласкавший её лицо, внезапно исчез, заслонённый его силуэтом. Он навис над ней, и его тень, тёплая и живая, упала на её лицо, накрыв её целиком. Девушка осталась лежать, застигнутая врасплох этим движением. Барышников смотрел на неё внимательно, почти неотрывно. Он смотрел – в её ещё сонные, но уже яснеющие глаза, на её губы, чуть припухшие от вчерашних поцелуев. Память нахлынула на него с такой силой, что в висках застучало. Алексей помнил их ночь до мельчайших подробностей. Каждый сдавленный стон, сорвавшийся с её губ, каждое судорожное содрогание её тела под его ладонями, и то выражение абсолютного, блаженного шока, которое озарило её лицо в момент наивысшего наслаждения. И эта память разожгла в нём жажду – острую, физическую, требовательную. Жажду повторить. Снова и снова.       Но вместе с жаждой жил глубокий страх – всё испортить, быть слишком навязчивым, грубым, ненасытным. Это было его первое утро с девушкой, и Лёша не знал сценария, не знал неписаных правил таких пробуждений. «Вдруг, это сейчас не уместно? Вдруг она устала и сейчас хочет просто полежать?» – подумал он, но прочитал в её глазах не просто согласие, а ту же самую, тлеющую под пеплом усталости, жажду. И этот безмолвный ответ стал для него разрешением, придал смелости.       Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха, наклонился к ней, и Вика не стала ждать. Её губы сами потянулись навстречу, встретив его первыми – мягко, но уверенно. Этот контакт стал сигналом, разорвавшим все остатки его нерешительности. Её руки тут же обвили его шею, пальцы впутались в короткие волосы на его затылке и потянули вниз, к себе, с силой, которая не ждала возражений. Её тело, только что расслабленное и тяжёлое, мгновенно преобразилось. Оно вспыхнуло изнутри знакомым, манящим жаром. В самых сокровенных местах вновь заныло – уже не просто как отголосок прошлого, а как настойчивое, живое требование настоящего.       Лёша целовал её поначалу сдержанно, давая ей возможность остановить всё одним словом или движением. Но именно эта сдержанность, эта почти юношеская робость и медлительность сводили Вику с ума сильнее любой напористой страсти. «Надо бы принять душ», – промелькнула благоразумная мысль, – но… вырваться из его нежных объятий на несколько минут? Нет, только не сейчас»       Её губы, которые он целовал с такой осторожной нежностью, вдруг приоткрылись под его давлением, и это было тихое, влажное, беззвучное приглашение. Она не просто позволяла – она хотела. И Лёша, почувствовав этот ясный импульс, это безоговорочное «да», отозвался с облегчением, сбросившим последние оковы сомнения. Он углубил поцелуй инстинктивно, почти с жадностью. Его язык коснулся её, и вкус, который он ощутил, был… реальным. Не идеальным, не мятно-свежим, но настоящим, только их. И в этот миг ему было абсолютно плевать на условности, на несвежее утреннее дыхание, на всё остальное. Она была здесь. Рядом. Девушка его мечты. Невероятно, ослепительно красивая. Но… наверняка сильно уставшая после их вечера.       «Её организму нужно отдохнуть, заново привыкнуть к такому ритму жизни», – пронеслось у него в голове железной логикой, против которой восставала каждая клетка его тела. Мысль о том, что он может быть эгоистом, причинить ей дискомфорт, заставила Лёшу с невероятным, мучительным усилием разорвать поцелуй и вернуться назад на своё место рядом с ней. Он тяжело дышал, чувствуя, как кровь яростно пульсирует у него в висках. Лёша смотрел в потолок, пытаясь взять себя в руки. А Вика невольно прикоснулась пальцами к своим губам, ещё чувствуя на них его вкус, смешанный с чем-то глубоко своим, мужским. Она не понимала, почему он остановился. Её тело всё помнило. И оно, пусть и уставшее, хотело только одного – повторить. Снова ощутить ту полноту, тот потерянный контроль, тот взрыв. Тишину разорвал его голос, глухой, будто вырвавшийся помимо воли:       – До сих пор не верится, что ты со мной…       Это были не слова для неё, а мысли вслух, удивление от собственного счастья.       В ответ девушка медленно, как в замедленной съёмке, перебралась на него. Она приподнялась, упёрлась ладонями в его широкую, мускулистую грудь и замерла сверху, заслонив собой свет. А после наклонилась, чтобы заглянуть в его серо-голубые глаза, и улыбнулась той самой, смущающей и обещающей улыбкой, и затем поцеловала.       Его тело отозвалось мгновенно и безоговорочно. Глубокий, сдавленный стон вырвался у него из груди, когда её бёдра, оказавшиеся точно над ним, совершили едва заметное, плавное движение. Было ли это непроизвольным движением или осознанным коварным действием – не важно. Эффект был оглушительным. Его руки бережно, но крепко легли ей на талию, словно боясь, что она исчезнет. Он углубил поцелуй, ответив теперь со всей страстью, которую до этого сдерживал. Вика, будто играя с ним, довела этот поцелуй до самого края – до той сладкой грани, где начинала кружиться голова и пропадало ощущение времени, а потом… остановилась.       – Продолжим? – прошептала она в сантиметре от его губ, и в этом шёпоте не было вопроса. Это был вызов. Тихий, влажный, невероятно дерзкий.       – Да, – не медля отозвался Лёша, и в следующее мгновение мир для Вики снова перевернулся. Его руки на её боках сжались, и он не резко, но с той спокойной, твёрдой уверенностью, от которой у неё перехватывало дыхание, мягко перекатил её на спину, меняясь с ней местами. Вика разрешила это с широкой, блаженной улыбкой и тихим смешком, возвращая ему инициативу.       Его губы находили точку за точкой: они приникали к нежной коже шеи, выискивая то самое чувствительное место под мочкой уха, заставляя её вздрагивать; спускались к хрупкой, выступающей ключице, оставляя на ней едва заметный влажный след, а затем двигались ниже, к ложбинке между грудями, где бился учащённый пульс, и задерживались там, вдыхая её запах, смешанный с ароматом собственной кожи. Его руки двигались синхронно с губами – не спеша, плавно, с почти научной чуткостью. Это были не просто ласки, а вдумчивое исследование. Он будто сверял вчерашние впечатления с сегодняшней реальностью. Его ладонь остановилась на её груди, но не сжимала, она просто лежала, тяжелая и тёплая, ощущая под собой мягкую податливость, совершенную форму, и бешеный, откликающийся стук её сердца.        Каждое его прикосновение, каждый поцелуй отзывался в ней мелкой дрожью, непроизвольным вздрагиванием. Её ноги, скользнув по его бокам, обвили его, притягивая вниз, к той самой желанной, уже знакомой, но от этого не менее манящей близости. Её руки не отпускали его голову, пальцы впивались в волосы, заставляя снова и снова возвращаться к её губам, целовать её глубоко, чувственно, до потери дыхания. Его ладонь, тем временем, снова заскользила по её талии, спускаясь ниже, её тело извивалось под этими прикосновениями, беззвучно моля о продолжении.       Они не знали, сколько прошло времени. Им было всё равно. Были только он, она, и бесконечное пространство ощущений между ними. Он целовал её всюду, как будто хотел запечатлеть её вкус и запах навсегда, запоминая звуки: каждый её прерывистый вздох, каждый сдавленный, хриплый стон, вырывавшийся из глубины горла, каждое мелкое, судорожное содрогание, пробегавшее по её коже под его ладонями. Одеяло куда-то сползло, полностью оголяя их, и эта нагота уже не была уязвимостью – она была свободой. Её стоны теперь не сдерживались, набирали силу и высоту, переходя в полный, открытый голос томления и нетерпения. Особенно тогда, когда их тела соприкасались не просто кожа к коже, а всей плоскостью живота, всей длиной ног.       И вот, в одном из таких движений, когда он чуть сместился, и их тела соприкоснулись там, где соприкосновение было самым интимным, самым желанным, электрический разряд пробежал от самой макушки до кончиков пальцев ног, заставив всё её тело выгнуться в немой судороге, а из горла вырвался не стон, а нечленораздельный, хриплый крик. В этом шокирующем контакте было сконцентрировано всё – и память о вчерашнем, и жажда настоящего, и головокружительная перспектива того, что вот-вот начнётся снова. Но в ту же секунду, словно инстинкт сработал быстрее мысли, её рука метнулась в сторону, нащупала край сбившегося одеяла и потянула его вверх, прикрывая себя. Но это не был запрет. Это была просьба: «Не торопись. Мне нужно больше тебя, больше нежности. Пожалуйста, ещё».       Воздух между ними загустел. Барышников смотрел на неё – на её раскрасневшееся лицо, на руку, всё ещё сжимающую край одеяла, – и чувствовал, как желание не угасает, а меняет форму, становясь глубже, тягучее. Он понял Викин жест без слов, он знал, что ей нужно больше ласки, ему и самому было её мало. Он уже, казалось, изучил каждый миллиметр, но хотел больше. Знать больше. Слышать больше. Чувствовать больше. Эта жажда была ненасытной. Но даже самая сладкая пытка имеет предел. Его собственное тело, напряжённое до дрожи, подавало сигналы. Муки ожидания, столь же острые, как и наслаждение, стали невыносимыми. Лёша с глубоким, сдавленным стоном отстранился от девушки, намереваясь прервать эти ласки ненадолго, только лишь для того, чтобы позаботиться о её безопасности, о предотвращении возможных последствий. Но его движение было прервано.       – Лёшенька, подожди, – остановила его Вика, мягко, но настойчиво взяв его за запястье, не позволяя уйти. Её голос прозвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью.       – Вик, я больше не могу, – прохрипел он, его голос был полон мучительного напряжения. Парень снова прильнул к её груди, его губы впились в её нежную кожу, и от этого ласкового «Лёшенька» в нём зажглось новое, яростное желание – доставить удовольствие не столько себе, сколько ей. Стать для неё лучшим. Неповторимым.       – Ну подожди, Лёш, – её руки мягко, но настойчиво отстранили его, приподняв его лицо от своей груди.       – Что такое? – спросил Алексей, замирая. Всё его тело напряглось, а в серо-голубых глазах, ещё секунду назад тёмных от страсти, промелькнула настоящая, щемящая паника. – Я что-то делаю не так?       – О нет, всё так, – она быстро, почти испуганно улыбнулась, прикусывая пухлую нижнюю губу, чтобы скрыть и смешок, и своё собственное, нарастающее нетерпение. Тело её жило своей жизнью: бёдра чуть заметно качнулись, ища его, притягивая, – и тут же, словно испугавшись этой откровенности, пальцы сильнее сжали край одеяла, натягивая его выше, прячась от его взгляда. Она сама не понимала, чего хочет больше – чтобы он остановился или чтобы продолжал, и это противоречие делало её движения рваными, беспомощными и бесконечно сводящими с ума. – Лёш, а кто твои соседи? – выпалила Вика, сама удивляясь своему вопросу.       – Что? – рассмеялся Барышников.       – Вдруг у тебя за стенкой пожилые люди или маленькие дети, а мы тут… так… шумим, – смущённо выдавила она, и щёки её мгновенно залил густой, стыдливый румянец, противоречащий всей её недавней смелости.       Алексей посмотрел на её раскрасневшееся лицо, на её смущённо бегающие глаза, и в его взгляде зажглась хитринка. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха:       – А мы тихо… Никто не узнает.       И, не дав ей опомниться, чтобы возразить или продолжить этот разговор, продолжил поцелуи, но теперь они изменились. Стали не медленными и изучающими, а быстрыми, горячими, точными. Он покрывал её шею, ключицы, плечи частыми, влажными прикосновениями, каждый из которых был не вопросом, а обещанием. Обещанием того, что её смущение сейчас будет забыто, что тишина будет соблюдена, а если и нет… то ей всё равно понравится.       Вика таяла в его руках, потеряв счёт времени. Она хотела его остановить, но не могла. Его губы, его ладони, скользящие по её коже, вся его абсолютная, жгучая сосредоточенность на ней были сильнее любого здравого смысла. Она ненадолго позволила себе позабыть обо всём и полностью расслабилась в его объятиях, отдавшись потоку ощущений, который он вызывал каждым прикосновением. Его губы снова исследовали каждый сантиметр её кожи, а она сводила его с ума своими сдавленными, прерывистыми стонами, каждый из которых был для него высшей наградой и доказательством того, что он всё делает правильно. Её тело, извиваясь в такт его поцелуям, само скинуло одеяло – оно сползло куда-то на пол, обнажая её перед ним полностью, беззащитно и прекрасно.       И вдруг его движение замедлилось. Его взгляд, обычно прикованный к её лицу или губам, скользнул вниз. Он замер на миг, и в его глазах мелькнуло нечто, помимо желания – почтительное изумление, смешанное с робостью. Впервые при ярком, беспощадном дневном свете он по-настоящему видел её всю, ту самую, о которой раньше не смел и мечтать. В воздухе между ними повисло общее, немое понимание. Мысль пронзила обоих одновременно: а что, если его губы опустятся ещё ниже?.. Но Вика, сквозь туман наслаждения, уловила в его замершей позе мимолётную, почти невидимую нерешительность. И поняла: Лёша, при всей своей напористой стремительности, внутренне ещё не готов к такому смелому шагу. Он ещё осваивает азы, боится переступить какую-то грань. Однако Барышников не удержался и снова, со стоном, приник губами к её груди.       – Ах, Лёш… Лёш, ну подожди! – её голос прозвучал уже почти без сил, но с настойчивостью последнего здравомыслия.       – Ну что? – оторвался он, его дыхание было тяжёлым, горячим, обжигающим её кожу.       – Лёш, может, включим музыку? – предложила Вика, беспокоясь, что они могут потревожить кого-то за тонкой стенкой.       – Думаешь, по музыке соседи не поймут, чем мы тут занимаемся? – усмехнулся он, но в усмешке этой не было насмешки, скорее лёгкое смущение.       – В любом случае, – она провела пальцем по его ключице, заставляя его вздрогнуть, – пусть лучше они послушают музыку, чем нас.       – Ладно, уговорила. Музыка так музыка, – сдался Лёша, но его руки и губы не остановились. Отказываясь подчиняться разуму, они продолжили своё медленное, планомерное исследование. – Чуть-чуть попозже… – прошептал он и резким движением натянул на них с головой сбившееся набок одеяло, как бы желая полностью отгородиться от постороннего мира. Яркий утренний свет сменился плотной темнотой, где оставались только запахи, тепло и ощущения. Он прижался к её губам с новой, животной властностью. Она отвечала на поцелуи, пока его губы не отправились в новое путешествие вниз по её телу, и на какое-то его комната, весь внешний мир перестал существовать. Остались только двое влюблённых, их учащённое дыхание под одеялом и нарастающая, неудержимая волна, готовая вот-вот накрыть их с головой.       – Лёш… – всего одно слово, произнесённое уже не в первый раз, но по низкому, томному тону он сразу понял: в этот раз она не просит остановиться. Она просит начать. Его собственное тело отозвалось судорожным спазмом где-то глубоко внизу живота. Воображение, уже разогретое до предела, услужливо нарисовало картину: как он снова, медленно, преодолевая сладкое сопротивление, погрузится в неё, в эту невероятно нежную и податливую плоть, как её тело примет его, обожжёт изнутри тем самым, уже знакомым, но от этого не менее ослепительным пламенем страсти.       – Найди… какую-нибудь… подходящую музыку, – хрипло, сквозь стиснутые зубы прошептал Барышников и, с невероятным усилием, похожим на отрыв плоти от плоти, оторвался от неё, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки, где у него хранилось средство защиты.       Вика, смущённо покраснев, но уже не в силах скрыть нетерпение, схватила свой телефон. Её пальцы забегали по экрану в поисках чего-то – не мелодичного, а ритмичного, такого, что сможет заглушить их самих. «Неужели это сейчас повторится? Прямо сейчас, при свете?», – пронеслось у неё в голове и девушка невольно закрыла глаза, на миг полностью погрузившись в воспоминание о том, какой невероятное, всесокрушающее наслаждение сотрясло её тело этой ночью. Ожидание этого чувства было почти болезненным.       И в этот самый момент, когда воздух в комнате казался сгущённым до предела от взаимного нетерпения, тишину взорвал телефонный звонок. Резкий, настойчивый, он мгновенно выдернул влюблённых из сладкого мира иллюзий и вернул в суровую реальность утра, где существуют дела, обязанности и мир за стенами комнаты.       – Лёш, ну кто тебе звонит? – недовольно поинтересовалась Кузнецова и полушутя добавила: – Я буду ревновать.       Парень услышал её слова, и уголок его губ дрогнул в мимолётной улыбке. Но эта улыбка замерла и сошла с его лица в тот же миг, как он, всё ещё тяжело дыша, дотянулся до смартфона и взглянул на экран. Имя абонента, высветившееся там, заставило его кровь, только что бешено стучавшую в висках от страсти, мгновенно сменить ритм на тревожный. Всё его тело напряглось, а на смену расслабленности и томлению в глазах пришла быстрая, острая озабоченность, граничащая с паникой.       – Алло, Тася! – прокричал он в трубку, и его голос прозвучал неестественно громко в тихой комнате. В нём слышалось взволнованное, лихорадочное облегчение от того, что кто-то на том конце провода отвечает, но в то же время глухая, тоскливая тревога.       Кузнецова, инстинктивно улыбнувшись знакомому имени его сестры, тут же насторожилась. Она бесшумно подсела поближе. Её тело, секунду назад расслабленное и податливое, напряглось, приготовившись разделить с ним всё – и радость, и печаль. Ей отчаянно хотелось услышать, понять, что произошло, но разговор был коротким, отрывистым, полным недоговорок с той стороны. Он длился меньше минуты. Лёша почти не говорил, только слушал, и с каждым его молчаливым «угу» воздух в комнате становился тяжелее и холоднее. Он закончил разговор, опустив руку с телефоном на одеяло, и просто уставился в пространство перед собой.       – Лёша, что случилось? – обеспокоенно спросила Вика. Она видела его лицо. Это было лицо не взрослого мужчины, а испуганного, растерянного мальчика, который только что получил страшную весть и не знает, что с ней делать. От прежней уверенности не осталось и следа.       – Тася… – он сглотнул ком в горле. Голос сорвался на хрип. – Она в больнице.       – Господи, – вырвалось у неё, и она машинально прикрыла рот ладонью. Её собственное сердце сначала замерло, а потом заколотилось, отзываясь на его боль. – А что… что случилось? Не сказали?       Лёша отвёл взгляд, уставившись в смятую простыню у своих колен. Его плечи, обычно такие широкие и прямые, сгорбились под тяжестью невидимого, но неподъёмного груза. Когда он заговорил снова, его голос был пустым, и в этой пустоте звенела странная, искажённая вина.       – Вроде теракт… – прошептал он, и прозвучало это так, будто он сам нажал на спусковой крючок.       – У Таси ведь сегодня… последний звонок, – вдруг сообразила Вика, и её сердце сжалось от новой волны вины. – Меня Надюша звала, а я… не пошла. – она опустила взгляд, ощущая себя эгоисткой. Отказаться от такого приглашения было невежливо, но после этой ночи… ей так не хотелось рано вставать, куда-то ехать, да и платье у неё было не совсем подходящее для школьного праздника…       – Вик, Тася не удалила мой номер! – радостно воскликнул вдруг Алексей.       – А откуда он у неё вообще? – удивилась Вика, пытаясь мыслить логично. – Разве у Таси был свой мобильник ещё в «Логосе»?       – Ну конечно нет. Я не знаю, может, Игорь дал ей мой номер?.. Но зачем?       – Боже мой, Игорь Алексевич … – глаза Вики расширились от понимания. – Он же директор, а значит…       – А значит Лариса и все остальные уже там, и нам пора, – резко, словно отдавая самому себе приказ, закончил мысль Алексей.       Он рванулся было встать, но, вспомнив о своей наготе, замер и машинально придержал одеяло. Вика, будто почувствовав его неловкость, тут же отвернулась и уставилась в стену, давая ему пару секунд. Лёша быстро нащупал на полу свои боксеры – они валялись с его стороны кровати, – и, пока девушка смотрела в другую сторону, незаметно натянул их под одеялом. Только после этого парень позволил себе сесть, свесив ноги с кровати.       – Лёш, а можно я… в душ схожу? – тихо спросила Кузнецова, всё ещё глядя в стену, чувствуя себя немного потерянно посреди этой внезапно нахлынувшей суеты и горя. – Я быстро, обещаю.       – Ну конечно, – кивнул он, не оборачиваясь. – А после тебя – я.       Она слабо улыбнулась, закуталась в одеяло с головой – из-под него торчали только босые ступни, и быстро выскользнула в коридор, скрывшись за дверью. Лёша проводил её взглядом, потом провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна, и уставился в одну точку. Мысли путались, скакали с одного на другое – Тася, больница, вчерашняя ночь, Вика, снова Тася. Он сжал переносицу пальцами, пытаясь сосредоточиться       Пока Вика принимала душ, смывая следы их бурного вечера, Лёша так и сидел на краю кровати, бессознательно сжимая край простыни. Он даже не замечал, что делает это. Взгляд был устремлён в одну точку на стене, где вчера было изображение Парижа, а сегодня осталось лишь белое полотно. Но Лёша не замечал ни этого полотна, ни разбросанной вокруг одежды, ни догоревших свечей, ни цветов вокруг. Мир сузился до размеров больничной палаты, где сейчас находилась Тася.       Спустя несколько минут Виктория вернулась, закутанная в большое пушистое полотенце. Босые ступни оставляли на полу мокрые следы – они ложились поверх вчерашних лепестков роз, примятых, поблёкших, но всё ещё напоминающих о том, каким красивым был этот вечер до того, как реальность ворвалась в их жизнь. «Всё меняется, ничто не исчезает», – почему-то всплыло в памяти. Лепестки увяли, но не пропали. Как и их ночь. Как и всё, что было между ними. Тот вечер прошёл, но он остался в их памяти, навсегда.       Вика тряхнула головой, отгоняя ненужные сейчас мысли. Хватит. Будет время – она ещё вернётся к этим воспоминаниям, переберёт их, как драгоценности. Но не сейчас.       – Лёша, я готова, – бросила она на ходу. – Лёш?       Он не отозвался. Так и сидел на краю кровати, сжимая в руке телефон, будто ждал звонка, и глядя прямо перед собой невидящим взглядом.       Вика на мгновение замерла, а потом бесшумно подошла и села рядом. Осторожно, боясь спугнуть, положила ладонь ему на спину, почувствовав напряжение его мышц.       – Лёшенька, – ласково позвала она. – Ты меня слышишь?       Он вздрогнул и медленно повернул к ней голову. В глазах всё ещё стояла пелена, но сквозь неё уже пробивалось узнавание.       – Вика… – выдохнул он хрипло и прижался лбом к её плечу. Сам того не замечая, по-детски беспомощно.       Она обняла его свободной рукой, притягивая ближе, чувствуя, как он мелко дрожит.       – Всё будет хорошо, – прошептала она, хотя сама не была в этом уверена. А потом отстранилась, взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть себе в глаза, и твёрдо сказала: – Лёша, ты сейчас сходишь в душ, соберёшься, и мы поедем к Тасе. Ты понял меня? Ты её старший брат и ты ей нужен, даже если она утверждает обратное. А я… я буду рядом. Мы справимся. Вместе.       Лёша молча кивнул. Потом медленно провёл ладонью по лицу и поднялся.       – Я скоро, – сказал он сипло и скрылся в ванной, а Вика, оставшись одна, окинула взглядом комнату. Смятые простыни, сбитое одеяло, их одежда на полу и на кровати, ароматические свечи и много-много цветов вокруг. На секунду её лицо озарила широкая улыбка, а после она нашла в постели своё вчерашнее вечернее платье. То самое. Цвета ночного неба над Парижем. Она взяла его в руки – ткань струилась, переливаясь глубоким синим с едва уловимым мерцанием. То самое платье, которое она выбирала с таким трепетом. Оно изящно облегало фигуру, мягко подчёркивая талию и расходилось чуть выше колен. С закрытым декольте, но открытыми плечами – таинственное, но не вульгарное. Идеальное для вечера, который стал началом их новой истории.       Вика натянула его через голову, и струящаяся ткань послушно обняла тело. Туфли-шпильки нашлись на полу у кровати, рядом – палантин, прикрывавший Лёшин пиджак. Она набросила на плечи струящуюся ткань, а его вещь аккуратно положила на кровать, проведя по ней рукой, будто разглаживая.       Девушка подошла к зеркалу и замерла, вглядываясь в своё отражение. На шее, чуть ниже линии челюсти, выступило небольшое, но отчётливое розовое пятно – след их страстной ночи. «Чёрт, совсем забыла. Я не могу никуда идти в таком виде».       Она уже начала вбивать крем в покрасневшую кожу, когда дверь ванной открылась и в спальню вошёл Лёша, с полотенцем на бёдрах и каплями воды на плечах. На нём не осталось и следа от той расслабленности, что была утром. Но не было и того отчаяния, того убитого состояния, что накрыло его несколько минут назад. Была только собранность и тревога.       Барышников быстро, почти механически, натянул простую футболку и светлые брюки, даже не взглянув на себя в зеркало. Контраст с Викиным сияющим вечерним платьем был разительным – она, как на красную дорожку, а он, как в соседний магазин за хлебом. Но ни он, ни она не придали этому значения. Сейчас было не до того.       – Ты готова? – тихо спросил Алексей, но в голосе звучала та самая тревога, что не отпускала его с момента звонка.       – Ещё секунду, – отозвалась Вика, продолжая тщательно вбивать крем в кожу подушечками пальцев. Розоватый след медленно исчезал под слоем косметики, и с каждым его исчезновением она чувствовала себя чуть спокойнее.       – Я в коридоре подожду, – сказал он, понимая, что ей нужно несколько минут, чтобы собраться. – Ты как будешь готова – выходи.       – Хорошо, – ответила Кузнецова.       Оставшись одна, она в последний раз взглянула на своё отражение и уже собиралась отойти от зеркала, как вдруг её взгляд упал на собственный лоб – там виднелся небольшой блеклый шрам. «Нет, только не это», – пронеслось у неё в голове с леденящим ужасом. Быстро, почти лихорадочно, она нанесла тональник и на лоб, втирая его круговыми движениями, отчаянно желая стереть с лица не только этот след, но и само воспоминание о том роковом дне…       Через пару минут Вика вышла в прихожую, где её уже ждал Лёша с ключами в руке. Лицо его было бледным, готовым к самому страшному.       – Я готова, – выдохнула она, запахивая палантин плотнее, и шагнула к нему. Она протянула руку, и он взял её – машинально, но крепко, будто боялся, что если разожмёт пальцы, то потеряет последнюю опору в этом сошедшем с ума мире.       Они вместе вышли из квартиры. Лёша запер дверь, и всё это время – пока щёлкал замок, пока ждали лифт, пока спускались – Вика чувствовала, как его пальцы нервно сжимают её руку. Он не отпускал её ни на секунду.       На улице уже совсем рассвело, утренний воздух был свежим и прохладным. Они молча дошли до её машины, припаркованной вчера вечером у подъезда. Девушка нажала на брелок, фары моргнули, раздался привычный щелчок центрального замка. Лёша шёл быстро, почти бежал, и Вика едва поспевала за ним на своих каблуках, цепляясь за его руку.       – Лёш, постой! – она слегка потянула его назад, заставляя замедлиться. – Ты хоть знаешь, в какую больницу её отвезли?       Он замер на секунду, растерянно моргнув, будто этот простой вопрос застал его врасплох.       – Десятая… городская.       Вика на мгновение замерла, а потом выдохнула с тенью облегчения:       – Это та, где Лариса работает.       Лёша поднял на неё взгляд – в нём мелькнуло что-то похожее на надежду.       – Поехали скорее!       Кузнецова открыла дверь, и они сели – она за руль, а Лёша на пассажирское, рядом. Он машинально, будто робот, выполняя заученные действия, пристегнулся и замер, уставившись в лобовое стекло невидящим взглядом. Его руки безвольно лежали на коленях, пальцы чуть подрагивали. Вика завела двигатель. Привычный, утробный рык мотора на секунду разрезал тишину, но тут же стих, перейдя в ровное, убаюкивающее урчание. Она вырулила со двора, бросив быстрый взгляд на знакомый подъезд в зеркале заднего вида, и влилась в утренний поток.       Несколько минут они ехали молча. Гул мотора, шуршание шин по асфальту, мелькание серых многоэтажек за окном – всё это существовало где-то на периферии, не касаясь их. Внутри машины было тихо. И тревожно. Слышно было только дыхание – её, ровное, но чуть учащённое, и его, слишком глубокое, слишком прерывистое, будто он каждым вдохом пытался заглушить подступающую панику. Воздух в салоне, ещё хранивший слабый запах её вчерашних духов, казался спёртым, тяжёлым.       За окном просыпалась Москва – спешили люди, сигналили машины, где-то вдали мигнул желтый свет светофора. Но для них двоих мир сейчас сузился до размеров этого салона, до пунктирной линии разметки, уходящей вперёд, и до одной-единственной цели – больницы, где ждала Тася.       – Ну что, надолго здесь встали? – не выдержал Барышников, нервно посматривая на затор впереди. Каждая секунда тянулась как резина.       – Это же Москва, пробки… – автоматически ответила Кузнецова.       – Не Москва, а Подмосковье, – машинально поправил он, вцепившись в подлокотник, пытаясь унять внутреннюю дрожь.       – Ну и что? Пробки повсюду, – Вика бросила на него быстрый взгляд и замерла. В его глазах стояла влажная пелена, которую он безуспешно пытался сдерживать. – Лёша, ты чего? – её голос стал мягким, обеспокоенным. Она инстинктивно сжала его руку, лежащую на колене.       – Если Тася… если с ней что-то случится… – голос его сорвался, он не смог договорить. Эта невысказанная мысль повисла в воздухе, тяжелее любого груза.       – Лёша, всё будет хорошо, – она сказала это скорее как молитву, как заклинание. Одной рукой она продолжала вести машину, а второй гладила его по напряжённой спине, пытаясь передать хоть каплю спокойствия. Сквозь ткань рубашки она чувствовала стальное напряжение каждой мышцы. Барышников всегда ненавидел, когда его жалеют, когда видели его слабость. Но сейчас… сейчас это её тепло, эти нежные, безусловные прикосновения были единственной нитью, связывающей его с реальностью.       – Это всё из-за меня. Я ненавижу себя… – вырвалось у него шёпотом, словно признание в самом страшном грехе.       – Лёша, ты что такое говоришь?! – она резко повернулась к нему, на секунду забыв о дороге, и тут же перевела взгляд обратно на лобовое стекло. Её глаза округлились от непонимания.       – Тася расплачивается за грехи нашей семьи… – со всей серьёзностью заявил он, глядя перед собой невидящим взглядом.       – Нет, это не так, – возразила девушка. Её пальцы сжали его плечо крепче. – Лёш, дети не должны расплачиваться за грехи своих родителей… и братьев…       Он промолчал, только стиснул челюсти так, что желваки заходили под кожей. Вика чувствовала, как его ладонь, которую она держала, то леденела, становясь влажной и холодной, то внезапно покрывалась горячей испариной. Он смотрел в окно, не видя мелькающих улиц, его взгляд был направлен внутрь, в самые тёмные глубины страха и вины.       Светофоры сменяли друг друга, машины сигналили где-то на периферии сознания, а они ехали в своей собственной, отдельной реальности, где были только страх и надежда, переплетённые в тугой узел.       – Лёша, не переживай, – снова попыталась она вклиниться в его молчание, зная, что слова бессильны, но не в силах молчать.       – Вика, Тася моя сестра и она сейчас в больнице. Как я должен себя вести? Безразлично? – он повернул к ней лицо, и в его глазах горел не гнев, а отчаянная, искренняя боль, требующая понимания.       – Извини, ты прав… – застыдившись, опустила она глаза, вцепившись в руль.       – И ты прости, – его голос смягчился. Он наклонился и поцеловал её в щёку, коротко, влажно, а потом притянул её к себе за плечо, насколько позволяли ремни безопасности, прижавшись лбом к её виску. – Только бы она выжила…       – Она сильная девочка. Справится, – прошептала она ему в ухо, веря в это всем сердцем, потому что другого выбора не было. Вика прибавила газу, лавируя между рядами.       Всю оставшуюся дорогу они молчали. Их руки оставались сцепленными – её тёплая и живая, его – то сжимающаяся в судороге, то бессильно расслабляющаяся. Они ехали навстречу неизвестности, и это молчание было громче любых слов. В нём звучал страх, молитва и тихая, отчаянная надежда, которую они сейчас делили пополам.       Машина едва остановилась у больничного крыльца, как Лёша отстегнул ремень и выпрыгнул наружу, даже не оглянувшись. Он рванул ко входу, не замечая ничего вокруг. Вика быстро припарковалась, заглушила двигатель и побежала за ним, её ноги в неудобных каблуках, которые она надела вчера специально, чтобы выглядеть для него по-особенному и быть одного с ним роста, предательски подворачивались на мокром асфальте. Она едва поспевала, хватая ртом холодный воздух, но не останавливалась.       Войдя в стерильно-белое, пропахшее антисептиками помещение приёмного покоя, Алексей, не сбавляя шага, подлетел к стойке, за которой сидела усталая женщина в белом халате.       – Скажите, пожалуйста, Барышникова в какой палате? – выпалил он.       Женщина, не глядя на него, лениво провела пальцем по списку на экране монитора.       – Такой нет, – равнодушно бросила она спустя пару тягостных минут.       – Как это? – лицо Лёши исказилось от непонимания и нарастающей паники. – Она должна быть здесь. Посмотрите ещё раз, пожалуйста, Таисия Барышникова.       – Лёша, – тихо, но настойчиво взяла его за руку Вика. Она мгновенно сообразила, в чём дело. Обернувшись к сотруднице, она сказала чётко и вежливо: – Посмотрите, пожалуйста, Таисию… – она на миг замешкалась, не решаясь произнести вслух чужую фамилию, но выбора не было. – Таисию… а мы от Одинцовой.       – От Ларисы Андреевны? – уточнила женщина, и в её глазах промелькнул интерес.       – Да-да! – кивнула Кузнецова, стараясь не показывать своего облегчения.       – Так что же Вы сразу не сказали? – сотрудница сменила тон на почти что услужливый. – Поднимитесь на шестой этаж, она Вас ждёт.       – Спасибо, – поблагодарила девушка и решительно, подхватив Лёшу под локоть, потянула его за собой в сторону лифта. В обычное время ему бы не составило ни малейшего труда догадаться, что Тася сменила фамилию и что Вика знает об этом, но сейчас Алексей был совершенно раздавлен. Его разум не в силах обрабатывать даже самые простые логические цепочки. Он шёл за ней покорно, слепо, его взгляд был пустым и направленным внутрь себя, в ту точку, где жила одна лишь мысль: «Только бы жива. Только бы жива».       Они вошли в лифт, в котором на удивление никого больше не оказалось. Виктория украдкой взглянула на Алексея. Он стоял, уставившись в пол. Девушка почувствовала, как тревога овладевает им и, желая снять нервное напряжение, медленно потянулась к парню и робко коснулась уголка его губ… а затем подняла глаза, встретив его недоумённый взгляд.       – Ты думаешь, сейчас самое время для поцелуев? – тихо спросил он. В его голосе не было даже намёка на раздражение или упрёк. Лишь глубокая, усталая растерянность человека, чей мозг зациклен на одной, всепоглощающей мысли, и всё остальное кажется ему абсурдным и неуместным в данной ситуации.       – Я просто хотела хоть как-то поддержать тебя… – тихо ответила она, чувствуя, как краска стыда заливает её щёки. Её жест казался ей теперь глупым и наивным.       Лёша медленно кивнул, не как согласие, а скорее как знак того, что он её услышал и принял этот порыв. Он не стал ничего говорить, просто взял её руку в свою, и его ладонь, всё ещё холодная, сжала её пальцы.       В этот момент лифт мягко остановился, двери с лёгким шипением разъехались в стороны. Они вышли в длинный, ярко освещённый коридор, пропахший лекарствами и стерильной чистотой. И почти сразу же, из-за поворота, к ним вышла Лариса.       – Как хорошо, что вы пришли. Пойдёмте за мной, – сказала белокурая женщина, не теряя ни секунды. Её лицо было бледным и собранным, но в глазах стояла невысказанная боль. Она развернулась и быстрым, чётким шагом повела их по длинному коридору.       – Скажите, пожалуйста, что случилось? – тихо спросила Вика, почти бегом поспевая за ней и не отпуская Лёшину руку.       – Теракт, – выдохнула женщина, и в этом слове был весь ужас и привычная, горькая безысходность последних лет. – Такое часто случается в последнее время… Тася вместе с Юрой была, когда всё началось. Он прикрыл её, но пуля прошла навылет.       – Как Тася? И что с Юрой? Где они? – засыпал Алексей вопросами, в его голове пробивалась забота не только о сестре.       – Они на операции, и не только они. Пострадало немало детей… – голос Ларисы дрогнул. Она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. – И Игорь тоже… – она произнесла имя мужа с таким усилием, будто вытаскивала его из самой глубины горя. – Он больше всех пострадал…       Они шли молча несколько секунд, и только звук их шагов отдавался эхом в бездушном коридоре.       – Лариса Андреевна, я ещё спросить хотел, – робко, почти виновато начал Лёша, словно извиняясь за то, что в такой момент его занимают бытовые детали. – Наверное, сейчас не время но… Тася, то есть, врачи позвонили мне. Почему мне, а не Вам? И откуда у неё мой номер?       Лариса, не останавливаясь, кивнула, как будто ждала этого вопроса.       – Врачи скорой повезли пострадавших в ближайшие больницы, Тасе просто так совпало – попала в нашу. Но они же не знали, что она моя дочь, у меня ведь фамилия другая, девичья. Пролистали телефон, увидели «Брат» – тебе и позвонили. А номер… Когда Игорь покупал Тасе телефон, он сам занёс тебя в контакты и сказал, что, если она захочет, ты будешь рад её звонку.       – Но она ни разу мне не позвонила… – в голосе Лёши прозвучала не обида, а скорее горечь от этой семилетней пропасти.       – Зато она не удалила твой номер! – живо воскликнула Вика, пытаясь найти хоть каплю света в этой тьме.       Они подошли к широким двойным дверям, над которыми горела красная надпись «ОПЕРАЦИОННАЯ. НЕ ВХОДИТЬ». В коридоре напротив, на жёстких пластиковых креслах, уже сидели двое. Андрей, сгорбленный и осунувшийся, и рядом с ним – его сестра, Надя. Вика перехватила её взгляд и почувствовала, как сжимается сердце. Девочка, несмотря на свои шестнадцать лет, выглядела совсем ребёнком – большие-пребольшие карие глаза, мокрые от слёз, тёмно-каштановые волосы прилипли к вискам, а пухлые щёки, обычно румяные, сейчас были бледными и влажными от слёз.       – Игорь Алексеевич умрёт, как наш папа? – услышали они её вопрос, от чего глаза Ларисы мгновенно наполнились слезами. Она сжала губы, резко развернулась и, не проронив ни слова, почти побежала прочь по коридору, чтобы не расплакаться на глазах у всех.       – Нет, Надюш, что ты такое говоришь? – мягко, но твёрдо ответил Андрей, бережно вытирая ей слёзы. – Сейчас его подлечат и всё будет хорошо.       – А я думала, что ты уже большая девочка, – подошла к ним Вика, кивнув Андрею в знак приветствия. Тот едва заметно кивнул в ответ, но его взгляд был прикован к Барышникову, стоявшему чуть поодаль, – взгляд полный презрения.       – А разве большие девушки не плачут? – спросила Надя, всхлипывая.       – Ещё как плачут… – выдохнула Кузнецова, и в её голосе отозвалось эхо всех тех слёз, что ей самой пришлось пролить. – Но только тогда, когда всё плохо, а сейчас ещё ничего неизвестно. И мы должны верить, что всё будет хорошо.       – Возьмите, – Лёша, молча наблюдавший до этого, шагнул вперёд и протянул девушкам чистый, отутюженный носовой платок.       Вика машинально взяла, но на секунду замерла, глядя на аккуратно сложенный квадрат ткани, а затем перевела взгляд на парня – он был в футболке, без пиджака, откуда же взялся платок? Но сейчас это было не важно. Она лишь коротко улыбнулась каким-то своим мыслям. Лёша поймал этот взгляд и отчего-то ему стало чуть легче дышать.       Кузнецова прижала платок к щеке Нади, вытирая слёзы.       – Помнишь, Игорь Алексеевич уже однажды лежал в больнице, и мы верили, что всё закончится хорошо. Так и произошло.       – Мне Андрюша всё время тогда говорил, что Игорь Алексеевич поправится, – чуть улыбнулась Надя, успокаиваясь под тёплыми прикосновениями и ласковым голосом.       – Вот, а брата нужно слушаться, – раздался другой, такой же доброжелательный, успокаивающий голос. К ним подошла Катя, девушка Андрея, – стройная, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, и спокойными, чуть усталыми глазами. В руках она держала несколько бутылок с водой. Поставив их на свободный стул, она обняла Надю за плечи, присоединяясь к их маленькому кругу надежды в этом холодном больничном коридоре.       – Привет, Кать, – поздоровалась с ней Вика и, подавшись вперёд, чмокнула подругу в щёку – коротко, тепло, по-родному.       – Привет, какая ты красивая! – искренне восхитились Катя, на секунду отвлекаясь от общего горя и с интересом разглядывая её вечернее платье, так явно выбивающееся из больничной обстановки.       – Спасибо, – смущённо поблагодарила Виктория, заливаясь краской. А затем она повернулась к Андрею. Тот сидел, сгорбившись, с осунувшимся лицом, но при виде Вики в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти родное. Она наклонилась и поцеловала его – быстро, но по-настоящему, почти в губы, так, как целуют самых близких, с кем связаны годы дружбы и боли.       Лёша, стоявший чуть поодаль, вдруг почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Остро, неприятно, совершенно некстати. Ревность? Глупо. Он знает, что Андрей для Вики просто друг. И знал всегда. Но этот короткий поцелуй, эта лёгкость, с которой она коснулась уголка его губ – как будто делала это тысячу раз, – заставила мышцы непроизвольно сжаться.       – Привет, Вик. Откуда же ты такая нарядная? – не смог скрыть своего любопытства Авдеев.       – Я… эм… – замялась Кузнецова, почувствовав на себе взгляды всех присутствующих. Объяснять про вчерашний ужин и сегодняшнее утро было совершенно неуместно.       – Со свидания, – спокойно и чётко ответил за неё Лёша, шагнув ближе и обняв Вику за талию в простом, но красноречивом жесте. В его голосе не было вызова, только констатация факта.       – Да… – тихо подтвердила она, смущённо улыбнувшись.       Катя кивнула с понимающей улыбкой, а вот Андрей, услышав это, помрачнел. Его взгляд, скользнувший по платью Вики, стал тяжёлым и осуждающим. Было ясно, о каком «свидании» идёт речь, и ему, видимо, не понравилось, что его подруга оказалась здесь, в такую страшную минуту, явно не из дома.       Повисла неловкая пауза. Вика, чувствуя напряжение, опустила глаза, Андрей сверлил ненавистным взглядом Барышникова, а тот, в свою очередь, смотрел то на Катю, то на Надю, избегая глаз Авдеева, а Катя… Катя только сейчас, отведя взгляд от подруги, внимательно взглянула на её парня. Напряжённый, бледный, с затравленным выражением лица – он держался так, будто ждал удара. Или приговора.       – Здравствуйте, – шагнула она к нему и протянула руку с красивым, ухоженным маникюром. Её голос звучал спокойно и доброжелательно. – Я Катя. Девушка Андрея.       Алексей на мгновение растерялся – он явно не ожидал такого простого, человеческого жеста от незнакомого человека, который, возможно, знает о нём всё не с лучшей стороны. Но потом, справившись с собой, осторожно пожал её ладонь.       – Лёша, – коротко представился он, и в его голосе слышалась хриплая благодарность за то, что его не встретили в штыки. – Парень Вики.       Андрей, сидевший рядом, проводил это короткое рукопожатие тяжёлым, полным презрения взглядом. Он не сказал ни слова, но желваки на его скулах заходили, а в глазах читалось: «Как ты вообще смеешь прикасаться к моей девушке?!».       – Слушайте, – сухо сказал он. – Если с Тасей теперь вы, мы тогда пойдём в другое крыло, к Игорю.       – А как же Тася?! Можно я останусь здесь? – попросила Надя.       – Нет, Надюш, – отрезал Андрей. – Ты пойдёшь с нами. Ты же хочешь проведать Игоря?       – Да ладно тебе, Андрей, – попыталась вмешаться в этот семейный диалог его девушка, которая тоже стала почти что родной для них. – Если Надя хочет, пусть останется здесь, Тася же её подруга.       – Я не оставлю её здесь, с этим… – он не договорил, но так взглянул на Барышникова, что все всё поняли.       – Подожди, Андрей, а что с ним случилось? – перебила Вика, пытаясь понять масштаб трагедии и намеренно не замечая его взгляда, брошенного на Лёшу.       – Игорь Алексеевич спас мне жизнь, – ответила за брата Надя. Её глаза снова наполнились слезами при воспоминании. – Было много людей с оружием, всё так быстро произошло. Игорь Алексеевич говорил торжественную речь, как вдруг вошли какие-то люди и начали стрелять…       – А куда охрана смотрела? – резко вклинился Лёша, его брови сошлись в одну тёмную линию. Тюремная привычка оценивать уязвимости сработала мгновенно.       – Охранник там пожилой… – пояснил Андрей, и в его голосе звучала та же горечь.       – А что, никого покрепче не нашлось? – не смог сдержать раздражения Барышников явно недовольный такой системой безопасности.       – Хочешь, тебя устроим? – резко спросил в ответ Авдеев.       – Хватит, не ссорьтесь, – вклинилась между ними Вика. – Надюш, а что было дальше? – осторожно перевела она разговор.       – Игорь Алексеевич прикрыл собой нас с Алисой и других ребят.       – А где Алиса? – спросила Катя.       – Её мама уже домой забрала, – пояснила девочка.       – И она была очень зла на Игоря из-за плохой охраны, – мрачно добавил Андрей.       – Я её понимаю, – честно заявил Лёша, сам кипящий от той же обиды.       – Алисина мама теперь такое устроить может… – обеспокоенно сказала Кузнецова. – Как бы школу не закрыли.       – Не закроет. Всё-таки Игорь спас жизнь её дочери, поэтому она вроде уже отошла, – пояснил Авдеев.       – Ну слава Богу, – выдохнула Виктория. – Хотя он теперь наверняка сам откажется от своей должности…       – Если вообще выживет… – мрачно добавил Барышников, и эти слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Потом он, будто спохватившись, спросил: – Надь, а почему Таси с вами не было? Вы же с ней подруги.       – Она с Юрой уединилась, ой… – Надя замялась, поняв, что проговорилась.       – С Юрой уединились? – Алексей поднял брови, и в его голосе смешались удивление и братская тревога. – Понятно…       – Лёш, ей уже не семь лет, – мягко полушёпотом напомнила ему Вика, поглаживая его по руке.       – Но и не восемнадцать, Вик! – шикнул он.       – Зато уже почти шестнадцать… – совсем тихо ответила она, а потом, видя его озабоченное лицо, поспешила добавить: – Лёша, они ведь ничем таким и не занимались, просто целовались, наверное… Ну ты посмотри на Надю, она же ещё совсем ребёнок! А Тася такого же возраста.       – Угу, но только посмелее и любопытнее… и с парнем хулиганистым, – проворчал он.       – Лёш, сейчас не об этом думать нужно, – тихо, но настойчиво сказала ему Вика.       – Да, ты права, – согласился он, с трудом возвращая мысли к главному – к их жизни.       – Ну, мы пойдём. Игоря проверим, – сказал Андрей, и вместе с Катей и Надей они молча направились в другой конец длинного, бесконечного коридора, оставив Лёшу и Вику наедине с их тревогой и ожиданием.       В коридоре стало тихо. Совсем тихо – только мерный гул больничных ламп и редкие шаги медсестёр где-то вдалеке. Лёша опустился на пластиковое кресло и уставился в одну точку на стене. Вика села рядом, плечом к плечу. Они не разговаривали – слова закончились ещё в машине. Просто сидели и ждали. Иногда Лёша сжимал её руку чуть сильнее, иногда она клала голову ему на плечо.       – Спасибо, что ты рядом, – вдруг сказал он, взглянув на неё.       Вика слегка улыбнулась в ответ и, вместо слов, коротко коснулась губами его щеки, а затем снова замерла, положив голову ему на плечо.       – Я всегда буду рядом, Лёш, – услышал он её шёпот и взял её руку в свою, крепко переплетя пальцы.       Спустя пару часов, которые показались вечностью, дверь в операционную открылась. На пороге появился хирург в зелёном халате, сняв маску. Его лицо было усталым, но спокойным.       – Операция прошла успешно, – доложил он. – Пуля извлечена, кровопотеря восполнена. Но сейчас к пациентке могут пройти только ближайшие родственники.       – Я её брат, – шагнул вперёд Лёша, не раздумывая. Но его движение тут же прервала Вика. Она мягко, но твёрдо взяла его за руку.       – Нет, Лёш, ты не можешь. – она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде был не запрет, а забота. – Тасе не нужны сейчас отриц… такие сильные эмоции. Я схожу за Ларисой.       – Значит, я вызываю отрицательные эмоции, да? – в его голосе прорвалась обида, смешанная с накопившимся стрессом. Он почувствовал себя отрезанным, ненужным в самый важный момент.       – Лёша, ты прекрасно знаешь, что я имела ввиду, – тихо, но настойчиво ответила Вика.       И в этот момент к ним сама подошла Лариса. Её глаза были красными от слёз, но она уже взяла себя в руки.       – Ну что? – спросила она, обращаясь к хирургу, своему коллеге, который ещё не успел уйти.       – Всё хорошо, Лариса Андреевна. Вы можете пройти, – кивнул врач, и в его глазах мелькнуло профессиональное понимание и человеческое участие.       – Пойдёмте? – обернулась Лариса к Лёше и Вике, собираясь идти к приёмной дочери.       – Туда ведь можно только близким… – робко напомнила Кузнецова, чувствуя себя лишней.       Но Лариса, услышав это, мягко улыбнулась.       – Но вы же не чужие, пойдёмте, – сказала она, и в её голосе звучала не просто формальность, а сочувствие. Она видела их – взволнованного брата и девушку, которая его поддерживала, – и нарушила правило, проявив милосердие.       Лёша не мог не воспользоваться этим предложением. Он кивнул, благодарность промелькнула в его взгляде, и они все трое последовали туда, где сейчас находилась Тася.       В палате было тихо, только мерно пикал аппарат, отслеживающий пульс. Таисия лежала на высокой больничной койке, бледная, с капельницей в руке. Услышав шаги, она повернула голову к двери – и в ту же секунду её лицо исказилось.       – Что он здесь делает? – слабым, но полным неприязни голосом спросила она, увидев в дверях Лёшу. Её взгляд, блуждавший в пространстве, резко сфокусировался на нём.       – Тась, это же твой брат, – мягко, но настойчиво начала Лариса, пытаясь сгладить ситуацию. – Как только он узнал, что ты в больнице, то сразу приехал к тебе.       – Он мне больше не брат! – выпалила девушка в сердцах, и в её голосе прозвучала не детская обида, а взрослая, выстраданная боль. Она помнила тот ужасный день, когда узнала правду о своей семье. И сегодня, лёжа здесь после выстрелов, она снова пережила тот же всепоглощающий страх и беспомощность. – Ты ничем не отличаешься от тех бандитов, ничем! – выкрикнула она, прямо глядя на Лёшу, и её голос сорвался на рыдания. Она отвернулась, уткнувшись лицом в больничную подушку, словно пытаясь спрятаться и от него, и от своих слов.       – Прости меня, Тась… – прошептал Лёша, и в этих трёх словах была вся его боль, вина и отчаяние. – Я уже ухожу, не плачь, – добавил он с невыносимой горечью.       Алексей медленно, будто неся на плечах неподъёмный груз, развернулся и вышел из палаты. На пороге он замер на мгновение, бросив последний взгляд на свою «Каракатицу», которая теперь видела в нём не самого лучшего на свете брата, а самого настоящего врага.       – Лёш, куда ты? Подожди, – вышла следом Вика, её каблуки отчаянно стучали по кафельному полу, пока она пыталась догнать его длинные, стремительные шаги.       – Вик! – резко развернулся он и чуть было не сказал что-то грубое на эмоциях, но взглянув в её растерянные глаза сразу же смягчился. – Я на минутку, можно? – тихо спросил он и, не дожидаясь ответа, шагнул в ближайшую дверь, ведущую в уборную.       – Ладно… – тихо ответила она, провожая взглядом скрывшегося за дверью парня и думая о том, как же они с ним похожи – оба ранимые, и оба предпочитают страдать в одиночку…       Виктория больше не хотела быть одна. Но она, как никто другой, понимала: иногда самое важное – не вломиться в дверь с утешениями, а просто дать человеку уединение. Она прислонилась к холодной стене напротив, готовая ждать столько, сколько ему будет нужно.       Тем временем Лариса разговаривала в палате со своей приёмной дочерью.       – Тася, нельзя так себя вести. Лёша же твой брат. Он так за тебя переживал, – мягко, но настойчиво сказала женщинам, поправляя одеяло на дочери. Её пальцы легонько гладили тонкую девичью руку, лежавшую поверх стерильной простыни.       – Мой брат – Саша, а больше у меня братьев нет, – отрезала девочка-подросток, отвернувшись к стене. Её голос, ещё слабый после наркоза, дрожал не от физической боли, а от давней, затвердевшей обиды.       Лариса лишь тихо вздохнула, полная материнской горечи. Она знала, что спорить сейчас было всё равно что биться головой о бетон. Девочка была ранена не только физически, и лекарства от этой раны в аптеке не найдешь.       – Как ты себя чувствуешь? – спросила она, меняя тему, и её голос стал профессионально-спокойным, каким бывает у медиков у постели больного. – Голова не кружится? Тошноты нет?       – Немного… Мам, мне страшно, – тихо призналась Тася, уже без злости, с детской уязвимостью в голосе. Она смотрела в потолок, избегая взгляда Ларисы. – Где Юра? Он жив? – вдруг встревожилась она и попыталась приподняться.       – Жив, жив, – остановила её Лариса, придерживая за плечи. – Лежи, ему уже помогают.       – А папа, с ним всё в порядке?       Лариса почувствовала, как сердце сжалось в груди. Она взяла тонкую, холодную руку дочери в свои.       – Врачи делают всё возможное. Он сильный, Тасенька. Он будет бороться, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – А ты должна поправляться. Чтобы он, когда очнётся, видел, что ты в порядке. Это будет для него лучшим лекарством.       Тася молча кивнула, сжимая её пальцы чуть сильнее. Лариса погладила её по волосам, убрала со лба спутанную ярко рыжую прядь.       – Попробуй поспать немного. Я ненадолго отлучусь, схожу, узнаю, как там папа. Хорошо?       Девочка снова кивнула, уже закрывая глаза. Усталость и лекарства делали своё дело.       Лариса ещё минутку посидела рядом и убедившись, что Тася засыпает, медленно поднялась, поправила халат и вышла в коридор, ощущая, как каждый шаг даётся с невероятным усилием. Ей снова предстояло самое тяжёлое – ждать. Она направилась к лифту, чтобы подняться на другой этаж, где сейчас решалась судьба её мужа, но на полпути её окликнула медсестра:       – Лариса Андреевна, мальчик из шестой палаты, Юра… он пришёл в себя, спрашивает про девочку, с которой его привезли.       Одинцова на мгновение замерла, размышляя, а после кивнула и свернула в другое крыло – туда, где лежал Верёвкин.       А в зале ожидания у операционной Игоря тем временем жизнь текла своим чередом – тяжёлая, тягучая, полная тревоги. Андрей сидел, уставившись в пол, а Катя, положив руку ему на плечо, что-то тихо говорила. В другом углу Ирина Исаева крепко обнимала Надю, которая, казалось, наконец заснула, измученная слезами и страхом. Чуть позже к этой немой, скорбной группе присоединились Вика и Лёша. Барышников выглядел помятым, но собранным, его глаза были сухими и острыми.       – Здравствуйте, я Алексей, – представился Барышников, кивнув незнакомой женщине. Он сделал это автоматически, стараясь вернуть хоть какую-то норму в этот абсурдный день.       – Здравствуйте, а я Ирина, – ответила шатенка, чуть отстраняясь. Её взгляд был оценивающим, осторожным. – Сестра Игоря.       – А я брат Таси Барышниковой, – добавил Лёша, как будто пытаясь найти своё место в этой новой, больничной реальности.       – Барышниковой? – усмехнулся Авдеев. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его усталое лицо на миг исказилось горькой насмешкой.       – Да, Андрей, Барышниковой! – тихо, но твёрдо шикнула на него Вика.       – Очень приятно, – вежливо ответила ему Ирина. Вежливо, но не тепло.       Она слышала о том, что Тасин брат сидел в тюрьме за преступления против человечества. Игорь, когда оформлял опеку над осиротевшей Тасей, рассказал всё своей сестре про семью этой маленькой девочки – о жестокости, о страшных преступлениях, о той тёмной системе, частью которой они были. Из-за нацистских преступников Ирина сильно натерпелась за всю свою жизнь, через многое прошла. Эксперименты, подземелье без окон, годы страха за себя и своих детей – всё это было делом рук компании «Ingrid». И сейчас перед ней стоит внук самой главной преступницы – Теодоры Раубер. Ирина знает, что люди способны меняться, она видела эти изменения в собственном муже и в Константине Викторовиче, но Алексей для неё человек новый, незнакомый, и потому её взгляд сейчас – оценивающий, изучающий, настороженный. Она не могла точно знать, изменился ли он.       – А я подруга Андрея, – поспешила представиться женщине Кузнецова, пытаясь смягчить натянутую атмосферу. – Вы же помните меня? Я Виктория.       – Да, Вика, конечно помню, – тепло ответила Ирина. Она помнила эту стойкую девушку, с которой её когда-то познакомил сын. Вика была из другого мира – мира, где люди боролись, а не причиняли боль. Этот контраст делал присутствие Алексея рядом с ней ещё более странным и требовавшим осмысления.       Но её слова потонули в новом звуке, ворвавшимся в зал ожидания из коридора. Резкий, раздражённый, истеричный голос, который заставил всех вздрогнуть и обернуться к дверям.       – Руки свои уберите! – кричала женщина. – Я сказала, впустите меня к Игорю! Немедленно!       Это была Галина Васильевна. Её голос, полный неподдельной ярости и страха, резанул по и без того натянутым нервам. Она не просила – она требовала.       – А я сказал, вам туда нельзя, – твердо, но без грубости ответил сотрудник больницы, блокируя проход в служебную зону. Он стоял, как часовой, понимая, что за этими дверями идёт борьба за жизнь.       – Это не вам решать! Позовите Ларису Андреевну. Сейчас же! – Галина Васильевна трясла сумочкой, её лицо было багровым от бессильной ярости.       – Вам, по-моему, другой врач нужен, – не выдержал мужчина, намекая на её состояние.       – Чего?! – возмущённый крик эхом отозвался по коридору.       К счастью, в этот момент из-за поворота появилась Лариса. Её профессиональное спокойствие было подобно щиту.       – Лариса, как ты можешь здесь работать? Отвратительный персонал!       – Уймите свою родственницу, – тихо, но жёстко попросил коллега, обращаясь к Ларисе. – Иначе я вынужден буду позвать охрану.       – Не надо никого звать. Извините, Михаил Иванович, – вежливо, но без заискивания обратилась она к сотруднику.       – Удивительно, мне нахамили, а ты ещё и извиняешься! – фыркнула Галина, но хватка её ослабла. – Где Игорь? Я хочу его видеть.       – Он в операционной. Туда нельзя, – не оставляя пространства для споров, ответила Лариса.       – Боже мой… – всё напряжение разом покинуло пожилую женщину. Она пошатнулась и тяжело опустилась на ближайшую скамейку.       – Вам плохо? – тут же подоспела Ирина, присаживаясь рядом.       – Плохо. От такого невоспитанного персонала, – буркнула Галина, но уже без прежнего гнева. Женщины переглянулись – смесь усталости и понимания. Сидевшая неподалёку молодёжь не смогла сдержать лёгких, нервных улыбок. А потом взгляд Галины Васильевны упал на Лёшу. Он стоял в стороне, стараясь быть незаметным, но её острые, внимательные глаза сразу его вычислили.       – А этот враг народа что тут делает? – её голос снова зазвенел сталью, но теперь в нём была не истерика, а холодное презрение.       – Здесь моя сестра, – коротко ответил Алексей, не отпуская глаз.       – Вспомнил? Милый мой, ты потерял свою сестру лет семь тому назад, – ядовито бросила она. Каждое слово било точно в цель, вскрывая старые раны.       – Галина Васильевна, ну зачем вы так? – вступилась Вика, беря Лёшу под руку в защитном жесте.       – Ой, Вика… твоя любовь тебя до добра не доведёт, – вздохнула женщина, качая головой с видом вселенской скорби.       – Мы, пожалуй, пойдём, – обиженно сказала Кузнецова и сделала движение, чтобы увести Лёшу. Но он не сдвинулся с места.       – Мы разве не дождёмся конца операции? – тихо спросил он, глядя на красную лампочку. – Я не успокоюсь, пока не узнаю, что с Игорем всё в порядке.       – Тебе есть до него какое-то дело? – из своего угла ехидно бросил Авдеев.       – Он отец моей сестры… – Лёша повернулся к нему, и в его голосе прозвучала не спор, а констатация железного факта. – Я не оставлю их.       – А ещё про Юру ничего неизвестно, – напомнила Вика, пытаясь сменить болезненную тему.       – С ним уже всё хорошо, – ответила Лариса, и в её голосе впервые за весь день прозвучала нота облегчения. – Операция прошла успешно. Он уже в палате и даже с Тасей они пообщаться успели, но только по видеозвонку, вставать я им запретила. Я только что от них.       – Слава Богу, – выдохнула Галина Васильевна, и её лицо смягчилось. – Хоть с детьми всё в порядке.       – Это с нашими в порядке, но есть и другие раненые… – поправила её Лариса, и в её глазах отразилась тяжесть полной картины происшествия. Её долг лежал не только здесь. – Мне идти нужно. На другом этаже нужна помощь.       – Да, конечно, – кивнула Ирина, понимающе. – Иди. Мы тут подождём.       Лариса бросила последний взгляд на дверь операционной и быстрым, профессиональным шагом удалилась по коридору.       – Господи, только бы всё обошлось, – зашептала Галина Васильевна, уже не крича, а по-настоящему молясь, сцепив руки на коленях. – Пусть всё обойдётся.       – Я уверена, Игорь справится, – сказала Ирина, и её слова прозвучали скорее как заклинание, как попытка убедить в этом саму себя.       Андрей, наблюдавший за сестрой, наклонился к ней.       – Надюш, ты спать хочешь? – тихо спросил он, видя, как её веки слипаются, а головка всё тяжелее клонится к плечу матери.       – Нет, я дождусь конца операции, – бодро ответила она и тут же встряхнулась, пытаясь сесть прямо, но её движение вышло вялым.       – Солнышко моё, – ласково обняла её Ирина, прижимая к себе. – Знаешь, Игорь Алексеевич бы не хотел, чтобы ты жертвовала своим сном. Давай ты с братом поедешь домой, к Игорьку. Там тебе будет спокойнее.       – Я никуда не уйду, – тут же заявил Авдеев, сжимая челюсти. Его место было здесь, на передовой ожидания.       – Андрей, слушайся мать, – настойчиво вмешалась Смирнова. – Подумай о сестре и о своём брате. Игорёк тоже наверняка сейчас не спит, потому что волнуется. А я боюсь как там Нина… вдруг у неё сердце прихватило от всех этих новостей?       – Господи, как же она там с Игорьком одна? – заволновалась теперь и Ирина, мысленно представив свою совсем уже пожилую мать, оставшуюся в пустой квартире с маленьким ребёнком и страшными мыслями.       – Я сейчас позвоню ей, – решительно заявила Галина Васильевна, доставая телефон.       – Не надо, – быстро остановила её Исаева. – Вдруг ребёнок всё-таки спит. Вы его разбудите. Андрей, – она повернулась к сыну, и в её голосе звучала уже не просьба, а материнское распоряжение. – отвези Надю домой, к бабе Нине. Надюш, теперь у тебя важное задание – проследить за своим младшим братом и бабушкой. Если что-то случится, сразу звони. Хорошо?       – Я тогда с ними и останусь, – сдался Андрей, понимая логику. Он посмотрел на Катю. – Ты же не против, если я сегодня останусь у себя дома?       – Ну конечно, не против, – без тени обиды ответила она, гладя его по руке. Она знала, как важна для него семья.       – Катя, ты тоже оставайся, переночуешь у нас, – предложила Ирина. – Одной тебе сейчас ехать не стоит, да и Нине лишняя пара рук не помешает.       – Нет, что вы, мне неудобно, – запротестовала Катя, чувствуя себя чужой в такой семейной ситуации.       – Неудобно на потолке спать, а лишняя помощь Нине не помешает, – властно вмешалась Галина Васильевна, привыкшая решать всё по-своему. – Кровать найдётся, не переживай.       Катя взглянула на уставшего Андрея, на беспокойные глаза Ирины, и поняла, что спорить сейчас действительно бесполезно и, пожалуй, не нужно. В их с Андреем съёмной квартире её никто не ждёт, а в его родительском доме действительно лишняя помощь сейчас не помешает. К тому же, ей очень нравилось сидеть с маленьким Игорьком.       – Если нужно помочь, то ладно, – согласилась она с лёгкой улыбкой.       – Вот и замечательно, – облегчённо ответила Ира. – Андрей, как только что-то станет известно, я сразу же сообщу тебе.       – Хорошо, – коротко кивнул он, и небольшая группа – Андрей, его сестра и девушка – со всеми попрощавшись, тихо вышла из зала ожидания, оставляя за собой гулкую, теперь ещё более пустую тишину. Они уезжали в другой мир – мир домашнего очага и заботы о малыше, в то время как здесь, под красным светом операционной, продолжалась битва за жизнь.       В зале ожидания стало тихо. Галина Васильевна тяжело опустилась на пластиковое кресло и прикрыла глаза, откинувшись на спинку. Ирина села рядом, положив сумочку на колени, и уставилась в одну точку на стене. Тишину нарушал только мерный гул больничной вентиляции.       Лёша сидел, замерев в каком-то оцепенении. Вика придвинулась ближе, положив голову ему на плечо, и он машинально обнял её, притягивая к себе. Сколько они так просидели – час, два? Никто не знал. Время здесь будто остановилось. А организм, в отличие от времени, жил по своим законам. Сначала Вика почувствовала, как затекла шея от неудобного положения. После, что в горле пересохло. И вдруг желудок Вики предательски заурчал, громко и отчётливо. Она густо покраснела и прижала ладонь к животу, будто это могло его заткнуть. Барышников медленно повернул голову и посмотрел на неё. Впервые за несколько часов в его глазах мелькнуло что-то живое.       – Голодная? – тихо спросил он.       – Немного, – призналась она, вспоминая когда ела в последний раз. Вчера вечером? Клубнику в шоколаде. Какой же вкусной она была… её желудок снова заурчал от таких воспоминаний.       – Тут автомат в коридоре есть, я сейчас схожу. Вам принести что-нибудь? – обратился он ко взрослым.       – Да, мне бы кофе, – подала голос Галина Васильевна. – Если не сложно.       – И мне воды, пожалуйста, – добавила Ирина, потянувшись за кошельком. – Я заплачу.       – Не надо, – остановил её Лёша, доставая свой бумажник. – Я всё оплачу. А поесть Вам что взять?       – Ничего не нужно, спасибо, – ответила женщина. – Только воды.       – Я тоже сыта, – добавила Галина.       Лёша молча кивнул и вышел. Вика проводила его взглядом, чуть улыбнувшись тому, что даже в таком состоянии, раздавленный усталостью и тревогой, он думает о ней. И не только о ней.       Вернулся Барышников минут через пять – с тремя стаканчиками кофе, двумя бутылками воды и парой сэндвичей в прозрачной упаковке.       – Держите, – он протянул кофе Галине Васильевне, а воду – Ирине.       – Спасибо, – мягко сказала Ирина, принимая бутылку. В её голосе впервые за весь вечер не было настороженности – только простая человеческая благодарность. Даже Галина Васильевна заметно смягчилась, принимая свой кофе.       Лёша, вернувшись на место, протянул Вике оставшийся кофе и сэндвич.       – Держи, тут только это, – коротко сказал он. – Нормальной еды в автоматах не нашёл.       – Спасибо, – тихо ответила она, принимая стаканчик. Пальцы коснулись его пальцев, и в этом мимолётном касании было столько тепла, что оно согревало сильнее любого кофе.       Они ели молча. Обычные больничные сэндвичи с безвкусным сыром и жёстким хлебом казались сейчас почти деликатесом. Лёша жевал свой кусок без аппетита, скорее по инерции, но Вика видела – хоть немного, а сил у него прибавилось.       Когда с едой было покончено, тишина вернулась, но теперь она не давила. Галина Васильевна задремала в кресле, Ирина задумчиво крутила в руках опустевшую бутылку, а Вика всё откровеннее боролась со сном.       – Ты тоже спать хочешь? – тихо спросил Лёша, заметив, как она пытается скрыть зевок за ладонью. Её глаза были влажными от усталости, под ними легли тёмные тени.       – Нет-нет, – автоматически ответила она, выпрямляясь на стуле.       – Хочешь, я вызову такси? Тебе домой. Отдохнёшь.       – Нет, не надо. Я с тобой хочу остаться, – возразила Кузнецова, придвигаясь к нему ближе. Её плечо коснулось его плеча – тёплый, живой контакт в холодной больничной пустоте.       – Тогда поспи, – предложил Лёша. Он обнял её , и она, не сопротивляясь, позволила своей голове опуститься ему на плечо. Её дыхание скоро стало ровным и глубоким, а тело – расслабленным и тяжёлым. Запах его кожи, знакомый и успокаивающий, смешался с больничными ароматами, и это стало её колыбельной. Чуть позже, под монотонный гул ночной больницы и мерный ритм её дыхания, уснул и сам Лёша. Его голова склонилась к её макушке, создав хрупкую, трогательную картину взаимной поддержки.       Спустя час в зал бесшумно вернулась Лариса. Увидев сладко спящую парочку, она на мгновение замерла, и на её усталом лице появилась мягкая, грустная улыбка. Они видела перед собой пару, которая смогла найти утешение друг в друге посреди кошмара.       – Не верю я в его раскаяния, – шёпотом произнесла Галина Васильевна, следя за Ларисой взглядом.       – А я верю, – так же тихо, но твёрдо ответила Лариса, опускаясь на соседний стул. – Вы только посмотрите на них. Такие милые. Счастливые. Влюблённые…       – Может, он и любит её, но я не понимаю, как она могла полюбить его? – прошипела Галина, сжимая в руках сумочку. – Лариса, это ужасные люди!       – Люди способны меняться, – парировала Одинцова, глядя на спящего Лёшу. Она видела в нём не только внука Раубер, но и того мальчика, который потерял сестру, и того мужчину, что семь лет провёл в аду, расплачиваясь за свои грехи.       – Только не такие, как Барышников, – упрямо стояла на своём Галина Васильевна. – Зло в крови не исправить.       – Галина Васильевна, – Лариса повернулась к ней, и в её глазах горела тихая уверенность профессионала, видевшего множество человеческих душ. – Когда я лечила Викторию, Лёша был рядом с ней каждую минуту. Вы даже не представляете, какими глазами он на неё смотрел.       – Какими же?       – Необыкновенными. Он смотрел на неё взглядом человека, который боится потерять единственный свет в своей жизни... Галина Васильевна, я уверена, что он изменился. Более того, я попробую поговорить с Тасей и постараюсь помирить её с братом. Они нуждаются друг в друге.       – Ой, Лариса, поступай как знаешь, – махнула рукой Галина, но её взгляд оставался подозрительным. – Но я бы не стала доверять этому преступнику. Вдруг он заберёт у вас девочку?       – Нет, Лёша её не заберёт, – покачала головой Лариса. – А Раубер давно мертва. Он один, Галина Васильевна. Совсем один. И Вика…       Она не успела договорить. В этот момент с резким, громким щелчком открылись массивные двери операционной. Звук был подобен выстрелу. Ребята на скамейке вздрогнули и мгновенно проснулись. Вика выпрямилась, пытаясь сориентироваться. Лёша резко поднял голову, его рука инстинктивно сжала её плечо.       – Эта ночь станет решающей, – устало произнес вышедший хирург, и в этих словах не было ни надежды, ни обречённости. Была лишь констатация факта. Битва ещё не проиграна, но каждый следующий час будет стоить невероятных усилий.       Лариса закрыла глаза, и по её бледным щекам, по уже намеченным морщинкам усталости, беззвучно покатились две тяжёлые слезы.       – Можно мне к нему? – тихо спросила она.       – Только Вам, – кивнул хирург.       Он удалился, оставив в коридоре гулкую пустоту.       – Ну почему ни одни выпускной не может пройти нормально? – выдохнула Вика, не обращаясь ни к кому конкретно. Её слова были тихим отголоском абсурда, который вошёл в их жизни, казалось, навсегда.       – Да, никогда бы не подумала, что после «Ингрид» будет что-то пострашнее, – отозвалась Галина Васильевна, и в её голосе уже не было прежней злости, лишь глубокая, измученная горечь. – Какие же сволочи могут стрелять в маленьких детей? Только такие… – её взгляд, полный немого обвинения, снова скользнул по Лёше. Он встретил этот взгляд, не опустив глаз, но и не ответив. Он молча стерпел это унижение.       – Каждый может измениться, – сказала Кузнецова, беря парня за руку.       – И я надеюсь, что Игорь поправится, – добавила Ирина, поднимаясь. На её лице читалась усталость, превышающая все допустимые нормы. – Наверное, здесь больше нет смысла оставаться. У меня дети дома.       – Да, а у меня Денис без присмотра, – кивнула Галина, тоже собираясь. Война за жизнь Игоря продолжалась, но их личный фронт на сегодня был исчерпан. – Пора по домам.       – Вик, останешься со мной? – тихо спросил Алексей, когда женщины стали прощаться. В его голосе была не настойчивость, а просьба. Он не хотел оставаться один в пустой квартире со своими мрачными мыслями и ещё больше не хотел отпускать её от себя ни на минуту.       – Лёш, я очень устала, – честно прошептала она и это была не отговорка, а констатация. Её тело ныло, а веки казались свинцовыми.       – Потому я и предлагаю переночевать у меня, – пояснил он. – Мой дом ближе.       Он не просил большего. Просто не быть одним в эту длинную, страшную ночь. Пережить это вместе.       – Хорошо, – после короткой паузы согласилась девушка, понимая, что и ей самой не хочется разлуки. – Поехали.       Вика уже потянулась в сумочку за ключами, но Лёша мягко остановил её руку.       – Давай я поведу.       Вика подняла на него усталый взгляд. Хотела возразить, но сил не было. Весь день на каблуках, да ещё и эмоциональные качели с самого утра, которое должно было стать лучшим в их жизни – её буквально выворачивало от усталости.       – Ты уверен, что сможешь сесть за руль? – уточнила она. Ведь Барышников испытал сегодня настоящий стресс. Не хватало ещё им самим оказаться на больничной койке.       – Уверен. А вот ты еле на ногах стоишь, – он забрал у неё ключи и коротко поцеловал в висок. – Я довезу тебя в целости и сохранности. Обещаю: ни ты, ни твоя «Серебряная Валькирия» не пострадают.       – Ну хорошо, – устало улыбнулась она.       Ирина и Галина, обменявшись с ними последними, усталыми взглядами, попрощались и вышли в ночь. Спустя несколько минут и Вика с Лёшей сели в её машину, которая умчала их от ярких больничных огней в тёмные, спящие улицы. Почти сразу, едва девушка пристегнула ремень безопасности, её голова склонилась к стеклу, дыхание стало ровным и глубоким – она провалилась в сон. Алексей бросил быстрый взгляд на её расслабленное лицо, на разметавшиеся по плечам волосы, и в груди кольнуло чем-то тёплым и болезненным одновременно.       Это утро Барышников планировал провести совсем иначе. Совсем. В его мечтах оно было наполнено ленивой негой, запахом кофе и её счастливым смехом. Вместо этого – больничные стены, запах антисептика и разрывающий душу страх за сестру. Но среди всего этого кошмара было одно, что держало его на плаву – Вика. Она не оставила его, не отшатнулась, не спряталась за удобными отговорками. Просто была рядом. Держала за руку, гладила по спине, молчала, когда было нужно, и находила нужные слова, когда молчать становилось невыносимо. Даже сейчас, несмотря на усталость, она осталась с ним, рядом. У него не было слов, чтобы описать свою благодарность.       Машина мягко затормозила у знакомого подъезда. Лёша заглушил двигатель и повернулся к Вике. Она по-прежнему спала – глубоко, откинув голову на подголовник. Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Ровное дыхание, расслабленные плечи, тёмные длинные ресницы, беззащитное лицо в тусклом свете уличного фонаря. Настоящая спящая красавица.       В салоне пахло ею – её духами, её шампунем, её уютом. Лёша сглотнул, прогоняя непрошеное умиление, и взял себя в руки. Осторожно, стараясь не шуметь, он отстегнул свой ремень. Металлическая пряжка тихо звякнула – он замер, покосился на Вику, но она даже не шелохнулась, и тогда он потянулся к её ремню. Пальцы нащупали кнопку, мягко надавили – раздался тихий, сухой щелчок. Ремень послушно отстегнулся, упав по бокам кресла.       Лёша вышел из машины, обошёл её, открыл пассажирскую дверь и замер, прикидывая, как осуществить задуманное, чтобы не разбудить девушку. Осторожно, почти благоговейно он просунул одну руку под её колени, другую – под спину, и медленно, затаив дыхание, приподнял. Вика что-то тихо пробормотала – неразборчивое, сонное, тёплое – но не проснулась. Наоборот, она доверчиво прильнула к его груди, уткнувшись носом куда-то в район ключицы, и глубоко вздохнула, будто во сне нашла самое безопасное место на земле.       Барышников замер, боясь дышать. Сердце колотилось как бешеное, гулко отдаваясь в ушах, но не от тяжести, а от этого невероятного, почти нереального ощущения: она в его руках. Тёплая, живая, его. И что удивительнее всего – она ему доверилась. По-настоящему. Во сне, в самой уязвимой своей беззащитности, она выбрала его своей опорой.       Он постоял так несколько секунд, вдыхая запах её волос, чувствуя, как её дыхание щекочет кожу у ключицы. Потом, стараясь не нарушить эту хрупкую гармонию, шагнул к подъезду. И мысленно порадовался, что дверь всё ещё не починили – она оказалась открыта.       Уже в лифте Вика снова пошевелилась, вздохнула и ещё теснее прижалась к нему. Лёша смотрел на её отражение в зеркальной стене и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. «Моё счастье», – подумал он просто, без пафоса. Просто констатация факта.       Лифт остановился. Лёша вышел на лестничную клетку и тут же замер в растерянности. Дверь квартиры. Закрыта, что неудивительно. Ключи в кармане брюк. А в руках – спящая Вика. Что делать? Как открыть дверь, не потревожив её?       Он переступил с ноги на ногу, пытаясь приноровиться. Если отпустить её, чтобы достать ключи – разбудит. Если попытаться достать ключи, удерживая её на весу одной рукой – можно не удержать. И то, и другое – не вариант.       И в этот момент Вика шевельнулась. Сначала сморщила нос, потом приоткрыла глаза – мутные, сонные, непонимающие.       – Лёш?.. Где мы? – голос хриплый, едва различимый.       – Дома, – прошептал он, касаясь губами её лба. – У меня дома.       – Ой, – она моргнула, осознавая, что висит у него на руках, и слабо улыбнулась. – Поставь меня. Пожалуйста.       Барышников аккуратно опустил её на пол, придерживая за плечи, пока она не обрела равновесие на своих каблуках. Вика потянулась, разминая затёкшую спину, и обвела взглядом знакомую дверь.       – А ты как открыть собирался? – хрипло усмехнулась она.       – Понятия не имею, – честно признался Лёша, роясь в кармане в поисках ключей. – Думал об этом как раз, когда ты проснулась.       Вика широко улыбнулась, прислоняясь плечом к косяку и наблюдая за ним. В груди разливалось что-то тёплое, почти щемящее. Её носили на руках, как самую большую драгоценность. Она даже не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой… такой ценной. Это было странно, непривычно, и до мурашек приятно.       Наконец дверь поддалась, и они вошли в тёмную прихожую.       – Я в душ, – пробормотала Вика, разуваясь. – Если я сейчас не умоюсь, то упаду прямо тут.       – Падай, – просто ответил ей Лёша. – Я тебя подхвачу.       Вика тихо посмеялась, шагнула к нему и нежно, но коротко поцеловала прямо в губы. А после развернулась и скрылась в ванной, оставив после себя лёгкий шлейф усталости и духов.        Лёша прислонился спиной к стене и просто стоял так несколько минут, слушая шум воды за дверью. Потом прошёл на кухню, налил себе воды, выпил залпом. Налил ещё. Тело ломило от усталости, но в груди было что-то тёплое, несмотря ни на что.       Вика вышла из ванной минут через двадцать, завёрнутая в полотенце, сонная и бесконечно родная.       – Твоя очередь, – зевнула она, прикрывая ладонью рот. – А я спать.       Девушка ушла в спальню. Её шаги стихли, и в квартире стало тихо. Очень тихо. Только гул холодильника на кухне и далёкие звуки ночного города за окном. Лёша постоял ещё немного, прислушиваясь к этой тишине, а потом скрылся в ванной. Он задержался в душе дольше обычного. Стоя под горячей водой, он пытался смыть с себя этот нервный день. Звонок, больница, бесконечное ожидание, Тасины ранимые слова, и Вика, уснувшая на его плече…       Когда парень вернулся в спальню, комната была освещена только тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь шторы. На его кровати, поверх одеяла, свернувшись калачиком, спала Вика – в его старой футболке, которую она, видимо, нашла где-то в шкафу. Футболка была ей велика, сползла с одного плеча, открывая нежную кожу, а волосы разметались по подушке тёмным веером. Лёша замер в дверях. Она была такая красивая и такая… своя.       Он бесшумно подошёл к кровати, осторожно, стараясь не потревожить девушку, откинул край одеяла и лёг рядом. Он придвинулся ближе, обнял её со спины, притянул к себе – медленно, бережно, чтобы даже во сне она чувствовала только тепло, а не резкое движение. Его ладонь легла на её талию, пальцы сами собой нашли знакомый изгиб. Он уткнулся носом в её влажные волосы, и глубоко вздохнув, закрыл глаза.       Этот день закончился. Они были дома. Вместе. И это было главное. Лёша стал погружаться в глубокой сон, но что-то всё равно не давало ему покоя – Игорь лежит в больнице, и неизвестно, выкарабкается ли, а Тася… с ней сейчас всё хорошо, врачи сказали – опасность миновала. Но Лёша увидел её во сне. Она стояла в белой больничной палате, бледная, с капельницей в руке, и смотрела на него так же, как сегодня наяву – с ледяной, ненавидящей пустотой в глазах. Он протянул к ней руку, хотел что-то сказать, но она отвернулась к стене.       – Уходи, – услышал он её голос совсем не похожий на тот, которым был в детстве. – Ты мне не брат.       Лёша вздрогнул во сне – резко, всем телом, будто от удара током. Дыхание сбилось на секунду, мышцы напряглись, рука, лежавшая на её талии, непроизвольно сжалась. Он сильнее прижал к себе спящую Вику, будто ища у неё защиты от этих видений. И нашёл. Девушка, поймав этот импульс где-то на границе сна и яви, вдруг пошевелилась. Её рука, до этого безвольно лежавшая на подушке, медленно скользнула вниз, нащупала его ладонь, всё ещё сжимавшую её талию, и накрыла сверху своей. Тёплая, расслабленная, она обхватила его пальцы, прижала их к себе плотнее, будто говорила во сне: «Я здесь. Я с тобой. Не переживай. Всё будет хорошо». Лёша выдохнул – длинно, с тихим, почти неслышным стоном облегчения. Напряжение отпустило, тело снова обмякло, и он провалился в глубокий, уже спокойный сон, прижимая к себе своё единственное спасение.       А в это время в больнице… Лариса осталась в палате реанимации, рядом с мужем, чьё тело было опутано трубками и проводами. Она сидела на стуле, держа его холодную, неподвижную руку в своей, и смотрела на мониторы, отсчитывающие удары его сердца. Женщина думала о том, что это может быть их последняя совместная ночь. И в то же время, вопреки всему, в самой глубине души, там, где живёт самое важное, теплилась крошечная, упрямая искра – надежда на чудо.