Глава 42. Вечер в Париже

      Сегодня Вика проснулась с чувством, будто внутри у неё порхают бабочки. Не просто одна или две, а целый рой трепетных, радостных существ, наполнявших грудь тёплым, беспокойным ожиданием. Она улыбнулась, ощутив это новое чувство, которое раньше считала вымышленным.       Лёша пригласил её к себе домой на романтический ужин при свечах, и они оба понимали, чем это должно закончиться. Девушка хотела выглядеть безупречно в этот особенный вечер. Поэтому, едва позавтракав, она отправилась в магазин за новым платьем. Вика никогда не тратила столько времени на выбор наряда, но сегодня всё было иначе. Она перебирала ткани: шёлк скользил между пальцами холодным обещанием, кружево дразнило прозрачностью, бархат манил глубиной цвета. Кузнецова никак не могла решить. Слишком откровенное – словно крик, а она хотела намёка. Слишком скромное – могло показаться равнодушием. В итоге её выбор пал на элегантное вечернее платье тёмно-синего цвета, цвета ночного неба над Парижем. Оно изящно подчёркивало её фигуру – не вульгарно, а с достоинством, мягко облегая талию и расходясь чуть выше колен. Зона декольте была закрыта, что придавало образу таинственности, но плечи оставались обнажёнными. Сверху Вика накинула лёгкий палантин из той же ткани, идеально дополняющий её образ.       К красивому платью девушка подобрала туфли на каблуке-шпильке и маленькую сумочку-клатч, в которую едва помещались ключи, помада и телефон. Вика подумала купить ещё и новые серьги, и какой-нибудь изящный браслет, но после решила, что это уже перебор. Ей стало почти смешно от собственной старательности. Даже на свадьбу своей подруги она потратила меньше времени, нервов и денег, выбирая наряд. Но та свадьба была чужой историей. А сегодня начиналась, вернее возобновлялась её собственная история любви и Вика хотела, чтобы всё прошло безупречно.       Вернувшись домой, девушка превратила квартиру в салон красоты. Она аккуратно завила свои волосы в волны, которые спадали на обнажённые плечи. Надела любимые серьги-гвоздики с крошечными бриллиантами – подарок матери на совершеннолетие. А на шею надела единственную по-настоящему дорогую цепочку с тонким кулоном. Её пальцы на мгновение задержались на нём: это был подарок её лучшей, погибшей подруги. Тихая грусть смешалась с ожиданием – словно подруга давала ей своё молчаливое благословение. И завершающий штрих – французские духи, аромат которых в прошлый раз очень понравился Лёше. Вика нанесла их на точки пульса: запястья, шею, за уши – создавая невидимое, но ощутимое ароматное облако.       Кузнецова была полностью готова. Осталось только ждать. Но ожидание стало невыносимым. Она то подходила к зеркалу, то отходила от него, поправляла прядь, проверяла макияж. И вот, вместо звонка, зажглось сообщение.       – Добрый вечер, Вика. У меня всё готово, можешь приезжать. Или давай я лучше сам заеду за тобой?       Девушка улыбнулась его заботливости. Барышников всегда старался быть джентльменом, особенно сейчас, в этот знаменательный день.       – Нет, Лёш, я сама приеду к тебе. Так будет быстрее, – ответила Кузнецова, уже представляя, как каждая лишняя минута в пути будет пыткой.       – Не хочешь терять ни минуты? Хорошо, тогда до встречи, – написал Алексей и поставил в конце сообщения красное сердце, от которого в груди у девушки ёкнуло.       «Господи, неужели это вправду случится?», – не могла поверить Вика и по-настоящему от чего-то заволновалась: ладони стали влажными, дыхание участилось.       А где-то в своей квартире парень нервничал ещё больше. Он по десятому разу переставлял бокалы, поправлял скатерть, бессмысленно смахивал несуществующую пыль и каждые тридцать секунд поглядывал на часы, чувствуя, как время упрямо тянется, будто нарочно.       Вика приехала ровно в семь. Алексею это было известно с абсолютной точностью, потому что он уже добрых десять минут топтался в подъезде. Он то прислушивался к шуму лифта, то смотрел на входящих соседей, то поправлял уже и без того идеально лежащий галстук. Ему было просто невыносимо сидеть в пустой, украшенной для неё квартире. Лёше важно было встретить её здесь, на пороге. Подъездная дверь внизу, как обычно, была открыта – её давно уже никто не закрывал, магнитный замок сломался ещё на прошлой неделе, так что Вика могла зайти свободно. И вот, наконец, знакомый скрежет механизма, мягкий гул кабины, остановившейся на его этаже. Сердце Лёши заколотилось так, будто пыталось вырваться навстречу. Он в последний раз провёл ладонью по волосам и приготовил самую спокойную, уверенную улыбку, какую только мог изобразить.       Когда дверь лифта плавно разъехалась, он уже стоял перед ней, как и задумывал, с роскошным букетом в руках. Не просто скромной композицией, а целым снопом алых роз, упакованных в шелестящую бумагу и фольгу.       – Ничего себе! – восхищённо выдохнула Кузнецова, её глаза округлились от такого щедрого жеста. – Сколько здесь роз? Тысяча и одна? – пошутила она, пытаясь скрыть охватившее её смятение и странное желание расплакаться от этой чрезмерной, почти нереальной красоты.       Барышников улыбнулся, но в его улыбке была лёгкая, искренняя грусть.       – Ты стоишь намного больше, Вик. Но, увы, на столько цветов моей зарплаты не хватит, – честно признался он и добавил с новой надеждой в голосе: – Пока не хватит.       Лёша окинул её оценивающим с ног до головы взглядом. И что-то в нём дрогнуло. На какое-то мгновение парень полностью потерял дар речи. Он просто смотрел. На синее платье, облегающее её формы, на тонкий палантин, скрывающий её обнажённые плечи, на блеск завитых волос и на сияющие от счастья глаза.       Его взгляд был таким весомым, почти физическим прикосновением, что Вике стало жарко. Чтобы разрядить напряжение, она инстинктивно протянула руки к букету. Лёша, всё ещё находясь в ступоре, автоматически сделал шаг вперёд, чтобы передать цветы. Их пальцы соприкоснулись у стеблей, обёрнутых в холодящую фольгу. И тут же случилось нечто странное. Его рука, крупная и сильная, не разжалась, чтобы отдать букет, а наоборот, на мгновение сжала его ещё крепче. Это был не сознательный жест, а чистая мышечная реакция, рефлекс, не желавший отпускать эту точку контакта. Вика почувствовала это непроизвольное сжатие и замерла, не решаясь потянуть цветы на себя. Её взгляд метнулся с их сплетённых рук на его лицо.       – Вик, ты… – он с трудом подобрал слова, голос сорвался на хрипоту. – Восхитительна. Я уже говорил, что ты… богиня красоты?       Это прозвучало не как заученный комплимент, отточенный для эффекта. Это было откровение, сорвавшееся с губ помимо его воли. В его хрипоте слышалась вся потерянность и весь безграничный восторг.       – Спасибо, – хихикнула девушка от смущения, чувствуя, как щёки заливает горячая краска под его пристальным, обжигающим взглядом.       Её пальцы слегка потянули букет, и только тогда Лёша будто очнулся, его хватка ослабла. Он выпустил стебли, и огромный, ароматный сноп роз наконец перекочевал в её руки, показавшись ей на удивление тяжёлым. Этот простой акт – передача букета – будто вернул Лёшу к реальности, к его собственному сценарию. Он видел, как она, смущённая, опускает лицо к цветам, вдыхая их приятный аромат, и это зрелище было уже не ослепительным ударом, а тёплым, знакомым счастьем, которое нужно было оберегать.       Когда Вика, с широкой улыбкой на лице, сделала пару шагов в направлении его двери, Лёша решительно поднял руку, жестом остановив её.       – Постой, – сказал он, и в его голосе уже не было той хриплой сдавленности. Теперь в нём звучали спокойные, почти деловитые нотки. Ловким движением он вытащил из кармана брюк небольшой предмет – инфракрасный термометр, похожий на миниатюрный пистолет. – Вход разрешён только лицам, чья температура тела не превышает тридцать шесть и шесть градусов по Цельсию. Карантинные меры, – его голос звучал с деланной бюрократической суровостью.       Глаза Вики округлились от искреннего удивления, а после всё её лицо озарилось широкой, сияющей улыбкой.       – Ты что, серьёзно? – звонко рассмеялась она.       – Совершенно серьёзно. Не смейся, это нарушает стерильность процедуры, – парировал Лёша, изо всех сил стараясь сохранять каменное, невозмутимое выражение лица, но уголки его губ дрогнули в улыбке.       Вика с преувеличенной покорностью подставила лоб, Лёша навёл термометр, и спустя пару секунд раздался короткий, тихий писк.       – Ну что там, доктор? – спросила она.       – Тридцать шесть и шесть, идеальный показатель. Прошу, мадемуазель, – с лёгким, галантным поклоном открыл он дверь, пропуская девушку вперёд, но она вдруг остановилась на самом пороге и развернулась к нему, заслонив собой проход.       – Стой. А ты?       – А что я? – притворно-непонимающе приподнял он бровь.       – Какая температура тела у тебя?       – Я в норме, – просто ответил Алексей, сделав шаг вперёд, но Виктория ловко преградила ему путь, уперевшись ладонью ему в грудь.       – Не-не-не. Я должна проверить. Ты сам придумал это правило, Лёш. Справедливость превыше всего, – заявила она с напускной строгостью и выхватила из его рук прохладный прибор.       Пока Вика с преувеличенной сосредоточенностью наводила термометр на его висок, Лёша с широкой улыбкой на лице смотрел не на прибор, а только на девушку – на её нахмуренные брови, на сосредоточенное, но счастливое выражение лица, на блеск в глазах, и на её губы, что так и манят прикоснуться… Кузнецова взглянула на дисплей, её игривое выражение сменилось искренним беспокойством.       – Тридцать шесть и семь, Лёш…       – Не может быть! – воскликнул он с неподдельным удивлением и сам наклонился, чтобы взглянуть на цифры. – Он врёт. Должно быть тридцать шесть и шесть.       – Нет. Это из-за меня… – прошептала Вика, почувствовав небольшую вину. – Нам нельзя было целоваться… я всё-таки тебя заразила.       – Я отлично себя чувствую, – немедленно возразил Барышников, поймав её беспокойный взгляд. – А температура… просто от волнения. Честно, – он не врал. Его сердце бешено колотилось от предстоящего вечера.       Вика пристально посмотрела на Лёшу, словно сканируя на предмет симптомов, и, не найдя их, смягчилась.       – Ты вообще болел когда-нибудь? – нахмурилась она, изучая его.       – Болел, – коротко кивнул он, не желая развивать эту тему. – Но давай не будем сегодня о грустном. Мы так и будем стоять в подъезде, пока к нам не выйдут соседи с попкорном?       – Я не знаю, – лукаво улыбнулась девушка, снова преображаясь. – Ваш закалённый с детства организм, Алексей Барышников, явно дал сбой, – заговорила она тоном строгого, но очень симпатизирующего врача. – Наблюдение показало субфебрилитет.       – Ну позвольте же мне… загладить это досадное недоразумение приятным вечером, – он взял её за руку, но Вика легко выскользнула.       – И вкусным ужином? – лукаво спросила она, изучая свой роскошный букет цветов.       – Не знаю, насколько он шедеврален… но обещаю, что ты выйдешь отсюда здоровой. И, я надеюсь, очень счастливой.       – Главное, чтобы и ты был здоров… – она наконец подняла на него глаза, и в них было столько тепла, что его собственные «36.7» могли легко подняться ещё на градус. – Ну ладно, пойдём, – согласилась Вика и они, наконец, переступили порог его квартиры.       Войдя в коридор, девушка не заметила ничего необычного – привычная скромная прихожая, вешалка, зеркало. Но едва Вика, затаив дыхание, переступила порог его комнаты, она обомлела, застыв на месте. Первое, что бросилось в глаза – под ногами, ведущей от двери к самому центру комнаты, лежала дорожка из алых лепестков роз. Лепестки мягко проминались под подошвами её туфель, издавая едва слышный шёпот. И это было лишь началом.       Повсюду: на полках, на столе, у дивана – стояли вазы и стаканы с красивыми цветами. Здесь были не только алые розы, символ его пылающей страсти, но и белоснежные лилии с пьянящим ароматом, и пушистые, нежно-розовые пионы, напоминавшие о его первом визите спустя годы разлуки, и яркие, жизнерадостные тюльпаны. Они создавали не просто украшение, а ощущение летнего сада, который освещал мягкий, трепещущий свет десятков ароматических свечей, расставленных по всем поверхностям. Их пламя отражалось в стёклах, в бокалах, в её широко раскрытых от изумления глазах.       Воздух был густым, почти осязаемо тёплым, насыщенным запахами. Пахло топлёным воском, сладковатой ванилью от свечей, пряной пыльцой лилий, свежестью роз и чем-то ещё – неуловимо дорогим, может быть, самим запахом внимания, времени и безграничного желания угодить.       «Сколько же денег он потратил на всё это?», – промелькнуло в её голове практичной мыслью. Но Лёша не жалел для неё ничего. В последнее время он много, почти на износ, работал, беря любые подряды и смены, стараясь заглушить физическим трудом свою ноющую, привычную боль от разлуки и вины. И теперь, когда Вика снова рядом, он был готов подарить ей все цветы мира, все звёзды с неба, весь этот трепещущий свет – лишь бы растопить последние льдинки недоверия в её сердце и сделать её по-настоящему счастливой. И пусть он потратит всё до копейки – это определённо стоит того, чтобы увидеть, как сейчас по её лицу расползается медленная, ошеломлённая, невероятно красивая улыбка, а в глазах появляется радость от чуда. Ради этого мгновения можно было разориться.       – Сегодня какая-то памятная дата? – спросила Кузнецова, оглядывая это волшебство, которое он создал для неё.       – Наберись терпения и узнаешь, – загадочно ответил Алексей, забирая у неё букет, чтобы поставить в воду. – Присаживайся, – пригласил он, указывая на небольшой стол, накрытый на двоих.       На нём стояли изящные тарелки с фруктами и лёгкой закуской, два тонких бокала и бутылка дорогого красного вина. Но самое главное – на стене, с помощью проектора, искусно спрятанного на полке, показывались слайды. В данный момент на белом полотне сияло ночное изображение Эйфелевой башни, усеянной тысячами огней. Картинка была настолько чёткой и живой, что казалось, вот-вот донесётся шум парижской вечерней толпы, почувствуется лёгкий ветерок с Сены. Это был не просто слайд – это был портал, мгновенно переносивший их из московской квартиры в самое сердце романтики.       – Так вот почему ты спрашивал, люблю ли я Париж, – улыбнулась Виктория.       – Да, – кивнул Лёша, садясь напротив. – Я подумал, что в Риме мы с тобой уже побывали, а я же в своей песне пообещал тебе показать весь мир, – улыбнулся в ответ парень.       Он взял в руки бутылку с тёмно-рубиновым содержимым. Пальцы уверенно обхватили горлышко, другой рукой он ловко поддел ножом фольгу и извлёк пробку с тихим, бархатистым хлопком, за которым потянулся лёгкий, терпкий аромат – ноты вишни, дуба и чего-то тёплого, пряного. Лёша наклонил бутылку и тягучая, густая жидкость с тихим шёпотом стала наполнять сначала её бокал, а затем его. Поставив бутылку на стол, парень поднял свой бокал, но не для тоста. Взгляд его стал сосредоточенным, почти деловитым, а в глубине глаз горела та самая серьёзность, что не терпела шуток.       – Вик… Пока это просто красивые картинки. Но я даю тебе слово – когда я найду высокооплачиваемую работу, мы посетим все эти места. Каждое. Просто нужно немного подождать, – он смотрел прямо на неё, в его глазах была мольба – не о терпении, а о вере. Вере в него. В их светлое будущее. И Вика верила. Каждому его слову. Она знает, какой её парень упрямый, и именно эта черта помогает ему добиваться своих целей.       Кузнецова взяла бокал, её пальцы мягко обхватили хрустальную ножку. Она встретила его взгляд и улыбнулась так, чтобы развеять все его тени.       – Хорошо, Лёш. Ждать я умею. Тем более, когда есть ради кого, – тихо сказала она, и звон бокалов прозвучал в комнате, как скрепление этой новой, хрупкой и такой важной договорённости.       Они начали смотреть презентацию. Слайды сменяли друг друга один за другим, сопровождаясь красивой музыкой и историями о любви. Это было путешествие в мир, который он хотел подарить ей. И первым шагом в этот мир была вот эта комната, этот вечер, этот взгляд, полный надежды и трепетного ожидания того, что наступит после того, как последний слайд угаснет, музыка стихнет, и в комнате останутся только они, тишина и трепещущий свет догорающих свечей.       – Вот это Pont des Arts – Мост Исскуств, – начал очередной рассказ Барышников, и Виктория приготовилась внимательно его слушать, вспомнив, как когда-то точно также они сидели на чердаке в полумраке и смотрели на Рим, бросая монетки в фонтан Треви. – Этот пешеходный мост соединяет институт Франции и Лувр. Влюблённые со всего мира вешали на его решётку замки с выгравированными именами, а ключ бросали в чистые воды Сены, – Барышников сделал паузу, давая ей представить эту картину: тысячи сверкающих на солнце металлических сердец, тихий всплеск в тёмной воде. Затем Лёша медленно повернулся и взглянул на неё. Свет от проектора играл на его лице, выделяя скулы. – В знак вечной любви, – произнёс он, пристально смотря в её карие глаза.       – Мы с тобой сделаем также, когда там побываем? – с надеждой спросила Виктория, будто именно от этого жеста зависело как сложится их судьба.       – Боюсь, что не получится, – ответил Алексей и, взяв пульт, переключил слайд. На экране появилось то же самое место, но уже с другой оградой – чистой, пустой, без металлических сердец влюблённых. – Недавно часть ограждения обрушилась под тяжестью замков, и их пришлось снять.       – Как жаль… – выдохнула Вика, и её разочарование было глубоким и искренним. Ей так хотелось иметь с Лёшей такой же замочек, крепко хранящий их чистую любовь. Но в её потухшем взгляде смешалось не только личное «не успели», но и щемящая грусть за всех тех влюблённых, чьи клятвы, выгравированные на металле, оказались слишком тяжёлыми для этого мира. Ей было жаль не только собственного не повешенного замочка, а самого этого хрупкого ритуала, этого прекрасного, наивного жеста веры в вечность, который буквально рухнул в воды Сены. На секунду ей показалось, что вместе с замками на дно утонула и частичка той всеобщей, простой и яркой любви, которую они символизировали.       – Да, замки сняли, – подтвердил Лёша, следя за тенью печали на её лице. Он понимал, что Вика чувствует нечто большее, чем просто досаду. – Но любовь… – он сделал паузу, заглянув ей в самую душу, и его голос понизился до тёплого, убедительного шёпота, который был слышен под тихую французскую музыку. – Любовь осталась.       В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием воска в свечах. Вика чувствовала, как трепещет её сердце от его громких обещаний и трогательных фраз.       – И она будет жить вечно? –спросила она так же тихо, но чётко, вкладывая в вопрос весь свой страх, всю свою надежду, не сводя при этом с парня своего взгляда.       – Да, – ответил он без малейшей тени сомнения. А потом, словно желая смягчить горечь от разрушенного моста, добавил с лёгкой улыбкой: – Ну а замки вешают и на других мостах. И когда-нибудь мы обязательно повесим свой… самый красивый. Кстати говоря, про вечность… – он снова сменил слайд. На экране появилась чёрно-белая, немного потёртая временем фотография: две пожилые фигуры на парковой скамейке, их силуэты на фоне заката.       Вика, слушая, машинально убрала прядь завитых волос за ухо. От этого движения её палантин, и без того лежащий небрежно, чуть соскользнул вниз, обнажив ещё больше кожи на плече и ключице. Она этого даже не заметила, но Лёша… он просто не мог не заметить.       – В небольшом городке Вернон, это в Нормандии, жила прекрасная пара – Николя и Жанна, – начал он рассказ, но его внимание теперь было разделено между картинкой на стене и живой картиной рядом. – Они познакомились после Второй мировой, и с тех пор каждый день ходили на прогулку, держась за руки.       – Как романтично, – прошептала Кузнецова и, движимая внезапным порывом нежности, прильнула к его плечу, положив голову ему на руку. Она вдыхала его запах – мыло, свечи, едва уловимый шлейф одеколона – и наслаждалась этим моментом простой близости. Лёша сглотнул, чувствуя, как от её тепла, в нём начинает вспыхивать и разгораться то самое, тщательно сдерживаемое желание. Он заставил себя сосредоточиться на истории.       – Да… Говорят, что даже в девяносто лет они выходили в парк, садились на скамейку и молча смотрели на закат, а когда их спрашивали, в чём секрет их любви, Николя отвечал: «Мы просто привыкли быть счастливыми вместе. Любовь – это не страсть. Это тихий вечер, общие воспоминания и рука, которая всегда найдёт твою», – на этих словах, как будто следуя завету той пары, Лёша осторожно взял её руку. Их пальцы переплелись, образуя свой нерушимый замок. – Вик, эта милая пара не искали страсти, они просто хотели быть вместе. И мне достаточно лишь того… – начал говорить Барышников и вдруг замер. Чтобы лучше смотреть на неё, он чуть повернул голову. И его взгляд, скользнув с её лица, зацепился за линию её шеи и обнажённое плечо, выходящее из-под соскользнувшего палантина. Кожа в мягком свете свечей казалась фарфоровой, бархатистой. Изгиб ключицы был изящным, как нарисованный. И его разум, против воли, невольно устремился дальше, под тёмно-синий шёлк платья, представляя то, что скрывается под ним. Мысль была быстрой, обжигающей, запретной. Он с трудом выдохнул, пытаясь вернуться к фразе: – …того, что… что ты просто рядом со мной.       Вика уловила его замешательство, эту секундную потерю нити. Она медленно подняла голову с его плеча. На её губах играла лукавая, всё понимающая улыбка.       – Ты в этом уверен? – спросила она, поднимая бровь.       Лёша промолчал. Он не мог сказать ей всей правды. Не мог сказать: «на самом деле мне хочется тебя так, что голова кружится. Хочется забыть все истории, погасить проектор и узнать твою кожу не глазами, а губами». Алексей не знал, чего боится больше: разрушить весь этот романтический момент или.. снова стать отвергнутым ею. И на этот раз – навсегда.       Его молчание было красноречивее любых слов. Кузнецова приблизилась к нему ещё ближе. Пространство между ними сократилось до минимума. Её пальцы, тёплые и нежные, коснулись его щеки и медленно провели по линии скул. Она наклонилась так, что её губы оказались в сантиметре от его, её дыхание коснулось его кожи.       – Тогда почему же твои глаза говорят об обратном? – прошептала она, и в её собственном взгляде теперь горел не просто интерес, а вызов. Глубокий, женский, соблазнительный вызов.       Лёша закрыл глаза на секунду, пытаясь собраться. А когда открыл, в них читалась настоящая борьба.       – Вика, ты просто сводишь меня с ума своей красотой, – выдохнул он сдавленно, признаваясь в своём поражении.       – Знаешь, Лёш, в каждом возрасте – своя романтика, – тихо, будто делясь великой тайной, сказала она, приближаясь ещё ближе. – Кому-то достаточно просто быть рядом. А кому-то…– её взгляд, тяжёлый и тёмный, скользнул вниз, к узлу его галстука. Её свободная рука медленно поднялась, и кончики пальцев, тёплые и нежные, едва коснулись шёлка. Этот лёгкий, почти невесомый жест обжёг его, дыхание вмиг перехватило. – …кому-то хочется чего-то большего. Не так ли? – её шёпот был горячим, влажным, и это был уже не вопрос, а приглашение. Её взгляд, полный смелого вызова и скрытой улыбки, стал последней каплей.       – Вик, ты… удивительная девушка, – прошептал Барышников и не удержался. Он резко, почти жадно наклонился вперёд и впился в её губы. Это был первый поцелуй этого вечера, но он произошёл совсем не так, как планировал парень. Он вырвался наружу раньше времени, грубый от нетерпения, но от этого не менее искренний.       Их губы слились, и мир сузился до этого соприкосновения, до вкуса вина на мягких губах и её духов. Но когда поцелуй едва начал углубляться, набирать страсть, Лёша с силой воли, которая стоила ему невероятных усилий, резко разорвал его. Он отстранился, тяжело дыша. Они оба понимали – пока рано. Слишком рано. Нужно было досмотреть презентацию и дать моменту созреть, как хорошему вину.       Почти не глядя друг на друга, с тлеющим между ними напряжением, пара продолжила смотреть слайды. Лёша снова стал рассказывать что-то про Францию – про замки Луары, про лавандовые поля, но его голос был уже немного механическим, мысли путались. Девушке были интересны его рассказы, но слушать становилось всё сложнее. Она понимала, что время неумолимо идёт, совсем скоро его истории закончатся, и тогда… тогда наступит та самая, долгожданная и пугающая тишина после слов. И мысленно она уже представляла эту сладкую пору.       И вдруг, среди рассказа о Мон-Сен-Мишель, Лёша задал неожиданный, выбивающий из колеи вопрос. Он повернулся к ней, его лицо стало серьёзным, почти строгим.       – Вик, а ты ведь помнишь, как мы с тобой познакомились?       Вопрос повис в воздухе, резкий, как удар. Вся романтичная атмосфера Франции мгновенно испарилась.       – Да, конечно помню, – ответила она, и её голос потускнел. Улыбка сошла с её лица. – Нас познакомила Даша…       Кузнецова невольно взялась за кулон на своей цепочке. Её пальцы сжали холодный металл. И она погрузилась в воспоминания – не о первой встрече с ним, а обо всём, что случилось после: о предательстве, о потере, о долгих годах боли и одиночества. Тень прошлого, которую они так старательно отгоняли красотой этого вечера, снова накрыла её.       – Всё в порядке, Вик? – тихо спросил он, заглядывая в её глаза. Лёша не думал, что этот, казалось бы, невинный вопрос может обернуться такой молчаливой травмой. Он просто хотел вернуть её и себя в то светлое начало, но, похоже, тронул её открытую рану.       – Да, нормально, – выдохнула девушка, её взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то в другое время.       Вика погрузилась в тот день с такой силой, что свечи, цветы, Париж – всё это померкло, уступив место запаху школьного коридора, пыли и… смертельной опасности.       – Познакомьтесь, это Лёша Барышников, его сестра учится в Надином классе, а это Андрей Авдеев и Вика Кузнецова. Они мои одноклассники и… друзья, – представила ребят Дарья, для которой лучшая подруга и любимый парень стали просто одноклассниками…       Вика, всегда прямая и открытая, первая протянула Лёше свою руку для знакомства.       – Очень приятно, – сказал он, пожимая её, и в этот момент, в самой глубине, внутри у него что-то перевернулось. Виктория понравилась Алексею с первого взгляда, и с каждым днём нравилась всё больше. С каждой случайной встречей в коридоре, это необъяснимое и необъятное чувство, которое он испытал впервые коснувшись её руки, росло, набирая силу.       Чуть позже, в тот же день, Лёша изучал какую-то схему, как вдруг заметил её – красивую девушку, с которой утром его познакомила Старкова, но у парня не было возможности узнать её поближе, зато теперь… нельзя упускать такой шанс.       – Вике Кузнецовой, однокласснице и подруге мой привет, – сказал Алексей и проходящая мимо девушка сразу же остановилась, немного удивившись.       «Как это он так быстро всё запомнил?» – подумала она, а вслух произнесла: – Хорошая память.       – Имя симпатичной девушки нужно запоминать с первого раза, потому что второго может и не быть, – ответил парень, взглянув в её карие глаза и увидел в них не смущение, а живой, пытливый интерес.       – Это план школы? – заинтересовалась Кузнецова, заметив в его руках какую-то схему. – И что ты с ним делаешь?       – А вот не скажу! Военная тайна.        – И не надо, сама разберусь, – ответила Вика и стала внимательно изучать чертежи. А Лёша в этот момент смотрел только на неё. Сначала с недоумением, потом – с растущим изумлением. Он переводил взгляд с её сосредоточенного лица на свои чертежи, а затем снова на неё, не в силах оторваться, заворожённый. Он ждал, затаив дыхание, что же она скажет. – Ты проверяешь несущие конструкции здания, – заявила девушка, гордая собой, и мило улыбнулась парню. Лёша тоже заулыбался в ответ. Широкая, неподдельно радостная улыбка озарила его лицо.       – Ого! – только и смог выдохнуть он, удивляясь, что какая-то школьница смогла разобраться в его чертежах, да ещё и так быстро! «Надо же, какая умная девушка, и какая красивая… Разве бывают такие?».       – И зачем? – с улыбкой спросила Кузнецова, явно заинтересовавшись парнем. – Что, здание может обрушиться? Из-за взрыва? – забеспокоилась она.       – Ну что ты! – поспешил Алексей успокоить девушку. – Эта усадьба простоит ещё… лет двести или триста, если не боль… – запнулся он на полуслове, задев случайно канистру с водой, которая тут же вылилась на пол. – Что же делать? – растерянно пробормотал он.       – Вытирать, – посмеялась над ним Вика.– Само не высохнет.       Лёша подошёл к швабре и взял её, но когда оглянулся, воды уже не было…       – Я не понял, а куда вся вода делась? – озадаченно спросил он, осматривая почти сухой пол.       – Ну-ка, – заметила Кузнецова странную щель за диваном, придвинутым к стене под лестницей, и они нагнулись осмотреть, что же там находится. – Давай отодвинем.       Барышников одним лёгким, мощным движением отодвинул диван. Под ним открылся не просто пыльный угол, а большая, зияющая трещина в самом фундаменте стены, уходящая в темноту. Они переглянулись – в их глазах горел одинаковый азарт первооткрывателей.       – Дай карандаш, пожалуйста, – попросил парень.       – На, – подала тут же девушка инструмент.       Алексей воспользовался карандашом, как ножом, и спустя мгновение они обнаружили секретный вход и попали в графское подземелье. В кирпичном помещении было очень темно, со стены свисала паутина… Воздух пах сыростью, вековой пылью и тайной.       – А ты всегда носишь с собой фонарик? – с искренним любопытством поинтересовался Лёша, всё больше поражаясь этой удивительной девушкой.       – Нет, не всегда. Но часто, – ответила Вика, осматривая новое, никем неизведанное место.       – Ясно, а ещё что? Верёвку, нож и запас соли? – усмехнулся парень, пытаясь скрыть охватившее его восхищение за маской лёгкой иронии.       – Смейся, но в этой школе по другому нельзя, – всерьёз заявила Кузнецова, осторожно спускаясь со ступенек. Барышников оглянулся и взял девушку за руку, помогая ей преодолеть лестницу. Его ладонь обхватила её запястье – твёрдо и надёжно, и снова он почувствовал какое-то странное чувство, заставляющее сердце биться чаще, но как только Виктория спустилась, она тут же слегка, но уверенно высвободила свою руку. Не отстраняясь, а обозначая границу.       Они оба с удивлением стали рассматривать всё вокруг. Луч фонарика выхватывал из мрака невероятные детали. На стенах были какие-то алхимические знаки, сердечки, лилии, и на полу тоже была изображена большая лилия, явно обозначающая что-то очень важное. В комнате было шесть дверей и над каждой гласила какая-то надпись на латинском языке, прочитав которые под силу не каждому, а уж разгадать их значение – тем более. Они стояли посреди этой шестиугольной тайной комнаты вдвоём, связанные уже не просто случайной встречей, а этой общей, захватывающей загадкой. Это было началом. Началом всего.       – А помнишь, как мы с тобой нашли подземелье графа Щербатова? – спросил Алексей.       Кузнецова кивнула, не в силах вымолвить слово. Прошлое, которое только что резануло болью, теперь под его умелым руководством начало поворачиваться другой гранью – светлой. Она заинтересованно смотрела на него, ожидая, к чему же он ведёт.       – Вика, – начал он, и в его интонации появились странные, певучие нотки, – именно с той шестиугольной комнаты началась наша история… любви. И я никогда не забуду о тех поцелуях, что там произошли… – начал он говорить своими неидеальными, но искренними стихами и чуть дрожащим от волнения голосом.       Под его речь девушка вспомнила, как они однажды спустились в то подземелье, решив попробовать открыть одну из шести загадочных дверей. Ту, за которой, как уверяла Вика со свойственной ей логикой, должна была скрываться библиотека. Барышников держал девушку за руку, помогая спуститься со старой лестницы, и, как только она преодолела последнюю ступень, он неожиданно резко притянул её к себе, крепко обнял, прижав к своей груди, и пылко, без предупреждения, поцеловал. Это был не нежный исследовательский поцелуй. Это было завоевание…       – Разве мы не по делу сюда пришли? – с трудом освободившись из его объятий, спросила она тогда. Но её губы хотели снова ощутить его вкус, а на лице расцветала широкая, счастливая улыбка.       – Конечно по делу, но я забываю обо всех делах, когда тебя вижу.       Лёша не отпустил Вику. Его руки лежали на её талии, и он снова поцеловал её. Глубже. Настойчивее. Так пылко, что у неё в прямом смысле перехватило дыхание, мир поплыл, и единственной точкой опоры стали его руки и его губы. В ушах звенело, а где-то в подземелье, на одной из массивных дверей, в свете фонаря читалась вычурная латинская вязь: «Verba volant, scripta manent».       «Слова улетают, написанное остаётся», – гласила надпись на той двери. Я написал эти стихи, чтобы никогда не исчезли они, – продолжил Алексей. Он смотрел на девушку, и в его глазах было что-то очень серьёзное. – Библиотеку ту открыла ты, найдя в «литтере» секрет. А для меня весь шифр мира – это твой силуэт, – произнёс Барышников и снова волна воспоминаний накрыла её.       – Вика, ты расшифровала код. Ты нашла эту библиотеку. Ты молодец! – восклицал тогда Лёша, а затем поднял девушку и закружил её в своих объятиях. Кузнецова никогда не чувствовала себя такой любимой и… ценной. Не просто «умной девчонкой», которой можно пользоваться для решения сложных задач, а той, чьи знания считают чем-то невероятным, удивительным. Той, в глазах которого она не только умна, но и красива.       – Ты знаешь что, – начал говорить Алексей, опуская девушку на пол, но не выпуская из объятий, – ты самая умная и самая красивая девушка из которых я встречал, – Кузнецова смотрела на него как заворожённая, не в силах отвести своих влюблённых глаз. – Я предлагаю назвать эту библиотеку в твою честь, – сказал он тогда, и Вика первая потянулась к его губам.       И прямо сейчас, сидя за этим столом, ей захотелось подарить ему нечто большее, чем поцелуй. Вика уже собралась произнести что-то, протянуть руку, коснуться его лица, но Лёша ещё не закончил. Он сделал небольшую паузу, давая тишине стать ещё глубже, ещё значимее. И затем, тихо, почти нараспев, произнёс:       Amore по латыни означает любовь,       Я на всех языках мира не устану повторять вновь и вновь:       Вика, ты самая умная, смелая, сильная.       Ты самая лучшая, желанная, нежная, любимая,       И очень-очень красивая.       Я рад каждый день видеть твою улыбку, слышать твой милый смех, и ощущать на вкус твои уста…       И не представляю больше своей жизни без тебя.       Вика, ровно семь лет назад ты в жизнь мою вошла и осталась в ней навсегда, – произнёс парень с улыбкой и замолчал, уступив место тишине, позволив ей сознать всё услышанное.       – Семь лет? – переспросила Виктория шёпотом.       В её голове не укладывалось, что кто-то способен её так любить… В глазах появились слёзы, которые она не отпускала. Они не стекали по щекам, а лишь собрались на ресницах, превращая его образ перед ней в размытое видение.       Девушка смотрела на него поражённая. Все эти стихи, весь этот вечер – десятки лепестков под ногами, трепещущий свет свечей, музыка, целый Париж на стене – всё это оказалось не просто красивым жестом. Это была материализованная, осязаемая летопись его чувств, растянутая на семь долгих лет. «Если Лёша хотел меня впечатлить… то ему, как обычно, это удалось. Блестяще удалось».       – Да, Вика, уже семь лет прошло с той самой комнаты… с её сердечками и лилиями. Вика, это не просто символы, и не игра в алхимию. Это чертёж моего сердца. И я люблю тебя, бесконечно.       – И я тебя люблю, Лёш, – выдохнула девушка, и эти слова, такие простые, прозвучали как самое искреннее признание за весь вечер.       Её сердце забилось в новом, лихорадочном ритме. Волна нежности и благодарности смыла последние островки сомнений, и ей захотелось не говорить, а чувствовать – сейчас, немедленно, пока это тепло не остыло. Она потянулась к парню, её рука легла ему на щёку, пальцы коснулись знакомой, колючей щетины, а губы сами собой сложились для поцелуя. Ей нужен был его вкус, чтобы скрепить эту новую реальность. Но Лёша мягко остановил её. Не отстранился, а просто прикрыл её ладонь своей, прижал её пальцы к своей щеке на мгновение дольше, и едва заметно покачал головой.       – Вик, подожди, – прошептал он, высвободил её руку и, не отрывая взгляда, полез в карман своих брюк.       «Надеюсь, он не собирается делать мне предложение руки и сердца, – молила про себя Кузнецова. – Ещё ведь так рано. Я не готова. Хотя…». Виктория застыла, затаив дыхание, её взгляд прилип к его руке, исчезающей в кармане.       – Вик, ты помнишь ту надпись на двери: Омниа мутантур нихил интерит?       – Всё меняется, ничто не исчезает, – автоматически, шёпотом произнесла она перевод, пытаясь понять связь.       – Да, – подтвердил Алексей её слова и протянул красивую коробочку прямоугольной формы. Девушка облегчённо выдохнула, поняв, что для обручального кольца это не тот размер. Она с улыбкой на лице приняла из его рук подарок и открыла крышку.       Внутри, на тёмно-синем бархате, лежал изящный серебряный браслет – тонкий, но не хрупкий, и очень элегантный. На гладкой безупречно отполированной поверхности гласила надпись: «Omnia mutantur, nihil interit». Буквы были чёткие, ровные, но… неидеально машинными. В изгибах чувствовалась лёгкая неровность, теплота человеческой руки. «Лёша гравировал это сам, – поняла Вика. – Своими золотыми руками. Думая обо мне», – улыбнулась она, мысленно представив его, склонившегося над инструментом со сосредоточенным лицом.       – Всё может измениться, но ничто не исчезает навсегда, – повторил Лёша перевод, его голос был тихим и невероятно твёрдым. – Вика, я хочу, чтобы ты знала – я изменился. Но моя любовь к тебе… она не исчезла. Она осталась. И она будет жить. Вечно, – искреннее произнёс он и не спеша, с особой бережностью стал надевать на её руку браслет. Вика почувствовала лёгкую дрожь в его руке – не от неуверенности, а от сконцентрированной важности момента. – Сегодня, завтра, каждый день. Вик, я буду любить тебя до конца своей жизни, – произнёс он, и это звучало как самая нерушимая клятва. Девушка слушала парня и от его сладких речей и нежных прикосновений сердце в её груди билось всё чаще. Раздался лёгкий щелчок и магнитная застёжка обвила её запястье, заставив пульс застучать сильнее. – Этот браслет будет напоминать тебе о моей вечной любви. И о том подземелье, где мы с тобой... встречались, – продолжал он, не отпуская её руки, проводя большим пальцем по гладкому серебру. – И о том дне, когда мы познакомились.       – Когда нас познакомила Даша… – с тоской и безграничной любовью в голосе произнесла Вика.       – Да, – согласно кивнул он. – Твоя подруга многое для нас сделала.       – Ты даже не представляешь, как сильно она нам помогла, – выдохнула Вика, её пальцы снова нашли кулон.       – Она рассказала мне про твою заветную мечту, которую я обязательно осуществлю.       – Ты снова заговорил стихами? – улыбнулась девушка.       – Ты моя муза, – ответил Лёша, а после предложил: – Вик, давай выпьем.       – За любовь? – спросила она, поднимая бокал.       – Да. За любовь. И за тебя, родная. За наше новое начало.       В тишине тихий звон бокалов раздался оглушительно громко. Пара сделали пару глотков, а затем вернули бокалы на место, и Лёша пододвинул к ней тарелку с клубникой, обмакнутой в тёмный шоколад – он готовил её сам, кропотливо и с любовью. Вика взяла одну, попробовать.       – М-м-м, прям тает во рту, – произнесла она с удовольствием.       Сладость на языке, его желанный взгляд на себе, браслет на запястье, «Париж» на стене, – всё это создавало ощущение нереальности. Девушка съела ягоду и, вытирая пальцы салфеткой, сказала: – Лёш, а я тоже могу рассказать тебе одну историю.       Барышников тут же отодвинул свою тарелку, сложил руки и приготовился слушать. Вся его поза выражала предельное внимание. Он не отводил взгляд от её лица, от её губ, готовых поведать ему что-то сокровенное. Комната замерла в ожидании, и даже меланхоличная музыка, сопровождавшая слайды, будто притихла, уступив место тишине, полной её невысказанных слов.       – Знаменитая французская писательница Жорж Санд в своём поместье разбила розовый сад для Фредерика Шопена, с которым у неё был бурный роман, – девушка выделила интонацией слово «бурный».       – А я знаю эту историю, – с улыбкой мягко перебил её Алексей.       – Серьёзно? – спросила Вика, которая на самом деле ни чуть этому не удивилась. Ведь её парень такой начитанный, да и история довольно знаменитая. – А ты знаешь, что символизирует розовый цвет? – продолжила она, словно проверяя его.       – Конечно, – ответил он. – Это символ любви, нежности и красоты.       – А вот я тоже знала, что ты об этом знал, – заулыбалась Вика, а затем её лицо стало серьёзным, почти строгим. – Значит ты не просто так подарил те розовые пионы… когда пришёл ко мне так неожиданно спустя столько лет.       – Я ничего не делаю просто так, – признался Алексей, и в его голосе не было и тени шутки. Только абсолютная серьёзность. – Так что с той историей? – поинтересовался он, желая услышать продолжение.       – Ты же ведь её знаешь, – парировала Виктория с той же лёгкой улыбкой.       – Знаю, но я хочу услышать её от тебя, ведь из твоих уст она будет звучать ещё прекраснее... К тому же, из каждой такой истории мы можем извлечь какой-то вывод для себя. Кстати, – добавил он, словно вспомнив, – Жорж Санд писала, что любовь – это как роза и чтобы она цвела, за ней нужно ухаживать каждый день. Вика, я тебе обещаю, так и будет: наша любовь будет цвести вечно и не завянет.       – Да, именно об этом я и хотела поговорить… – произнесла Кузнецова с лёгкой, но ощутимой грустью. – Ведь Аврора Дюпен – это настоящее имя автора, также говорила ещё и том, что каждый лепесток – это нежность, но и шипы тоже часть её.       Её взгляд оторвался от его лица и упал на розы, стоящие в высокой вазе в центре стола. Алые, бархатистые, совершенные. «Красный – символ страсти», – пронеслось у неё в голове. И эта страсть пугала её не меньше, чем манила.       – Лёша, наша с тобой любовь… она как эти розы… – Вика протянула руку, желая взять один цветок, но парень ловко перехватил её, бережно взяв за запястье.       – Осторожней, Вик. Они же с шипами, – предупредил он.       – Да, именно! – воскликнула девушка, высвободив свою руку. – И наша любовь она тоже… тоже может ранить, – глубоко, с трудом выдохнула она. Груз прошлого снова навалился на её хрупкие плечи, давящий и холодный.       – Вик, я…       – Лёш, подожди оправдываться. Ты не знаешь, что я хочу сказать, – Кузнецова развернулась так, чтобы смотреть прямо на него, лицом к лицу, и стала объяснять, продираясь сквозь давнюю боль. – Лёша, когда ты предал меня, мне было очень больно… И на самом деле именно в тот момент я поняла, что между нами всегда было что-то большее, чем дружба… Ведь если бы ты был мне безразличен, то тогда бы не было так больно… – её голос дрогнул. Вика вытерла скатившуюся слезу тыльной стороной ладони. Ей было тяжело, невероятно тяжело возвращаться к этой старой ране, но она хотела, чтобы он узнал о всех её чувствах. Ей было важно поделиться своими мыслями, ведь он – часть этой истории и между ними не должно остаться никаких недомолвок. – Лёш… после всего, что произошло со мной в «Логосе» я поняла лишь одно: никому нельзя доверять, никому, особенно тем, кто с виду кажется таким хорошим… Но при этом у меня есть верные друзья, в преданности которых я уверена, и долгое время я считала, что больше мне никто не нужен. Лёш, я ведь даже в институте людей избегала… – Вика нервно хихикнула, её смех вышел сдавленным, тут же утонувшим в подступивших слезах, – если с девушками я ещё как-то общалась, то с парнями… – она запнулась, голос её совсем осел.       – Вик, не нужно, – Лёша перехватил её руку, надёжно сжав в своей ладони. – Не нужно больше слов. Я всё понял.       Повисла пауза. Тяжёлая, но не враждебная. Лёша не знал, что ему ещё сказать. Все слова сейчас казались пустыми и банальными перед такой исповедальной откровенностью. Его надежда на этот вечер стала таять, как воск от свечи. «Сегодня снова ничего не произойдёт, – решил он, взглянув в её грустные глаза. – Никогда не произойдёт. И я сам в этом виноват». Но Вика продолжила говорить, и её, казалось бы, потухшие глаза вновь засветились, а в голосе появились тёплые нотки.       – Знаешь, Лёш, есть один человек, которому я доверяю больше, чем себе, – Вика дотронулась до кулона на своей шее. В этом жесте была такая нежность и печаль, что парень сразу понял: это не просто украшение. Это тонкая нить, связывающая её с тем, кого уже нет. – Хотя было время, когда мы не могли доверять друг другу… Твои люди постарались! – она бросила эту фразу с такой ненавистью, что Барышников почувствовал вину, острую и жгучую, даже не до конца понимая, о каком конкретном эпизоде своей жизни она говорит. И затем её тон снова смягчился, стал почти ласковым. – Так вот, этот человек сказал мне, что рядом с тобой я буду счастлива… и я ей верю. И тебе я тоже верю, – девушка взглянула в глаза своего возлюбленного, а после её пальцы, будто сами собой, нашли на запястье новый, ещё не привычный браслет. Она прикоснулась к нему, ощутив под подушечками пальцев гравировку, и слабая, но настоящая улыбка тронула её губы, когда она прочитала надпись. – Всё меняется…       – Ничто не исчезает, – завершил Лёша, в его голосе была тихая, но безграничная благодарность.        – А раньше ты говорил, что эта фраза больше похожа на закон сохранения энергии, – напомнила девушка.        – Всё меняется, – повторил он, и они оба, поймав иронию ситуации, слегка рассмеялись. – К тому же вариант с любовью я ведь не отвергал. А ты всё помнишь…       – Ну конечно помню, а вот мои друзья… Я уверена, что никто из них не узнает откуда эта фраза… – вздохнула Кузнецова.        – Почему ты так считаешь? – спросил Барышников, искренне заинтересовавшись.       – Разве ты не заметил? – в её голосе прозвучала горечь. – Это расследование… оно было интересно только нам. То есть, поначалу мы были все вместе, а потом… всё как-то само собой развалилось.        – А мне очень нравилось проводить своё время с тобой вдвоём, особенно тогда… когда мы были… вместе. Когда мы были… парой, – признался он, и после этого на какое-то время наступила тишина, нарушаемая лишь тихой красивой французской музыкой.       Алексей смотрел на неё, и его взгляд снова скользнул по линии её обнажённого плеча, по изгибу шеи, скрытому завитками волос. Он вспомнил прошлый вечер – неловкость, жар, ту невероятную близость. И теперь, сидя напротив в этом элегантном платье, она казалась ему ещё более недосягаемой и желанной. Его разум, вопреки всем историям о тихой любви, снова начал медленно, настойчиво раздевать её – не руками, а глазами, снимая один за другим слои шелка и кружева, мысленно возвращаясь к её совершенной фигуре, и тут же внутренне корить себя за такие недостойные, дерзкие мысли.       Вика заметила этот пристальный, задержавшийся на ней взгляд. И ей… понравилось. Понравилась та власть, которую она над ним имела. Понравилось это немое, мужское восхищение, смешанное с почти болезненным желанием. Она позволила ему смотреть, выдержав его взгляд, и лишь уголок её губ дрогнул в лёгкой, понимающей улыбке.       – Так значит… тебе всё-таки недостаточно лишь одного моего присутствия? – спустя небольшую паузу спросила Виктория, и в её глазах снова, как в начале вечера, заблестел игривый, дразнящий огонёк.       – Ты права. Иногда… очень хочется чего-то большего… – не стал Барышников на этот раз отрицать очевидное и медленно, давая ей время отстраниться, потянулся к её губам.       – Постой, – мягко остановила его девушка, а после взяла в руки свой полупустой бокал и предложила: – Давай ещё выпьем.       – Давай, – согласился он.        – Только вот за что на этот раз? – спросила Виктория. И ответ Лёши был неожиданным, заставив её вздрогнуть.       – Я предлагаю… за твою умершую подругу. За Дашу. Она свела нас вместе, ведь так?       – Ну да… это же она познакомила нас. И рассказала тебе все мои секреты, – ответила она, и в её голосе прозвучала обида. Но Кузнецова обижалась не на парня и уж точно не на свою подругу, а на несправедливость судьбы, забравшей такую светлую душу.       – И это она сказала тебе что… что-то про меня, да? – уточнил Барышников.       – Откуда ты знаешь? – удивилась девушка.       – Ты забыла? Я ведь умею читать мысли, – пошутил он, и на губах Вики на миг дрогнула улыбка, но тут же погасла, словно её смыла печальная волна. Она отвела взгляд, а Лёша, уловив эту тень на её лице, снова стал серьёзным.       – Даша сказала мне, что… что ты на нашей стороне, – призналась тихо девушка, словно выдавая великую тайну. – Это единственное, что мне нужно было знать о тебе… глупо, да? – спросила Вика и посмотрела на парня, ожидая увидеть в его глазах насмешку или осуждение, но их не последовало.       – Что глупо? – мягко спросил он.       – Верить в то, что это был не просто сон… – ответила она и на какое-то время в комнате повисло молчание. Они машинально сделали по глотку вина, опустошив бокалы, и поставили их на место. И вдруг Лёша нарушил тишину, глядя куда-то в пространство перед собой.       – Я не знаю… Мне кажется, я уже давно сплю, – его голос был тихим, задумчивым.       – О чём ты?       – Ты здесь, рядом со мной, и это… не сон. Я не понимаю как такое возможно? – в этих пафосных словах была вся его боль, всё его неверие в собственное счастье, вся благодарность судьбе за этот шанс. Вика слушала, и сердце её сжалось от жалости и любви.       – Всё меняется, – улыбнулась она ему, и в этой улыбке была уже не грусть, а обещание. А потом, с внезапной, смелой решимостью, Вика наклонилась чуть вперёд, приблизив своё лицо к его. – А давай проверим, что мы не спим… – прошептала она, и в её взгляде, наконец вспыхнул тот самый, чистый и дерзкий азарт, который он так любил в ней. Лёша не мог не улыбнуться в ответ её внезапной перемене.       – Это что, это вино на тебя так действует? – заулыбался он, его пальцы сомкнулись вокруг её талии.       – Может быть… – ответила девушка загадочно и приблизилась к его губам так близко, что они уже почувствовали тепло и влажность дыхания друг друга.       Пространство между ними сократилось до минимума, до точки, где заканчиваются слова и начинается язык тела, обещаний и забытых страхов. Свечи догорали, отбрасывая длинные, пляшущие тени, а Париж на стене оставался немым свидетелем их нового, шаткого и такого желанного перемирия. Воздух в комнате был густым и сладким, пахнущим дорогим красным вином, вечерними духами и чем-то неуловимо электрическим – ожиданием.       Лёша сидел перед Викой, и всё его существо, каждый нерв, пело от напряжения и нежности. Он смотрел на неё, на её лицо, озарённое мягким светом, на влажный блеск глаз, в которых отражалось пламя свечи. В её взгляде не было ни капли игры или кокетства – только глубокая, спокойная серьёзность, которая обезоруживала его сильнее любой улыбки. Он чувствовал, как его собственное сердце бьётся где-то в горле, тяжёлыми, гулкими ударами, словно пытаясь вырваться навстречу ей.       – Я люблю тебя, Вик, – вырвалось у него, низко и хрипло. Эти слова были не просто фразой. Это был выдох, к которому он шёл, кажется, всю свою жизнь. В них была вся его боль от прошлых потерь, страх будущего и обжигающая, неконтролируемая надежда, которую дарило ему её присутствие. Он произнёс это искренне, как клятву, вложив в три коротких слова всю свою душу,       Вика не ответила сразу. Она лишь слегка дрогнула длинными ресницами, её собственное сердце, казалось, замерло, а после забилось втрое быстрее.       – И я люблю тебя, Лёш, – прозвучало в ответ. Её голос был тихим, но в нём была сталь и безграничная мягкость одновременно. Это было принятие. Принятие его, его боли, его прошлого и их совместного, ещё неясного будущего. И тогда она, не дожидаясь, не позволяя сомнению вклиниться в этот момент, сделала первый шаг. Её глаза закрылись, длинные ресницы легли на щёки, и Вика, словно преодолевая последний невидимый барьер, медленно, почти невесомо потянулась к нему вперёд.       Лёша видел, как всё ближе приближается к нему её лицо и на мгновение замер, а после последовал её примеру, закрыв глаза, и в ту же секунду их губы встретились. Этот миг взорвался в нём фейерверком ощущений. Он даже готов был издать стон – не от страсти, а от облегчения, от щемящей нежности, охватившей его.       Сначала это было едва уловимое, воздушное соприкосновение – просто прикосновение кожи к коже, прохладное и в то же время обжигающее. Её губы оказались невероятно мягкими, а на вкус – сладкими от вина с тонким, неуловимым, чисто её оттенком тепла. Они замерли так на мгновение, будто целуясь в первый раз в жизни, и в этой паузе было столько щемящего, почти болезненного счастья, что у него закружилась голова.       Они не спешили. Их губы едва двигались, исследуя, узнавая заново. Лёша чувствовал, как её дыхание, тёплое и прерывистое, ласкает его кожу. Они меняли угол наклона голов, то чуть отстраняясь, то снова находя это идеальное, трепетное соприкосновение, но всё так же лишь слегка касались друг друга, боясь разрушить хрупкость момента. Прошла пара минут, каждая из которых растягивалась в вечность. И тогда Вика, словно решившись на новый шаг, чуть приоткрыла свои губы в тихом, беззвучном приглашении. Лёша откликнулся робко, почти благоговейно. Это был не страстный захват, а вопросительное, трепетное прикосновение. И она ответила ему тем же. Теперь они целовались, едва касаясь друг друга кончиками языков, как будто вели немой, невероятно интимный разговор на языке, понятном только им двоим.       В этот момент её руки мягко обвили его шею. Её тонкие пальцы с новым, в тон платью маникюром впутались в волосы у него на затылке, слегка потянув парня ближе. И это движение, это доверие, с которым она отдавалась, сломало последние внутренние преграды. Только тогда Лёша позволил себе углубить поцелуй. Его губы стали более уверенными, но по-прежнему оставались нежными. Одной рукой он провёл по её спине, ощущая под ладонью шелковистую ткань платья, тонкий трепет её мышц и прохладу распущенных волос. Но он не опустился ниже, не сжал её талию, а остался на её плечах, даже не решаясь сдвинуть лёгкий палантин, словно боялся перейти какую-то священную черту.       Это был не поцелуй страсти, а поцелуй обета, тихий, исследовательский, нежный. Время потеряло свою власть, сжавшись в точку здесь и сейчас. Их дыхание смешивалось, становилось общим, прерывистым, наполненным одним ритмом. Влюблённые прекрасно понимали, к чему ведёт весь этот вечер, вся эта прелюдия, и что должно произойти после, но спешить казалось кощунством. Они наслаждались каждой долгой секундой, этим незабываемым моментом абсолютного, чистого доверия, когда два одиноких, израненных сердца наконец-то обрели своё спокойствие друг в друге.       Однако спустя какое-то время, когда губы уже запомнили каждую неровность, а дыхание стало одним, нежность начала плавиться, превращаясь в сокровенный, глубокий жар. Поцелуй стал глубже, влажнее, настойчивее. В нём появилась первая, робкая, но уже ясная жажда – жажда большего, жажда подтвердить эту близость не только душами, но и телами. Рука Лёши, будто сама собой, движимая этим новым, тлеющим огнём, скользнула с её плеча вниз, плавно обвивая её талию и притягивая ближе. От этого лёгкого, но властного, мужского прикосновения кожа Вики мгновенно покрылась мурашками. Волна дрожи пробежала по всему её телу от шеи до самых пяток. Её стройная фигура дрогнула, выгнулась навстречу, и из её груди вырвался едва слышный, сдавленный, беспомощный вздох – первый звук сдающейся плоти. И тогда, будто отвечая на его движение, она сделала едва уловимое, инстинктивное движение, которое свело его с ума. Её язык, уже слившийся с его в нежном танце, вдруг стал смелее, настойчивее. Он не просто отвечал, а сам начал вести – проникая глубже, с лёгким, властным давлением исследуя, приглашая к более откровенной, стремительной игре. Её руки, обвивавшие его шею, опустились ниже, ладони легли на его плечи, пальцы впились в ткань рубашки, не цепляясь, а скорее ощупывая мускулы под ней. В этом движении было не только принятие, но и молчаливое поощрение, смутное, но жгучее любопытство. Именно этот отклик, эта внезапная, отданная ему власть над её чувствами, и стали той последней каплей. Желание, тлевшее где-то в глубине, вспыхнуло ярким, неконтролируемым пламенем.       Лёша чувствовал под тонкой тканью платья уже не просто тепло, а настоящий, живой жар её тела. Его пальцы, всё ещё обнимавшие её талию, дрогнули и потянулись вверх, к маленькой, почти незаметной застёжке у самого основания её шеи, но, коснувшись холодного металла молнии, они буквально замерли. Барышников боялся. Боялся, что любое его смелое, резкое движение может спугнуть её, оттолкнуть от себя. Он больше не может потерять её. Вика была его воздухом, его искуплением, его единственной надеждой.       Девушка поняла это колебание. Она почувствовала напряжение в его мышцах, эту секундную паузу, полную вопросительной тишины. И тогда она стала действовать сама. Её пальцы, тонкие и уверенные, потянулись к пиджаку на его плечах. Они скользнули по шерстяной ткани, ощущая под ней твёрдый рельеф мышц, а затем мягко, но настойчиво зацепились за лацканы. Она медленно, чувственно, с лёгким сопротивлением ткани, начала стаскивать его с плеч. Это было не просто действие – это было немое, тактильное предложение. Разрешение. Даже больше, чем разрешение. Это было приглашение войти в новый, более смелый этап их отношений.       Лёша, почувствовав её намерение, вздохнул с облегчением и страстью, выпуская воздух, который, казалось, держал в себе с начала вечера. Он не стал ждать, пока Вика справится. Повинуясь внезапному порыву, он сам резко, почти грубо, стряхнул пиджак с плеч, позволив ему бесшумно шлёпнуться на пол в тёмный, бесформенный комок. И прежде чем ткань коснулась земли, его губы уже снова нашли её, впиваясь жадно, стараясь не размыкать поцелуй ни на миг, как будто боясь, что если он отпустит её, даже на секунду, всё исчезнет. Но девушка и не думала уходить. Её пальцы, теперь уже без преграды в виде пиджака, скользнули по его грудной клетке и нашли галстук, который Лёша не носил прежде, но сегодня этот тщательно подобранный, тёмно-бордовый шёлк был таким же важным атрибутом их вечера, как и свечи. Вика не стала дёргать. Она обхватила узел всей ладонью, почувствовав его тёплую плотность, и начала медленно, почти церемониально, развязывать его. Каждое движение её пальцев было отдельным, осмысленным жестом – разматыванием ещё одной условности, ещё одного слоя защиты. Как только шёлковая петля ослабла и повисла, Кузнецова сняла галстук с его шеи одним плавным движением. Тёплый, недорогой шёлк скользнул между её пальцами и мягко, беззвучно упал на край кровати, где и остался лежать тёмным пятном на светлой ткани. Расправившись с галстуком, Виктория принялась за пуговицы его рубашки. Одна. Другая. Третья. Она делала это не спеша, наслаждаясь абсолютной властью, которая была в её неторопливых движениях. Наслаждаясь тем, как при каждом тихом щелчке расстёгиваемой пуговицы его дыхание становилось тяжелее, грудь вздымалась под её ладонью, а сердце билось, как сумасшедшее.       Теперь, когда Барышников убедился, что девушка не против такого завершения их вечера, он тоже стал действовать. Его руки, уже не такие робкие, нашли её плечи под лёгкой тканью. Его большие пальцы, шершавые от работы и нежные в намерении, скользнули под край шёлкового палантина. Они коснулись горячей, гладкой, как атлас, кожи её ключиц. Он замер на мгновение, давая ей последний, отчаянный шанс отстраниться, оттолкнуть его и всё прекратить. Но её собственные пальцы вцепились в волосы на его затылке, притягивая к себе сильнее, а язык углубился, и это был ответ яснее любых слов. Тогда Барышников, двигаясь с почти ритуальной медленностью, начал сдвигать ткань. Шёлк, скользкий и невесомый, оказал лёгкое, упругое сопротивление, будто не желая отпускать скрываемые им сокровища. Он пополз вниз, сначала обнажив изящный изгиб плеч, затем мягко задержавшись на сгибах её локтей, и наконец бесшумно соскользнул вниз, лёгким облаком упав на пол и укрыв собой его сброшенный ранее пиджак.       Её плечи теперь были полностью обнажены. В свете свечей кожа отливала матовым, тёплым перламутром, а кость ключицы рисовала изящную, хрупкую и невероятно эротичную тень. Лёша, всё ещё связанный с ней влажным, горячим поцелуем, почувствовал, как его разум рвётся на части между вкусом её губ и зрелищем, открывшимся ему так близко. С невероятным усилием он чуть отстранился, разомкнув их поцелуй, но не отпуская её. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, ласкало её влажную кожу. Он не мог отвести взгляд от этой внезапно открывшейся ему красоты. Это была первая глава новой книги, первый дарованный ему дюйм её вселенной.       Алексей прикоснулся губами к тому самому изгибу ключицы, ощутив под ними тёплую, бархатистую кожу и тонкую, хрупкую кость. И тут он услышал её дыхание – короткие выдохи вырывались из её приоткрытых губ всякий раз, когда он касался новой точки на её коже. Это был едва уловимый, сдавленный звук где-то в глубине её горла, похожий на тихий стон облегчения, когда он задерживался губами в особенно чувствительной впадинке у основания шеи. Воздух вокруг них, казалось, загустел, наполнившись запахом её духов, его возбуждения и тихим треском пламени.       Кузнецова, не разрывая этой хрупкой связи, действовала. Ловким, почти незаметным движением она сбросила с себя туфли, которые мягко стукнулись о пол. Не отпуская парня, она приподнялась на широкую кровать, увлекая его за собой. Её движения стали увереннее, а поцелуй ещё глубже. Лёша провёл ладонью по её спине, ощущая через тонкую ткань платья каждый позвонок, каждый изгиб. Его терпение лопнуло. В какой-то момент он не выдержал – вся его накопленная за годы разлуки тоска, страх и желание вырвались наружу. Он резко, почти с отчаянием, притянул её к себе так сильно, что их тела слились воедино, не оставив между ними ни сантиметра воздуха. От неожиданности и нахлынувшего наслаждения пальцы Вики впились в его спину, а ногти, несмотря на тонкую ткань его рубашки, всё ещё висящей на плечах, но уже широко распахнутой на груди, впились в напряжённые мышцы. Она хотела сдержать стон, сжать губы, но низкий, сдавленный звук, полный самоотдачи, уже вырвался из самой глубины её груди, растворившись в его поцелуе. И тогда, в ответ, в порыве дикой страсти и дерзкой игры, девушка слегка, но ощутимо прикусила его нижнюю губу. В ответ из его груди вырвался краткий, хриплый мужской стон – звук утраченного контроля и безграничного удовольствия.       С каждой минутой чувства накалялись, а осознание того, что совсем скоро их отношения выйдут на новый уровень пробуждало до мурашек, вызывая новую, ещё более мощную волну страсти.       Виктория, не снимая полностью его рубашку, стараясь сохранять неспешный темп, обнажила предплечье парня. Её взору предстала ласточка – символ надежды на новую жизнь. Алексей, потеряв терпение от её медлительных, дразнящих прикосновений, действовал на чистом инстинкте. Одним резким, стремительным движением он сбросил с себя белоснежную рубашку, и тут его пронзил глубокий страх. Не страх перед ней или близостью, а страх перед её взглядом. Он сидел перед Викой, обнажённый до пояса, уязвимый, весь в чернилах своих прошлых ошибок и будущих клятв. Он боялся, что она увидит не идеал, а живого, израненного человека, и… отступит. Передумает связывать свою жизнь с бывшим заключённым. Но девушка остановилась лишь ненадолго. Её взгляд скользнул вниз, к его груди. Там, прямо над сердцем, было выгравировано ещё одно сердце – татуировка с её именем. Начертанное не простыми буквами, а в виде изящного вензеля, на языке, понятном только им двоим. Вика прикусила свою нижнюю губу, чтобы сдержать нахлынувшие эмоции. Её пальцы, почти благоговейно, заскользили по его торсу, ощущая жар кожи, рельеф мышц и каждый штрих татуировки, как шрам от любви. Под её прикосновением его сердце забилось чаще, яростно, отдаваясь гулом в её ладони.       – Лёш… – выдохнула она, и её голос прозвучал тихо, хрипло от переполнявших её чувств. Она наклонилась чуть вперёд, её губы почти коснулись его кожи у самой татуировки. – Наша любовь правда будет длиться вечно? – шёпот был похож на молитву. Её пальцы снова прикоснулись к надписи на его теле, к этой клятве, высеченной на плоти.       – Да, Вик, да. Я обещаю тебе, – прошептал он в ответ, и в его голосе не было ни тени сомнения. Только абсолютная, всепоглощающая уверенность. И, как бы скрепляя этот обет, его рука скользнула под шелковистую ткань её платья, вверх по её бедру, к чувствительной точке её тела, которую Алексей хорошо запомнил ещё в прошлый раз и теперь умело пользуется этим знанием.       Из Викиной груди вырвался звук, которого она сама от себя не ожидала – низкий, хриплый, почти животный, мгновенно сменившийся длинным, вибрирующим стоном, в котором не было ни капли стыда, только страсть и восхищение. Это был звук полной отдачи. Барышников улыбнулся – улыбкой победителя, хозяина, влюблённого, которому даровано всё счастье мира. Он притянул её к себе, так плотно, чтобы даже воздух не смел разъединить их. Кузнецова почувствовала пульсацию – его тела, своего тела, их общую, яростную пульсацию жгучего желания. Она осознала всей кожей, всеми фибрами души, как сильно хочет его… Прямо сейчас. Здесь. Бесконечно долго и… навсегда. Но вдруг её взгляд, блуждающий в экстазе по комнате, случайно упал на фотографию в чёрной рамке, стоящую в серванте. Вика сразу же резко отвернулась, зажмурившись, стараясь изгнать этот образ. Но было поздно. Теперь эта женщина была в её мыслях, в самом центре этого святилища, которое они с Лёшей только что создали. И страсть… пропала. Полностью испарилась, будто её и не было. Её тело, секунду назад гибкое и отзывчивое, напряглось, стало чужим. Дыхание, только что горячее и прерывистое, замерло.       – Лёш, – тихо позвала его девушка. Его имя на её губах прозвучало не как страстный призыв, каким оно было минуту назад, а как тихий, почти неслышный зов из другой реальности.       Барышников, всё ещё пьяный от её близости, от жара её кожи под своей ладонью, сначала лишь глубже прижал её к себе, не желая отпускать ни на миллиметр. Но в голосе её прозвучала нота, которая заставила его прислушаться к ней. Он с невероятным усилием заставил себя отстраниться от неё, чтобы взглянуть в блестящие карие глаза, в которых вдруг появилась печаль.       – Да, красавица, – отозвался он, стараясь сохранить ласковую интонацию. Он провёл большим пальцем по её щеке, пытаясь сгладить внезапную складку между её бровей. – Что такое, Викуль?       Девушка отвела глаза, её взгляд скользнул куда-то в сторону, в тень. Она словно съёжилась внутри себя.       – Ну, во-первых… не называй меня Викулей, пожалуйста, – попросила она тихо, но очень чётко. Её пальцы, только что впивавшиеся в его плечи, теперь лежали на его груди безвольно, почти отстранённо.       Лёша всё понял без слов. Это имя было чужим. Оно принадлежало другому человеку, другому времени.       – Хорошо, я понял, – кивнул он, и его голос стал серьёзнее, мягче. Лёша хотел прогнать тень, вернуть тепло. Нащупать своё. – А как тебя тогда называть? Рыбка моя? Золотая, – попытался он пошутить, на его губах появилась неуверенная, но ласковая улыбка. Барышников хотел вернуть её в этот момент, вернуть их пламя любви, но не знал, как это сделать.       – Нет, – скривилась Кузнецова, и это было не игривое гримасничанье, а искреннее отторжение. Она подняла на него взгляд и строго, но в то же время мягко заявила: – Я не стану исполнять все твои желания, Лёш. Не жди этого.       Она говорила не только о прозвищах. Она говорила о своей свободе, о границах.       – Ладно… – ответил он, и в его голосе была не обида, а уважение. Лёша откинул прядь волос с её лба, жестом прося прощения.       – Ты можешь звать меня просто Викой, – предложила ему девушка.       – Нет, Вик, – возразил он. – «Просто» – это не про тебя. Зайка моя, – примерял он ласковые прозвища для неё.       – Давай обойдёмся без зверинца, – попросила девушка. Она уже начала уставать от этой словесной игры, но вдруг, почти шёпотом, прозвучало едва слышное:       – Кузнечик.       Это слово вырвалось у него случайно, родившись из её фамилии ещё много лет назад, из чего-то лёгкого, стремительного и звонкого, что он всегда в ней видел.       – Стой, – остановила она парня, который продолжал перечислять ласковые прозвища. – Что ты сказал?       – Солнышко, – покраснел Барышников от таких пафосных, но милых слов, которые не переставали литься из него.       – Нет, до этого.       Лёша смутился. Он отвернулся, его взгляд забегал по комнате, ища спасения. Ему показалось, что он совершил глупость, разрушил хрупкое настроение ещё одним неудачным прозвищем.       – Ничего, Вик. Забудь, – отмахнулся он, пытаясь снова притянуть её к себе, чтобы скрыть свою неловкость в поцелуе.       Но девушка не позволила. Она взяла его лицо в свои ладони, заставив его снова встретиться с её взглядом. В её прикосновении не было раздражения, было любопытство и мягкая настойчивость.       – Нет, постой. Кузнечик… – она произнесла это слово сама, медленно, будто пробуя на вкус. И странное дело – ей понравилась. Оно не резануло слух. Оно было… живым. Непафосным. Только их. На её губах дрогнула, а затем расцвела настоящая, тёплая улыбка. – Лёш, это так необычно... Мне нравится.       – Правда? – в его глазах вспыхнула надежда, смешанная с недоумением и радостью.       – Да, – просто ответила она, и её улыбка стала ещё шире. И этого слова, этого взгляда было достаточно. Она сама потянулась к его губам, возобновляя прерванный поцелуй, но теперь с новой нежностью.       Барышников тут же ответил, и его ответ был полон благодарности и обновлённой страсти. Они были не в силах оторваться друг от друга. Тень, на мгновение коснувшаяся Вики, отступила под натиском этого нового, тёплого чувства – чувства, что он видит её особенной, находит для неё свои, неповторимые слова.       Спальня снова наполнилась их тяжёлым дыханием и тихим шуршанием одежды. Поцелуй становился всё глубже, а тела – горячее. Его губы скользнули к её уху.       – Кузнечик мой, – прошептал Лёша, обжигая её кожу.       Эти два слова, произнесённые низко, с придыханием, прямо в самое ухо, сработали как электрический разряд. Вика вцепилась в его плечо, и на этот раз её ногти впились в кожу не от неожиданности, а от вспышки чистого, животного наслаждения. Она и не думала, что это немного детское прозвище будет так сильно её заводить. В нём была какая-то интимная нежность. Ей очень нравилось, что он придумал это новое имя. И ей безумно нравилось, что только он один может её так называть.       – Лёш… – выдохнула она, готовясь произнести «давай». Всего одно слово, но Вика знала, что он всё поймёт, приступит к следующему действию и они рухнут в эту пучину страсти с головой. Но вдруг её взгляд снова, как проклятие, упал на ту фотографию, что вызывает дрожь во всём её теле от леденящего душу страха…       На этот раз она не просто отвернулась. Инстинкт был сильнее разума. Её руки, только что притягивавшие парня, тут же, резко и решительно, упёрлись в его грудь, слегка оттолкнув от себя его. Не сильно. Не со злостью. Но с такой ясностью, что это, казалось, был конец. Конец их отношениям. Так решил Лёша, взглянув на неё.       – В чём дело, Вику… Любимая? – ошеломлённо спросил Барышников, готовясь услышать самое страшное, и услышал…       – Лёш, я не могу… – тяжело выдохнула она, закрыв глаза, словно стыдясь своих слов.       И этого было достаточно. Улыбка с лица парня испарилась без следа. Даже дикое, всепоглощающее желание мгновенно упало, сменившись пустотой и невыразимой болью…       – Нет-нет! Лёш, ты не так меня понял! – поспешила объяснить девушка, заметив его подавленное состояние. Она взяла его за руку, не давая ему уйти от неё. Её пальцы сжали его запястье с силой отчаяния. – Я не могу… заниматься этим при ней… – призналась она уже полушёпотом, и её взгляд, полный вины и смущения, метнулся куда-то за его плечо. – Она будто смотрит на нас…       – О чём ты? Кто она? – не понимал Барышников, и тогда Кузнецова молча указала в сторону серванта. Туда, где в строгой чёрной рамке стояла фотография. На снимке изображена суровая пожилая женщина с пронзительным, оценивающим, будто осуждающим отношения своего внука, взглядом. Лёша проследил за взглядом Вики и всё понял. Из его груди непроизвольно вырвался негромкий смешок – смесь от пережитого нервного напряжения и невероятного облегчения.       – Ох, Вик… – прошептал он, проводя рукой по лицу.       Барышников встал с кровати, и его обнажённой торс в полумраке показался вдруг не эротичным, а по-юношески уязвимым. Он подошёл к серванту и остановился перед фотографией.       – Прости, бабуль, – сказал Лёша тихо, с неподдельной нежностью в голосе. – Ты смущаешь девушку. Отвернись, – и с этими словами он бережно, почти благоговейно, положил фотографию лицом вниз.       Парень уже повернулся, чтобы вернуться в постель к девушке, но Викин голос заставил его остановиться.       – Нет, Лёш! Убери её совсем. Пожалуйста… – она не могла объяснить, но чувствовала: просто отвернутая фотография – это не выход. Призрак останется в комнате, пусть и невидимый. – Мне так будет спокойнее…       Алексей увидел в её глазах неподдельную тревогу, и послушно выполнил просьбу.       – Как скажешь, – он снова открыл дверцу шкафчика, достал оттуда фотографию и, немного подумав, убрал её в ящик стола – в темноту, подальше от глаз. Он вернулся к кровати, и на его лице появилась небольшая, снимающая напряжение усмешка.       – А дедушку тоже убрать? – спросил он, опускаясь на край матраса.       – Какого ещё дедушку? – насторожилась Кузнецова, её глаза расширились.       – Он стоит вон там, – указал Барышников в противоположный угол комнаты, где на книжной полке, в тени, стояла ещё одна, меньшая по размеру рамка с фото седовласого старика с добрыми глазами и умным лицом.       – Господи, как я его сразу не заметила? – поражалась девушка. – Ещё тогда, когда я обыски… вала твою комнату, – слегка покраснела она, застыдившись.       – Потому что он совсем недавно здесь появился, – объяснил парень.       – А… а почему же твой дедушка так далеко спрятался от бабушки? – шутя спросила Виктория, пытаясь вернуть лёгкость. Она снова потянулась к Лёше, её пальцы коснулись его предплечья.       – Ну а зачем им быть вместе? – пожал парень плечами. – Они же не муж и жена, к тому же не ладили при жизни никогда… – в его голосе звучала какая-то семейная, давняя история, в которую он не стал сейчас углубляться. – Так что с ним сделать?       – Да пусть стоит, – отмахнулась Кузнецова, уже обвивая его шею руками. Её губы приблизились к его уху. – Если только обещает не подсматривать за нами, – улыбнулась она и поцеловала Лёшу – долго, глубоко, так чувственно, что у него вмиг перехватило дыхание, а мир снова сузился до точки их соприкосновения. – Хотя знаешь, – отстранилась она на небольшое расстояние. – Лучше убери и дедушку тоже… Только не в ящик к Раубер… Можешь просто опустить рамку.       – Ладно, – улыбнулся парень, и в этой улыбке была безграничная готовность исполнить любой её каприз, лишь бы ничто не омрачало их вечер. Он снова встал с кровати и опустил фото с чёрной рамкой лицом вниз, а после захотел вернуться, но взгляд его привлекли ещё две фотографии, стоящие на прикроватной тумбочке. На одной – улыбающаяся девочка лет семи, а на другой – Вика с каким-то грустными, но невероятно красивыми глазами. Немного подумав, Лёша опустил и одну из этих фотографий тоже.       – А Тасю-то зачем? – мило рассмеялась Виктория, наблюдая за ним с кровати. Её сердце таяло от этой абсурдной и трогательной заботы.       – Она ещё маленькая для такого, – серьёзно ответил Алексей, возвращаясь к девушке. В его тоне не было и тени иронии.       – Тогда меня тоже нужно убрать, – улыбнулась Вика, положив руки ему на плечи. – Мне на этой фотографии ещё и восемнадцати нет, – она кивнула в сторону второй, всё ещё стоящей рамки, где была запечатлена она сама, лет шестнадцати, с ещё совсем детским, но повидавшим многое в своей непростой жизни, взглядом.       Ему захотелось напомнить ей, мягко, с поцелуем в шею, что она уже давно не невинная девочка, что граница была пересечена ещё в школе… Но он промолчал. Вместо этого он сказал другое.       – Кстати, когда мы с тобой познакомились, ты уже была совершеннолетней.       – Спасибо, что напомнил мне о моём возрасте, – ни чуть не сердясь ответила девушка, прижимаясь к нему.       – О каком таком возрасте? – рассмеялся Лёша, целуя её в макушку. – Я и то тебя старше.       – Почему мы вообще об этом заговорили? – прошептала она, уже теряя нить разговора, потому что его губы вновь нашли особенно чувствительное место у неё на шее.       – Я лишь хотел сказать… как же долго ждал этого момента… – он приблизил своё лицо, и их лбы соприкоснулись. В его глазах горело всё: и нетерпение, и нежность, и та самая, давно назревшая страсть.       А Викин взгляд снова скользнул по комнате, теперь уже почти очищенной от посторонних глаз, но всё ещё хранящей следы его жизни. Среди теней, за свечой на комоде, её глаза нашли то, чего она раньше, в ослеплении романтикой, не заметила. Небольшая, скромная рамка из тёмного дерева. На фотографии – молодая пара. Мужчина с ясными, серо-голубыми глазами и тем спокойным, проницательным умным взглядом, который Лёша, сам того не замечая, унаследовал в минуты особой сосредоточенности. А рядом, нежно склонившись к его плечу, стояла молодая женщина. Её ярко-рыжие кудрявые волосы крупными, упругими локонами спадали на спину и плечи, переливаясь в солнечном свете живым золотом. Тёплый, чуть усталый, но бесконечно любящий взгляд был устремлён на мужа. Это были Лёшины родители. Те, кого у него отняла жизнь ещё в подростковые годы. Те, чьи фотографии стояли не на виду, не для показной скорби, а в глубине комнаты, как самая охраняемая, самая незаживающая часть его мира. Рыжие кудри. Серо-голубые глаза. Лёша был идеальным, точным сплавом их двоих – материнская яркость и отцовская сдержанность, его проницательный взгляд и её тёплая, искренняя улыбка, которую он так редко, но так отчаянно дарил миру. А Тася… она и правда была будто копией своей матери. Вика вдруг отчётливо, до мурашек, увидела перед собой ту самую фотографию девочки, которую Лёша минуту назад бережно опустил лицом вниз на прикроватной тумбочке. Те же непослушные, ярко-рыжие кудри, разбегающиеся в разные стороны озорными пружинками. Те же светлые, голубые, по-детски распахнутые глаза. Только на фотографии матери – мудрость и нежность взрослой женщины, а в Тасином лице – та же материнская искра, ещё не разгоревшаяся, но уже тёплая, живая, обещающая. Мать словно продолжала жить в дочери. И Лёша, убирая Тасю с глаз долой в этот интимный вечер, оберегал не просто младшую сестру от взрослых сцен. Он оберегал единственное оставшееся у него живое, дышащее воплощение матери.        Вика в этот миг осознала – Лёша был не просто предателем, которого она смогла простить. Он был сиротой, который строил свой мир заново из обломков, и теперь этот построенный мир, со всеми его цветами и свечами, он отдавал ей. И её желание принадлежать ему, раствориться в нём, стало ещё острее, ещё осознаннее. Не из жалости, а из глубокого понимания цены, которую он заплатил за право любить так, как любит сейчас.       Кузнецова молчала, всё ещё глядя туда, где за свечой угадывался тёмный прямоугольник рамки. И странное дело – от этого фото не веяло тем леденящим ужасом, который пробирал её до костей при взгляде на Раубер. Она знала, кем были его родители. Знала, на какой стороне они воевали. Но здесь, в этой комнате, они не казались ей врагами. Они просто смотрели – уставшими, любящими глазами, словно были не против этого вечера.       Весь этот дом был пропитан памятью, густо, как воском от свечей. И Вика вдруг остро, до боли в груди, почувствовала себя здесь… гостьей. Не званой, а допущенной. Ей стало неуютно в собственной лёгкости, с которой она ещё минуту назад касалась его кожи. Она отстранилась совсем чуть-чуть, чтобы видеть его лицо. Тишина повисла между ними, густая и тёплая, но уже не такая, что была минуту назад.       – Лёш, а зачем тебе вообще столько фотографий? – поинтересовалась она тихо, чувствуя себя немного чужой, посторонней в этом музее его прошлого.       – Тебя это напрягает?       – Нет… Немного.       Лёша вздохнул, его взгляд на минуту стал отстранённым, обращённый куда-то вглубь себя.       – Глядя на все эти лица… мне кажется, что я не одинок.       Признание вышло тихим, почти стыдливым. В нём была обнажена та самая рана одиночества, которую он обычно тщательно скрывал. Сердце Вики сжалось от боли за него. Она как никто другой знает, что такое одиночество и понимает его чувства. Кузнецова взяла его лицо в свои ладони, заставив его видеть только её, только здесь и сейчас.       – Ты не одинок, – сказала она с такой силой, что в её словах не осталось места для сомнений. – Я всегда буду рядом с тобой. Я люблю тебя, Лёш.       Она сама потянулась к нему, и этот поцелуй окончательно развеял все тени прошлого. Когда их губы разомкнулись, он прошептал, глядя на неё, как на чудо:       – И я люблю тебя. Вик, ты самая умная и самая красивая из всех, кого я встречал.       – И ты… – неожиданно, но совершенно искренне ответила она и снова поцеловала поражённого таким признанием парня, растворяя в этом поцелуе все оставшиеся страхи.       Она целовала его нежно, но с такой глубиной чувства, что он на миг оказался поражён и обезоружен. Лёша до сих пор не мог поверить в то, что сейчас между ними произойдёт, точно также, как и Вика. В её глазах, сквозь страсть, читалась та же робость. Они оба боялись перейти дальше, ведь от следующего шага их отношения изменятся навсегда, но чётко решили, что сделают это. Не потому что так надо, а потому что они оба этого хотят.       Почувствовав эту молчаливую договорённость, Вика пересела к нему на колени, её движение было плавным и невероятно уверенным. Это был намёк, что пора начинать, и она знала, что Лёша её поймёт. Он провёл рукой по её талии, ощущая под ладонью изгиб, который сводил с ума. Потянувшись вперёд, он осторожно убрал её шелковистые волосы с обнажённого плеча. За ними обнажилась маленькая, почти незаметная застёжка платья у самого основания шеи. Лёша почувствовал аромат её духов вблизи – смесь тёплого ванильного крема, ночного жасмина и чего-то неуловимого, чисто её. От этого у него затуманивался разум, мысли спутывались, оставались только ощущения. Его пальцы, дрогнув, нашли крошечный замочек. Он медленно расстегнул молнию. Затем его рука скользнула вниз по её позвоночнику, следя за расходящейся тканью, ощущая под подушечками пальцев каждый позвонок, каждую впадинку. От этого прикосновения девушка выпрямила спину и покрепче вцепилась в его плечо, будто ища опоры. Сердце в её груди бешено забилось, отдаваясь гулом в её же ушах. Но она не отталкивала парня. Её тело, напряжённое и отзывчивое, ожидало продолжения.       Алексей замер, не решаясь снять с неё платье. В висках стучало так, что темнело в глазах. Он боялся, что в этот самый миг Вика снова оттолкнёт его… и тогда всё закончится. Всё то, к чему они так долго шли. Но вдруг она сама, почувствовав его колебания, сделала простой и ясный жест, который развеял все его страхи. Медленно, с грацией, заставлявшей замирать сердце, она подняла руки вверх, закинув их за голову. Это было не просто движение – это было молчаливое разрешение, полное доверие и отданная ему власть.       Барышников, заворожённый этим жестом, на мгновение застыл, а затем его инстинкты взяли верх. Его руки, которые секунду назад дрожали от неуверенности, нашли своё место. Он обхватил ладонями подол её платья чуть выше колен, его пальцы слегка впились в ткань. И затем начал медленно поднимать платье вверх. Ткань послушно поползла, открывая ему её тело. Сначала обнажились гладкие, точеные колени, затем – бёдра, упругие и сильные. Шёлк скользил выше, обнажая узкую талию, оставляя на коже лёгкий, прохладный след. Вика зажмурилась, её дыхание стало прерывистым. Она чувствовала, как каждый сантиметр её кожи, освобождаясь, покрывается мурашками от смеси стыда, волнения и невероятного ожидания. А у парня и вовсе будто закончился воздух в лёгких, в груди невыносимо жгло, но он не решался даже выдохнуть, боясь всё испортить.       Когда платье поднялось достаточно высоко, он одним плавным, но решительным движением стянул его через её поднятые руки и голову. Ткань бесшумно соскользнула и упала рядом. И только тогда, когда она осталась перед ним полностью обнажённая, он позволил себе выдохнуть – длинно, хрипло, со стоном, в котором смешались благоговение и самое дикое, первобытное желание.       Свет свечей ласкал её кожу, отливая перламутром на плечах и мягкими тенями на изгибах тела. Его взору предстала она. Вся. Её грудь – идеальной, упругой формы, без единой лишней линии. Она была той самой, запретной, совершенной красотой, которая навсегда остаётся в мужских снах. Виктория оказалась намного прекраснее, чем все его самые смелые, самые тайные фантазии. Лёша застыл, не в силах отвести взгляд, захваченный, ошеломлённый, почти уничтоженный этой божественной красотой. «Какой это размер? Второй? Третий? – лихорадочно пронеслась в его голове мужская мысль – попытка мозга хоть как-то осмыслить происходящее. – Да какая к чёрту разница! Она прекрасна. Она… восхитительна!».       Вика, заметив, как он смотрит на неё, не смутилась. На её губах расцвела лёгкая, счастливая улыбка – улыбка женщины, которая видит в глазах любимого не просто желание, а благоговение. Она прильнула к его губам, желая утонуть в ощущениях, забыться. Но Лёшу стали одолевать сомнения. На фоне её совершенства его собственная вина, его прошлые ошибки казались ему чудовищными. «Как такая очаровательная девушка смогла простить меня? Предателя, фашиста. Как она может быть со мной после всего?». Его ответный поцелуй стал робким, а после парень и вовсе остановился.       – Вик… – прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная тревога. – Я не хочу, чтобы… на утро ты… пожалела об этом… – Лёша боялся не за себя, а за неё. Боялся стать для неё новой раной.       – Лёша, я люблю тебя, – спокойно ответила ему девушка и вновь поцеловала его таким поцелуем, которому невозможно сопротивляться – глубоким, влажным, полным безоговорочной отдачи. Она оторвалась лишь на мгновение, чтобы прошептать, тяжело дыша: – Я пожалею лишь о том… если снова оттолкну тебя.       – Ох, Вик… – простонал он, и в этом звуке было облегчение, страсть и бесконечная нежность.       Не размыкая губ, он аккуратно опустил девушку на постель, следя, чтобы ей было мягко и комфортно. Его рука поправила подушку под её головой с трогательной заботой. Он застенчиво ласкал её тело – бок, бедро, ключицу – мысленно благодаря судьбу за этот восхитительный, волшебный вечер. Ему очень хотелось потрогать её везде, где только это возможно, но Лёша сдерживался, не позволяя себе таких вольностей. Однако девушке самой хотелось, чтобы он делал с ней всё, что пожелает. Она понимала и ценила то, что он не позволяет себе лишнего, но решила показать ему, что она готова ко всему.       Вика вдруг перевернула парня, оказавшись сверху. В этом движении была внезапная сила и грация. Теперь она полностью владела ситуацией. Девушка взяла его за руки, переплетая свои пальцы с его, пригвоздив его ладони к постели по обе стороны от головы. И затем поцеловала Лёшу так, как ещё никого никогда не целовала. Такой поцелуй нужно было заслужить. И она желала доказать, что ему удалось сделать это. В висках у парня застучало, кровь ударила в голову. Внизу живота свело от почти болезненного желания. Она покрепче сплелась с ним языками, исследуя, дразня. И затем, медленно, стала немного двигаться над ним, чувственно, ритмично, углубляя поцелуй и слегка соприкасаясь с выпуклостью на его штанах. Алексей хорошо чувствовал каждое её движение, каждое колебание её бёдер. И вдруг, посреди этого огня, его пронзила острая, дикая ревность. Осознание, что он у неё не первый, что другие уже касались этой кожи, жгло изнутри. Но тут же в нём вспыхнула новая, яростная решимость: «Я буду лучше. Лучше всех её бывших придурков!». Эта мысль дала ему новую силу, у него будто открылось второе дыхание.       Барышников резко перевернул Вику, прижав к постели своим весом. Из её груди вырвался и тут же оборвался короткий, высокий звук – не то стон, не то вскрик, – проглоченный его жадными, властными губами. От этой внезапной, властной перемены тело девушки сначала напряглось от неожиданности, а затем… мгновенно, полностью обмякло, покорно отдаваясь ему. Ей безумно понравилось это его смелое движение – такое решительное, такое стремительное. Она даже не поняла, как снова оказалась снизу. И с каждой секундой, с каждым его властным движением, с каждым глубоким поцелуем, ей нравилось принадлежать ему всё больше и больше. Это было не подчинение, а добровольное, радостное растворение в его силе, в его желании, в нём самом.       Его ладонь, горячая и чуть шершавая, скользнула к её груди, едва касаясь её. Вика замерла, затаив дыхание, но не остановила парня. А он, коснувшись, снова заколебался. Страх сделать что-то не так был сильнее желания. Так и не решившись, Лёша, со стоном сожаления, убрал свою руку и попытался выразить всё своё желание в их горячем, почти яростном поцелуе.       Вика не могла понять, что с ним происходит. Его поведение сбивало её с толку: минуту назад он был властным и неудержимым, а теперь робел, словно мальчишка, боясь что-то испортить. Мысли путались в её разгорячённом сознании, но одна догадка казалась ей правдоподобной: «Это всё из-за прошлого вечера… Он боится, что я снова оттолкну его». Эта мысль вызвала в ней вину, жалость и желание развеять все его сомнения, доказать ему своим телом и поступками, что она здесь, с ним, и больше не отступит. И это желание подсказало ей, что делать дальше.       – М-м-м… – вырвался у неё сдержанный, но откровенный стон, когда он в очередном глубоком поцелуе случайно, но слишком ощутимо прижался к ней всем телом. Она остро почувствовала твёрдое, непокорное свидетельство его желания даже сквозь слои ткани. «Ему тяжело сдерживаться… Надо помочь… Показать, что можно», – пронеслось в её затуманенном страстью сознании. И её пальцы смело потянулись вниз, к его ширинке, нащупывая знакомую пряжку ремня.       «О боже… что она делает?» – пронеслось в голове у Алексея, когда он почувствовал, как она ловко расстёгивает его ремень. Настолько ловко и так решительно, будто уже проделывала такой трюк с кем-то другим. Но сейчас она с ним и этот жест показался ему слишком интимным, слишком смелым, почти шокирующим в своей откровенности и не достойным его. Инстинкт искажённого благородства сработал быстрее мысли. Он резко, почти грубо отпрянул от девушки, разорвав поцелуй с таким усилием, будто отрывая часть себя. Между ними возникло пространство, наполненное его тяжёлым, сбитым дыханием и её растерянным взглядом.       – Я… я сам, – пробормотал он, смущённый до глубины души. Пальцы заскользили по пряжке ремня, по пуговице, по тугой молнии – движения вышли слишком поспешными, сбивчивыми, но он справился. Ткань послушно сползла, обнажив ноги, и замерла где-то у щиколоток. И как только он управился, Вика не стала ждать. Она помогла ему – пальцы скользнули вниз, подхватили непослушную ткань, и тогда брюки, последним бесшумным движением снятые с его лодыжек, упали куда-то в темноту, на постель, к общей груде сброшенной одежды. А затем, с лёгким, но властным усилием, она повалила его на спину. И снова жадно впилась в его губы, крепко сплетаясь с ним языками. Каждое её движение, каждый её вздох давали понять: она хочет его не меньше, чем он её. Возможно, даже сильнее.       Вдруг девушка остановилась, но не слезла с него. Она сидела сверху, её бёдра обхватывали его, и она отчётливо, остро чувствовала его желание – жёсткое, пульсирующее, обжигающе горячее – даже через тонкую, влажную ткань своего белья и лёгкую материю его боксёров. Вика наслаждалась этим моментом. Этой близостью, этой пыткой ожидания. Наслаждался и Лёша. Его взгляд, затуманенный страстью, бродил по её телу, пьянея от открывшейся ему картины. Он смотрел на изгиб её талии, на мягкую тень между упругими грудями, и в мыслях у него было только одно: «Она – мой идеал». И только сейчас, оторвав взгляд от её лица и груди, он впервые, медленно опустил его ниже, к тому месту, где их тела были почти что соединены. И улыбка, непроизвольная и восхищённая, тронула его губы. На ней было кружевное бельё. Не кричаще-откровенное, а удивительно целомудренное и оттого невероятно соблазнительное. Достаточно закрытое, чтобы оставлять простор для фантазии, и достаточно открытое, чтобы дразнить. И цвет… насыщенный, тёмно-синий, точно в тон её сброшенному платью, делал её кожу фарфоровой, а её саму – загадочной и желанной до безумия.       Свет от догоравших свечей и призрачное мерцание изображения Парижа на стене мягко освещали их тела, отбрасывая подвижные, соблазнительные тени на кожу. Некоторое время они просто смотрели друг на друга, давая дыханию выровняться, а сознанию – осознать всю полноту происходящего. Вика любовалась его торсом – рельефом напряжённых мышц, проступающим сквозь лёгкую, тёплую поросль на груди, и узорами татуировок, которые она ещё раз захотела изучить на ощупь. Пальцы уже помнили эту фактуру: гладкая кожа, жёсткие волоски, чернильная шершавость заживших линий… А он откровенно любовался её фигурой. Каждым изгибом. Особенно той выпуклостью её груди, которая так нагло и прекрасно выпирала вперёд, маня, словно приглашая его ладонь прикоснуться, сжать, ощутить её вес и упругость. Ему казалось, он мог смотреть на неё вечно, и этого всё равно было бы мало.       Вика подняла на него взгляд и заметила, на что всё время он смотрит. На её губах появилась лукавая, безмерно довольная улыбка. Её рука скользнула по его торсу, ладони ощупывали каждый напряжённый бугорок мышц, каждый твёрдый изгиб, а затем она слегка наклонилась к нему так, что её губы почти касались его уха, и прошептала тихо, но отчётливо:       – Ты ведь думаешь о том, чтобы… – она не закончила, а взяла его руку, ту самую, что лежала неподвижно на её бедре, и приложила её к своей груди. Его крупная, горячая ладонь полностью накрыла её, почувствовав под собой и упругость плоти, и учащённое биение её сердца. – Я угадала?       Прикосновение к ней – настоящее, полное, дозволенное – и эти слова окончательно свели парня с ума. Вся его кровь будто хлынула в одну точку.       – О, да… – сдавленно выдохнул он, и почувствовал, как его собственное тело откликнулось новой, почти болезненной твёрдостью. А она почувствовала собственную бешеную пульсацию своего тела. – Я просто… я не знал, можно ли мне…       Кузнецова наклонилась к самому его уху, и на этот раз её шёпот был горячим, влажным и не оставляющим места для недопонимания:       – Лёш… Ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Я не против. Я хочу того же, что и ты.       – П-правда? – не мог поверить Барышников такому дару.       Она откинула голову назад, чтобы лучше видеть его лицо, и посмотрела на него сверху вниз. В полумраке её глаза блестели, как два тёмных озера, отражающих пламя свечей. В них не было и тени игры или сомнения – только чистая, спокойная уверенность и та самая, разделяемая с ним жажда.       – Проверь, если хочешь, – бросила она ему вызов, смелый и соблазнительный. И, не дожидаясь ответа, прильнула к его губам, на этот раз её пальцы запутались в его волосах, притягивая его к себе, растворяя последние остатки страха в стремительно нарастающей страсти.       «Боже, как же она хороша…» – мысль пульсировала в такт бешеному сердцебиению. Каждая её деталь – полуприкрытые глаза, влажный блеск губ, трепет кожи под его ладонью – казалась ему совершенством. Но чем ближе они были к самому главному, тем сильнее давила на него тяжесть невысказанного. «Я… я должен ей признаться, – решил он с внезапной, острой ясностью. – Она имеет право знать. Она заслуживает правды, прежде чем отдаст мне всю себя. А уж я возьму её всю, без остатка! Но прежде она должна узнать обо мне всю правду…».       – Вик… – позвал он её, с трудом разорвав поцелуй.       – Лёш, давай потом, – попросила она, её дыхание было горячим и прерывистым. Она снова прильнула к его губам, не позволив ему сказать что-то важное. Кузнецова больше не хотела ни о чём говорить. Все слова казались сейчас лишними. Она желала лишь одного – перейти к делу, полностью раствориться в нём, и наконец-то стереть эту мучительную грань между «до» и «после». Но Лёша был непреклонен.       – Нет, Вик, – пытался он вставить слово между её поцелуями. – Вик… подожди. Остановись.       Лёша мягко, но настойчиво взял её за плечи, отстранив от себя на небольшое расстояние. Наконец, девушка замерла. Её глаза, полные желания и лёгкого раздражения, вопросительно уставились на него.        – Ну в чём дело, Лёш? – в её голосе прозвучала усталость от этой внезапной паузы.       Барышников не мог говорить, лёжа так близко к ней, чувствуя её тепло всем телом. Парень привстал с кровати, опёршись на локоть. Но Вика не позволила ему уйти от неё, она лишь пересела ниже, на его колени, чтобы он почувствовал себя комфортнее. Прохладный воздух комнаты коснулся его разгорячённой кожи, заставив немного проясниться мысли. Он глубоко вздохнул, набираясь смелости, собираясь сказать что-то очень важное, что могло всё изменить. И в этот момент Вика, внимательно глядя на его напряжённое лицо, на его избегающий взгляд, сама произнесла вслух свою догадку.       – У тебя ведь это не в первый раз, правда? – спросила она тихо, не как обвинение, а как констатацию факта. Она вспомнила его странную робость, эти замирания, эту почти подростковую неловкость, которую он тщательно пытался скрыть, но Вика уловила всё это ещё в их прошлый романтический вечер.       Лёша промолчал. Слова застряли в горле. Он опустил голову, не в силах выдержать её пронзительный взгляд. И его глаза нечаянно упали на её обнажённую грудь, что сводила его с ума. От этой двойной уязвимости ему стало дико неловко. Он резко снова поднял глаза, наткнувшись на её удивлённый, чуть растерянный взгляд.       – Вик, ты извини, если я что-то делаю не так… – начал он, запинаясь, сжимая и разжимая кулаки, сминая простынь. – Просто… ты у меня…       – Первая? – шёпотом спросила она.       Он набрался в смелости посмотреть прямо на неё, и в его глазах не было ни лжи, ни игры. Только чистая, обнажённая правда.       – Единственная, – признался он.       – Лёш… – её брови поползли вверх от изумления. – Но как такое возможно? Ты же на несколько лет старше меня и… я не понимаю.       Её мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Лёша – обаятельный молодой человек с репутацией, которая никак не вязалась с невинностью. Секс, казалось, должен был быть такой же естественной частью его жизни, как дыхание. Как он, с его внешностью и характером, мог до сих пор быть… девственником? Конечно, последние семь лет у него ничего не было, но по его довольно смелому поведению в «Логосе» Вика была уверена, что ему уже знакомо всё то, что происходило сейчас.       – Я старше всего на три года, Вик, – перебил её Барышников. Для него эта маленькая разница в возрасте никогда не имела значения.       – Да, но… неужели у тебя никого не было за это время? Ни одной? – Вика всё ещё не могла в это поверить. Это противоречило всему, что она о нём думала, всем её ревнивым предположениям.       – Вика, мне никогда не встречались такие девушки, как ты, – глядя ей прямо в глаза, больше не стесняясь этого, признался Алексей. Это была его правда, странная и неудобная, но его.       – Какие такие?       Он улыбнулся, и в его улыбке была и нежность, и горечь.       – Такие невероятно умные и настолько красивые, что глаз не отвести… – его взгляд снова, против воли, скользнул вниз. Инстинктивно Вика потянула на себя край одеяла, прикрываясь от смущения, которое вдруг охватило её под этим изучающим, пылающим взглядом в такой серьёзный разговор. Ей нравилось, когда он так пристально смотрел на неё, обжигая своим взглядом, но не сейчас. – Извини, – пробормотал Лёша, заставляя себя смотреть только в её глаза. – Мне встречались лишь… одни глупышки. Милые, может быть. Но такие, с которыми мне не хотелось… начинать вот этого всего, – он жестом обвёл пространство между ними. – Но с тобой… с тобой всё по-другому.       – А я думала, что ты жуткий сердцеед, – пошутила она, пытаясь снять напряжение, – разбиваешь женские сердца, наплевав на их чувства.       – Я не такой плохой, как ты обо мне думаешь, Вик. Просто… я всегда ждал тебя. И тогда, в «Логосе»… – начал он говорить и запнулся.       – Что произошло в «Логосе»? – тревожно спросила Кузнецова, боясь узнать какую-то новую страшную тайну, связанную с этим местом и с ним самим.       – Ничего, – выдохнул Алексей с такой силой, будто сбрасывал груз, который носил годами. – Я не трогал тебя тогда, потому что… ты была школьницей. Совершеннолетней, но… школьницей. К тому же ты… хотела быть с другим, – последние слова он почти прошептал, опустив глаза.       Девушка была поражена такими новостями. Но в её глазах не было насмешки или неверия. Было какое-то новое, глубокое понимание, тихое удивление и щемящая нежность. Она увидела его не просто бывшим преступником или влюблённым парнем, а человеком, который так же уязвим и одинок, как и она сама. И мужчиной. Настоящим мужчиной, который носил своё жгучее желание в себе долгие годы, не позволяя ни шага, пока не убедился, что чувства стали взаимны. Да, это не всегда получалось, ещё в «Логосе» он порой откровенно давал понять, что хочет её, но даже тогда старался держать себя в руках, как мог.       – У меня тоже… не так много опыта, как ты мог подумать, – тихо призналась Вика, опуская взгляд, словно стыдясь этого факта перед ним, таким чистым в своей неопытности.       – Всё хорошо? – спросил он, внимательно вглядываясь в её лицо. – Ты чем-то расстроена? Я… не оправдал твоих ожиданий, да?       – Нет, – отрицательно покачала она головой, улыбнувшись. – Напротив. Ты мне теперь стал нравиться ещё больше, – она закрыла глаза и медленно потянулась к парню, и когда их губы слились в нежном, долгом поцелуе, в нём уже не было прежней жадной спешки. В нём была благодарность. Была близость другого уровня.       Теперь, когда Барышников рассказал свой секрет, ему стало невероятно легко на душе и он получал ещё больше удовольствия от каждого её движения, от каждого прикосновения. Его страх сделать что-то не так отступил, уступив место смутному, но жгучему любопытству и желанию доставить ей наслаждение.       Вика тоже желала поскорее начать, но теперь это желание было лишено тревоги. И, чувствуя, что парень ещё не был готов переходить дальше, что ему нужно время, чтобы свыкнуться с новой ролью, девушка не торопила его. Она позволяла ему вести, наблюдать, учиться. Но постепенно напряжение между ними нарастало. Их поцелуи снова становились глубже, дыхание – тяжелее. И вскоре Лёша опустил её на кровать, почувствовав, как матрас слегка прогнулся под их общим весом, принимая их. Они на миг застыли, взглянули друг другу в глаза, обменялись умиротворёнными улыбками, и затем продолжили целоваться.       Его рука заскользила по её телу – уже без прежней робости, но с трепетным вниманием. Она обняла его за плечи и её взгляд упал на браслет на запястье – его подарок, который теперь напоминал ей о том, что Лёша изменился и больше не предаст. И это знание было сильнее всех страхов. Его губы слегка прикоснулись к её шее и, тогда она откинулась назад, предоставляя больше пространства для поцелуя, его зубы слегка впились в её кожу, оставляя розовый, горячий след, а следом губы опустились чуть ниже. Он принялся целовать Вику в ключицу – в каждую косточку, в каждую впадинку. Её тело извивалось под его нежными и вместе с тем страстными поцелуями, отзываясь на каждое прикосновение мелкой дрожью.       Парень постепенно набирался уверенности. Его движения с каждой минутой становились смелее, решительнее. Он положил свою ладонь на её грудь, и, вспомнив её слова: «Ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Я не против. Я хочу того же, что и ты» – он слегка, почти благоговейно, сжал её, чувствуя под своей ладонью тёплую, упругую тяжесть. Наслаждение от этого чувства, от её тихого вздоха в ответ, затмило всё. В какой-то момент он увлёкся, его захватила новая, головокружительная свобода.       – Лёш, – произнесла Вика, и по её тону он тут же понял, что слегка перебарщивает, что его захлёстывает. Но, взглянув в её глаза, он увидел не протест, а затемнённое страстью удовольствие. В них читалось, что ей всё очень нравится. И это приободрило его.       Барышников уже не мог остановить себя. Он убрал руку с её груди лишь для того, чтобы пойти дальше. Алексей плавно стал опускаться ниже, его губы оставляли горячий след на её коже, спускаясь по центру живота. Его пальцы скользнули по её кружеву, едва соприкасаясь с ней, но хорошо чувствуя влажное тепло сквозь тонкую ткань. Он, замирая от смеси страха и невероятного возбуждения, робко стал стягивать с неё эту последнюю преграду… Весь мир сузился до этого движения, до её взгляда, полного доверия и ожидания, и до гулкой тишины в комнате, нарушаемой только их сбившимся ритмом дыхания. И когда эта тонкая полоска наконец соскользнула с её бёдер и упала куда-то в темноту, наступила новая, хрупкая пауза. Он поднял на неё взгляд, ища последнего подтверждения, и найдя его, Лёша прикрыл её одеялом, давая укрыться от прохлады воздуха, пока он… пока он готовится.       В комнате царил полумрак, расставленные ароматические свечи и цветы создавали вокруг романтическую обстановку, а на стене всё ещё светилось изображение Парижа, создавая впечатление, будто они сейчас там, во Франции – стране любви. Но вдруг экран потух, перейдя в спящий режим, и слайд-шоу исчезло. «Так даже лучше», – решила Кузнецова. Теперь в комнате стало совсем темно, ещё интимнее, ещё таинственнее. Не нужно было никуда переноситься. Их страна любви была здесь, в этой темноте, на этой кровати. Виктория лежала под тонким одеялом, полностью обнажённая, кожа чувствовала прохладу шелковистой ткани. Каждая клеточка её тела была натянута, как струна, ожидая его прикосновения. «Что же он так долго?» – пронеслось в её голове с лёгким нетерпением. Девушка слышала шуршание упаковки… но это ожидание казалось ей вечностью.       – Лёш… – позвала она спустя пару минут, уже не в силах ждать.       – Сейчас, Вик, – донёсся его чуть напряжённый ответ. Лёша сидел на краю кровати, его силуэт вырисовывался в полумраке. Послышался тихий звук – он натягивал на себя защиту. Процесс был для него новым, неловким, но необходимым – знаком ответственности и заботы о ней. – Соскучилась? – спросил он, вернувшись к девушке, его голос был немного взволнованным.       – Очень, – выдохнула она, и это было чистейшей правдой. Как только он навис над ней, их губы слились в нежном, но жаждущем поцелуе, во время которого девушка закинула на парня свои ноги, обвила его бёдра и притянула ближе, мягко, но недвусмысленно подавая знак: «Пора начинать. Довольно ожиданий».       Лёша взглянул в её глаза. В темноте они казались огромными, глубокими, как ночное небо. Она прочла в его взгляде немой вопрос: «Точно ли ты готова? Уверена ли в своих чувствах?». Ведь всё, что было до этого, можно было назвать игрой, прелюдией. Но стоит ему сейчас сделать всего одно движение – и их отношения изменятся навсегда. Перейдут в иную плоскость, откуда нет возврата к прежней невинности. На миг Викторию одолели сомнения: «Лёша – бывший нацистский преступник, он отсидел в тюрьме почти семь лет… Он врал мне. Он предал меня. Как я оказалась здесь, под ним?..», – это был голос разума, голос прошлой боли. Но вдруг в полумраке блеснул её элегантный серебряный браслет, на котором была выгравирована надпись, в переводе с латыни означающая: «Всё меняется, но ничто не исчезает». «Я хочу, чтобы ты знала, – говорил Лёша час назад, с непривычной торжественностью надевая украшение на её тонкое запястье. – Я изменился. Но моя любовь к тебе осталась. И она будет жить вечно». Воспоминание о его голосе, о том, как он смотрел на неё тогда и смотрит сейчас, развеяло тени сомнения. Кузнецова слегка улыбнулась и медленно моргнула, глядя на него. И Барышников понял, что глазами она говорит ему: «Да, Лёша, я готова, сделай это».       Он улыбнулся в ответ, и эта улыбка была благодарностью, облегчением и обещанием одновременно. Лёша чуть приподнялся на локтях, перенося вес, чтобы не давить на неё. Его свободная рука скользнула вниз, бережно придерживая её бедро, притягивая чуть ближе, меняя угол так, чтобы войти было легко и комфортно – и для неё, и для него. Вика выдохнула – коротко, прерывисто – и сама чуть приподняла бёдра ему навстречу, помогая парню сделать этот решительный шаг. Не словами, а телом говоря ему: да, вот так, именно здесь и прямо сейчас.       Барышников замер на секунду, встречаясь с ней взглядом. В темноте её глаза блестели влажно и доверчиво. И тогда он начал медленно погружаться в её тело, миллиметр за миллиметром, боясь причинить боль и в то же время наслаждаясь каждой секундой, каждым мгновением этого невероятного, головокружительного проникновения. Для Вики это ощущение было и узнаваемым, и абсолютно новым одновременно. Она чувствовала, как её собственное тело, сначала напряжённое в ожидании, постепенно раскрывалось, принимало его, адаптировалось под его форму, под его ритм. Было тесно, непривычно, но ни капли не больно – только щемящая, волнующая полнота.       Лёша не смог сдержать свой стон – низкий, мужской, вырвавшийся из самой глубины груди. «Так вот каково это…», – пронеслось в его помутневшем сознании. Этот стон, этот звук его потери контроля, заставил её сердце ёкнуть от нежности и странной гордости. Она сделала это. Она заставила его забыть обо всём.       Он входил всё дальше и дальше, осторожно, не спеша, а его сердце билось всё чаще, отдаваясь гулом в её ушах, сливаясь с её собственным бешеным ритмом. Внутри неё было тепло – сокровенное, влажное, живое тепло, которое растекалось по всему его телу, наполняя каждую клетку. Она сама ощущала это тепло – но изнутри. Оно разливалось из самого центра, согревая живот, растекаясь по бёдрам, поднимаясь волной к груди. Это было тепло принятия, растворения, полного доверия. «Вот он… Весь мой…», – успела подумать она, прежде чем её сознание начало затуманиваться от переизбытка чувств.       Барышников видел, как от этого соединения выгнулась её упругая грудь, как приоткрылись её губы, и из них вырвался тихий, перехваченный вздох. Он запомнит это всё на всю свою жизнь, их совместную жизнь. А она в этот миг увидела не потолок, а его лицо над собой. Его глаза, широко раскрытые, полные изумления, благоговения и той самой, дикой страсти, что он так долго сдерживал. Она увидела себя отражённой в его взгляде – желанной, прекрасной, сводящей с ума. И этот образ запечатлелся в её памяти навсегда.       Парень почти вышел из её тела, оставив внутри лишь самый кончик, давая ей и себе передышку, момент осознания. Они посмотрели друг другу в глаза – оба немного смущённые, слегка покрасневшие, не веря в то, что сейчас, здесь, произошло между ними это слияние. И тогда он почувствовал, как девушка сжала его бёдра ногами, притягивая к себе, желая продолжить, прямо сейчас, без пауз. И парень стал исполнять её просьбу. Он слегка потянулся вперёд и снова медленно вошёл в её тело – чуть увереннее, чем в прошлый раз, но всё ещё боясь сделать что-то неправильно, причинить дискомфорт. И тут её вздох превратился в продолжительный, низкий стон, в котором не было ни тени боли – только глубокое, томное удовлетворение. Её пальцы впились в простынь, сминая ткань в кулаках.       Лёша вошёл поглубже, внимательно наблюдая за каждой эмоцией на лице своей любимой. Её стон стал ещё громче. И это почему-то испугало его. «Ей больно?» – обеспокоенно подумал он и по инстинкту тут же почти полностью вытащился, готовый в любой миг отпрянуть и прекратить всё, даже если это стоило бы ему невероятных усилий. Девушка заметила этот внезапный испуг в его глазах, эту панику, и, будто прочитав его самые потаённые мысли, мягко положила ладонь ему на щёку.       – Продолжай… – шепнула она и потянулась к его губам, чтобы растворить этот страх.       Лёша уловил её желание. Он поцеловал девушку, и во время этого глубокого, влажного и доверительного поцелуя снова стал заполнять её собой, чувствуя то, что невозможно выразить словами. Их губы ещё касались друг друга, когда дыхание сбилось, а потом и вовсе сошло на нет, оставив вместо поцелуя горячее, прерывистое дыхание в миллиметре от рта. Из груди Вики вырвался долгий, сдавленный стон, голова запрокинулась, открывая линию шеи. Этот звук – её стон, её запрокинутая голова, беззащитная линия горла – ударил Лёше прямо в кровь, обжигая сильнее любого прикосновения. Он перестал думать. Перестал бояться. Осталось только одно: дать ей всё. До конца.       Барышников больше не останавливался. Сначала он действовал робко, выстраивая неспешный, осторожный ритм, всё ещё боясь причинить малейшую боль своей любимой. Но её ответные движения, её стоны, её пальцы, впивающиеся ему в спину, придавали ему уверенность. Постепенно он стал действовать смелее, решительнее. Его таз нашёл свой собственный, инстинктивный ритм. И вскоре от его движений вся кровать заходила ходуном, старые пружины тихо заскрипели в такт.        Виктория обнимала своего партнёра всем телом, её руки обвивали его шею, ноги сжимали его поясницу, а ногти впивались в спину, оставляя на коже красные, горячие полосы – метки страсти. Его ритм не был идеальным, он сбивался, прерывался, чтобы сменить позу, найти новый угол, но эта естественная неидеальность лишь больше возбуждала её. Она то притягивала парня ближе, желая почувствовать его максимально глубоко, то слегка отстранялась, когда близость становилась слишком сильной, почти невыносимой. Лёша чувствовал, как то сжимаются, то разжимаются её внутренние мышцы, обхватывая его, и кайфовал от этого невероятного, ни с чем не сравнимого ощущения. Девушка получала не меньшее удовольствие. Она старалась сдерживать свои эмоции, кусая губу, чтобы не потревожить соседей, но это было невозможно. Ей было очень-очень хорошо, и хотелось кричать об этом на весь мир, чтобы все знали, какое счастье она испытывает.       – А-а-а, Лёша-а-а! Да! – наконец вырвалось у неё, громко, без стыда. Вика позволила себе выпустить чувства наружу. Голова запрокинулась, обнажая влажную, пульсирующую жилку на шее, пальцы впились в его плечи, срываясь с мышц на лопатки, оставляя там горящие дорожки. Лёша ответил ей не словами, а новым ритмом. Тем, как его бёдра вдруг нашли новую, более глубокую амплитуду, а хриплый, сорванный выдох обжёг её ключицу.       – Я люблю тебя, Лёш, – прошептала она в такт его движениям, и каждое «люблю» срывалось в полустон, разбивалось о его губы, тонуло в его коже, которой она касалась – везде, куда могли дотянуться её пальцы.       – И я… тебя… люблю тебя… – тяжело дыша, сквозь стиснутые зубы ответил парень, ни на секунду не прекращая своё дело. Он чувствовал её всю – каждую дрожь, каждый вздох – чувствовал и не мог в это поверить. Наконец-то он испытал это. И ни с кем-нибудь. А с Викой. С его любимой. С его единственной. Желанной ещё с той школы, где она, пройдя все трудности, встретила свою истинную любовь.       «Боже, он смотрит на меня так… как на чудо», – промелькнуло в голове у Вики, когда их взгляды встретились в полумраке. И она поняла, что ещё никогда ни для кого не была такой желанной, такой обожествляемой.       Алексей постепенно ускорялся. Его толчки стали чаще, глубже, требовательнее, а её стоны – прерывистей, выше тоном. Они оба чувствовали, как в них нарастает волна где-то в глубине, на самом дне живота. Ещё немножко… Но парень захотел продлить этот процесс. Хотя бы на минуту. Он чуть вышел из её тела, давая передышку, и поцеловал девушку в губы – долго, сладко, смакуя вкус. Она с удовольствием ответила, её руки запутались в его волосах. А после притянула парня к себе с новой силой, и они продолжили, будто этот поцелуй лишь подлил масла в огонь.       Викин взгляд упал на браслет, который блеснул в темноте, поймав отсвет свечи. Надпись. Всё меняется… Да, всё изменилось. И это было прекрасно. Лёшин же взгляд привлекла её грудь, покачивающаяся в такт его движениям. В полумраке рассмотреть каждую деталь было невозможно, но то, что он видел – смутные очертания, тени, блеск кожи – было прекраснее, чем на каких-либо картинках. То, чем они сейчас занимались, было лучше, чем в их самых смелых снах, лучше, чем показывают в кино. Это была их реальность. Неидеальная, и оттого абсолютно совершенная. Он сменил угол, чуть приподняв её бедро, и вошёл по-новому, и в тот же миг громкий, обоюдный, гармоничный крик удовольствия вырвался у них одновременно, в унисон.       Волна, которую он сдерживал из последних сил, начала подниматься, неотвратимая. «О, боже, какой кайф!» – пронеслось в его помутневшем сознании. Но Лёша не останавливался. Напротив, он направил все свои силы, всю свою волю на то, чтобы совершить последние толчки – самые сильные, самые глубокие, наполненные любовью и неутолимой страстью. Её пальцы, до этого лишь касавшиеся его спины, вдруг впились в неё с новой, отчаянной силой – ногти оставили на влажной коже длинные, горящие следы. Она не царапала его специально, просто тело искало точку опоры в этом сокрушительном шторме, и единственной опорой был он. Его плечи. Его шея, которую она обхватила свободной рукой, притягивая ещё ближе, хотя между ними уже не осталось ни миллиметра. Её внутренности сжались вокруг него в сильнейшей пульсации. И Лёша чувствовал каждое движение этих пальцев. Каждый след, который её ногти оставляли на его коже, отзывался в нём не болью, а диким, первобытным торжеством. «Она держится за меня. Ей нужен я. Никто другой. Только я». Эта мысль ударила в голову горячей волной, смешиваясь с ритмом, с её стонами, с ощущением того, как туго, как невероятно сильно её тело сжимается вокруг него. Её внутренности сжались в сильнейшей пульсации – раз, другой, третий. И каждый спазм выбивал из него новые, хриплые, сдавленные выдохи, которые он даже не пытался больше сдерживать. Он хотел, чтобы она их слышала. Чтобы знала, что этот шторм – общий.       Тело девушки со стоном, полным блаженства, выгнулось ему навстречу, получая невероятное, сокрушительное удовольствие, которое не оставило в ней ничего – ни мыслей, ни воздуха, ни сил. Лёша смотрел на неё. Он не мог не смотреть и не мог наглядеться. На то, как закатываются её глаза под полуопущенными веками. На то, как губы, припухшие от его поцелуев, разомкнулись в беззвучном крике. На то, как по виску скатывается тонкая, тёплая капля пота. «Я сделал это. Я… смог». Внутри что-то разжалось – многолетний, въевшийся в рёбра страх оказаться недостойным.       Руки, только что вцепившиеся в него мёртвой хваткой, вдруг обмякли. Пальцы расслабились, соскользнули с мокрых лопаток и безвольно упали на простыни по обе стороны от её головы. Их тела полностью расслабились, обмякшие, удовлетворённые. Он почувствовал её влагу, её внутренний потрясённый спазм сквозь тонкую преграду контрацептива… Также, как и она почувствовала его финальную, горячую пульсацию. Это был взаимный, полный обмен. Не просто телами – виной и прощением, годами ожидания и этой секундой, в которой всё наконец сошлось. Они насладились друг другом до последней капли. И затем оба откинулись на кровать, на спину, не в силах отдышаться и поверить в произошедшее. Воздух в комнате стал густым, сладким, пахнущим сексом, потом и воском. Их тела чувствовали полное, глубокое, животное удовлетворение. Мышцы были мягкими, размягчёнными, ум – пустым и безмятежным. Ни мыслей, ни тревог, ни прошлого, ни будущего. Только здесь. Только сейчас. Только тяжёлые, постепенно успокаивающиеся лёгкие и гул крови, затихающий в ушах.       Когда дыхание немного успокоилось, Лёша взглянул на Вику. Она лежала с закрытыми глазами, и на её губах играла та самая, медленная, сытая улыбка – улыбка женщины, которую только что любили. По-настоящему.       – Ну как? – гордо спросил он, будто делал это сотню разу, но замер в ожидании ответа, и девушка почувствовала его напряжение.       – Супер, Лёш, – искренне ответила она, и прижалась к его груди, слушая стук его сердца. – Ты слишком хорошо для первого раза.       – Честно? – в его голосе прозвучала неуверенность.       – Нет, – ответила Вика и тихо рассмеялась, чувствуя, как его тело снова напряглось. Она поднялась, оперлась на локоть и посмотрела на его растерянное, почти испуганное лицо в темноте. – Это было лучше, чем просто «супер», – пояснила девушка мягко целуя его в уголок губ. И только тогда Барышников выдохнул – долго, с облегчением, с безграничным счастьем, и притянул её к себе, прижав к своему всё ещё бьющемуся часто сердцу. Они лежали так, слившись воедино в тишине и темноте, слушая, как за окном шумит ночной город, абсолютно чуждый их маленькому, новорождённому миру.       – Я никогда не забуду этот вечер, – произнёс Лёша спустя какое-то время, когда его пульс окончательно успокоился, а тело наполнилось приятной, ленивой тяжестью. Его голос звучал тихо, почти благоговейно, как если бы он говорил о самом священном событии в своей жизни.       – Будем праздновать? – Вика подняла на него свой взгляд. В её глазах загорелись игривые, шаловливые огоньки.       Лёша тихо усмехнулся, его пальцы, всё ещё тяжёлые от усталости, медленно заскользили по её руке: от запястья вверх, к сгибу локтя, обводя невидимые узоры на коже, словно запоминал девушку на ощупь заново.       – Конечно будем, – ответил он. Голос уже не хрипел, но всё ещё звучал низко, с лёгкой, сонной глубиной. – Сегодня ведь годовщина нашего знакомства… Мы будем отмечать оба этих события.       – А какое для тебя важнее? – с лукавой улыбкой спросила Виктория. – Оба этих дня изменили мою жизнь…       – Алексей говорил медленно, взвешивая каждое слово.       – И мою тоже.       – Но самый значимый для меня день – это тот, когда я встретил тебя, Кузнечик мой, – он наклонился и поцеловал её в макушку. Губы задержались на волосах на секунду дольше обычного – он вдыхал её запах, запоминая его.       – А я и не знала, что ты такой…       – Какой?       – Сентиментальный.       После этих слов наступила тишина, в которой было слышно, как где-то за окном сигналит машина, а в комнате потрескивает почти догоревшая свеча. Вика лежала неподвижно, уткнувшись носом в его плечо, и Лёша решил, что она засыпает – такая расслабленная, тёплая, тяжёлая от усталости. Он прикрыл глаза, чувствуя, как его самого уносит в сладкую, вязкую дрёму. Но вдруг раздалось движение и послышался её бодрый голос, который тут же вывернул его из полусна.       – Знаешь, Лёш, – начала Кузнецова. Он открыл глаза и увидел, как она, опираясь на локти, медленно, с грацией очень довольной хищницы, нависает над ним. – А я знаю, как мы будем справлять эту дату, – прошептала она. Её распущенные локоны серебристым водопадом спадали на его торс. Он не мог отвести свой взгляд от её груди, которая теперь была так близко, почти касалась его, и Вика даже не пыталась прикрыться. Ей нравилось, как он на неё смотрит. От этого зрелища, от её уверенности, по его телу снова пробежала знакомая, жгучая волна желания. Ему снова захотелось её. Прямо сейчас. – Лёш, а может… – начала она шептать что-то на ухо, но он уже не мог слушать. Его терпение лопнуло.       Барышников с лёгкостью повалил её вниз, не дав ей договорить. Он жадно принялся целовать её в губы, на этот раз в его поцелуе не было робости, только знакомая, но оттого не менее пьянящая страсть. И её ответные реакции стали смелее: она то впивалась ногтями в его спину, оставляя новые следы-воспоминания, то запускала пальцы в его волосы, притягивая его лицо ещё ближе к себе. Его ладонь заскользила по её талии, плавно, властно, и ненадолго остановилась на её груди, лаская и сжимая, уже зная, что это ему дозволено, что ей это нравится. Дыхание у девушки перехватывало от его смелых, уверенных движений. Но она не сопротивлялась. Напротив, ей хотелось ещё. Больше. Сейчас. Её тело само тянулось навстречу, и в этом не было ничего, кроме чистого, животного желания. Он поцеловал её в шею, и она тут же откинулась назад, подставляя ему длинную, изящную линию горла. Но вместо того, чтобы углубиться, он опустился ниже и снова, как в первый раз, принялся целовать девушку в ключицу. Она почти не дышала – только короткие, горячие выдохи касались его кожи в такт его губам. Иногда, когда он находил особенно чувствительное место, из её горла вырывался тихий, прерывистый стон, тут же гаснущий в очередном поцелуе.       – Лёш, я… – Вика захотела что-то сказать, высказать мысль, которая вертелась у неё в голове. Но её снова охватило мимолётное сомнение: не слишком ли поторопилась довериться парню, открыться ему так полностью? И тут же, как бы в ответ, её взгляд нашёл в темноте сверкнувший изящный браслет. Серебро напомнило о его словах, о его изменившейся сути. И это придало ей уверенности. Она обвила его шею руками, заглянула прямо в глаза и произнесла чётко, без тени кокетства: – Лёша, я вся в твоей власти…       Эти слова, произнесённые её хриплым от страсти голосом, пронзили его как удар тока. От этой фразы ему дико захотелось сделать с ней всё, что возможно. Взять, подчинить, насладиться этой властью, которую она сам так доверчиво и неожиданно вручила. Но в самую последнюю секунду, когда его инстинкты уже готовы были взять верх, в нём вспыхнуло что-то более сильное. Воспоминание о своей вине, о своём предательстве, о её боли, и чёткое понимание, что она – не вещь.       – Нет, Вик. Ты не можешь никому принадлежать. Ты свободная девушка.       Её глаза округлились от искреннего удивления. В них мелькнуло непонимание, а затем восторг. «Надо же, – подумала она, и улыбка озарила её лицо. – А он и правда изменился. По-настоящему».       – А если…       – Если что?       – А если… я больше не хочу быть свободной? – выпалила она, и в её голосе прозвучала не детская капризность, а взрослое, осознанное решение.       – Вик… нельзя отказываться от свободы. Поверь мне. Я столько лет провёл в заточении…       – Да, но… я просто хочу стать твоей, Лёша. По-настоящему. Не как собственность. А как… часть тебя. Понимаешь? Я всегда хотела обрести свою вторую половинку…       – О боже, Вик… – простонал он, и в его голосе смешались неверие, восторг и какая-то щемящая нежность. Он и не мечтал такое услышать. Лёша считает, что быть рядом с ней – уже величайшая награда для него. – В таком случае… я не могу препятствовать твоему желанию, – ответил он, и… отстранился. Но лишь для того, чтобы, отвернувшись, быстро и ловко сменить контрацепцию. Теперь в его движениях была уже не робкая неловкость, а сосредоточенная, мужская эффективность.       Как только он вернулся, вновь заняв пространство между её дрожащих бёдер и медленно, но неотвратимо заполнив её нутро, девушка громко, с облегчением застонала, почувствовав, как он входит в неё. На этот раз он знал дорогу, доставая до самых сокровенных, чувствительных мест. Она почувствовала, как её внутренности инстинктивно сжались вокруг него, принимая, обволакивая, приветствуя. Лёша замер на секунду, наблюдая за её реакцией. Он видел, как выгнулась её спина, как её упругая, шикарная грудь потянулась ему навстречу. И снова, несмотря на всю страсть, засомневался в своих действиях.       – Я не слишком… сильно? – хрипло спросил он, испугавшись, что его пылкость, его неумение сдерживаться, причинят ей боль. Ему показалось, что он слишком резко начал, не сумев обуздать нахлынувшую после её слов новую, бешеную волну страсти.       – Лёш, всё хорошо, –прошептала она, её губы были в сантиметре от его. – Не останавливайся… – попросила она, и в её глазах он увидел нетерпение, чистое и ясное. Она ждала, когда новая волна страсти снова накроет её с головой. Её ноги обвили его бёдра, притягивая парня к себе.       Это было всё, что ему нужно. Алексей больше не сдерживался. Он стал совершать смелые, мощные толчки, и с каждым её ответным стоном, с каждым сжатием её мышц вокруг себя, всё больше набирался уверенности. Он уже не просто повторял движения, он чувствовал их, управлял ими. Пружины под матрасом снова заскрипели, и в какой-то момент Вике показалось, что кровать и вовсе не выдержат такого напора, такого накала страстей. Да и сама девушка держалась с трудом – её захлёстывало, уносило. Ей ещё никогда и ни с кем не было так хорошо, так… правильно.       Лёша уже умело управлял своим телом: то ускоряясь до бешеного темпа, от которого у девушки перехватывало дух, то замедляя темп до томного, почти невыносимого, позволяя ей прочувствовать каждое миллиметровое движение. Временами губы их встречались в нежном влажном поцелуе, полном бездонной любви.       «Это невозможно, – думала Вика, теряя связь с реальностью. – Как он может быть настолько хорош, настолько… точен, если это его первый, вернее, уже второй раз?». Но думать было некогда. Лёша вдруг сменил угол, будто проводя эксперимент, изучая, как ей больше нравится. И он угадал. Попал точно в ту самую, сокровенную точку. Из её груди вырвался громкий, полный экстаза, крик. Они оба почувствовали её влагу, горячую и обильную, даже сквозь тонкий барьер, что был между ними. Её тело затряслось в первой, мощной волне. Но парень не остановился. Он знал, что это лишь начало.       Алексей продолжил, его ритм стал почти идеальным, доставляя ей удовольствие за удовольствием. Вика почувствовала, что простынь под ними стала совсем влажной, и на мгновение ей стало неловко от этой физиологической откровенности, но стыд растворился мгновенно, смытый новым приступом наслаждения. Их стоны смешались в единый, хриплый звук страсти. Если бы не тонкая преграда между ними, они бы, кажется, сошли с ума от дикого, слившегося воедино удовольствия. Его движения стали ещё увереннее, ещё точнее. Барышников будто «чувствовал» её на каком-то глубинном уровне, понимая, когда нужно ускориться, когда замедлиться, когда прижать её к себе в крепких объятиях, а когда сделать так, чтобы их губы встретились в горячем, влажном поцелуе, чтобы они могли разделить один воздух на двоих. А Вика уже ничего не понимала. Её сознание плавилось. Ещё никогда в жизни она не чувствовала такого… В глазах потемнело, тело полностью обмякло, потеряв всякий контроль. Она чувствовала, как её внутренняя влага смешивается с пульсацией его тела, и это ощущение было неописуемо. «Так вот каково это… По-настоящему», – успела подумать она в последний момент ясности, прежде чем самый сильный в её жизни оргазм накрыл её с головой, смыв все мысли, все страхи, всё, кроме ощущения его внутри и безграничного, ослепительного счастья.       И в этот самый миг Лёша замер, удерживая её в себе, и смотрел на её лицо, искажённое не болью, а высшим блаженством. Он видел, как закатываются её глаза под полуопущенными веками, как её губы, припухшие от поцелуев, разомкнулись в беззвучном крике, прежде чем вырвался тот самый, срывающий душу стон. Он чувствовал, как всё её тело затрепетало под ним конвульсивной дрожью, как сжались её мышцы вокруг него с такой силой, что у него самого перехватило дыхание от потрясения и наслаждения.       «Боже… она… она делает это. Я смог доставить ей удовольствие. Я смог». Эта мысль ударила его с силой, равной её спазмам. Он, Алексей Барышников. Тот, кто считал себя недостойным даже дотронуться до неё. Тот, чьи руки запятнаны прошлым. Тот, кто только учился понимать её тело. Он – причина этого потрясения, этого безумия, которое охватило её. Это казалось невозможным. Кощунственным. Слишком большим даром для такого, как он.       Лёша чувствовал, как её внутренности пульсируют вокруг него, горячие, влажные, живые. Каждый спазм отзывался в нём ответной волной, подталкивая его к его собственному краю. Но он держался из последних сил. Всё его существо было сфокусировано на ней. На этом лице, потерявшем все черты её обычной сдержанности. «Я сделал это. Я… доставил ей это. Не навредил. Не испортил. А подарил».       Барышников опирался на руки, расставив их по обе стороны от её головы, удерживая себя над ней, но при этом оставаясь глубоко внутри. Его взгляд почти не отрывался от её лица – он ловил каждую тень блаженства, каждое движение её припухших губ. Он смотрел на её дрожащие ресницы, на разлетевшиеся по подушке чёрные волосы. И в этой абсолютной, отданной ему уязвимости было что-то такое святое, что его собственное дыхание застряло в горле. А Вика уже не видела его – её мир сузился до темноты под веками и до одного, всепоглощающего ощущения: он внутри неё. Девушка чувствовала только его наполняющую её твёрдость, его живот, прижатый к её низу, его руки, впившиеся в простынь рядом с её висками.       И в этот миг её полной, блаженной отдачи, когда её тело продолжало вздрагивать в отголосках оргазма, Лёша больше не мог сдерживаться. С низким, сдавленным стоном, вырвавшимся из самой глубины его груди, он начал двигаться снова – уже не с экспериментальной осторожностью, а с окончательной, животной решимостью. Его бёдра заработали в новом, неистовом ритме – короткие, мощные, глубокие толчки, каждый из которых был направлен уже не на исследование, а на полное слияние. Он вглядывался в её лицо, ища подтверждения, боясь причинить боль, но видя лишь остатки судорог наслаждения на её лице.       Его собственное напряжение достигло пика. И когда волна накрыла его, это было не просто физическое облегчение. Это был взрыв. Взрыв вины, смытой её доверием. Взрыв одиночества, растворившегося в этом союзе. Взрыв благодарности, такой острой, что она резанула, как лезвие. Лёша издал хриплый, оборванный крик, впившись губами в её плечо, чтобы заглушить его. Его тело выгнулось в последнем, мощном толчке, и он на мгновение застыл, вложив в неё всё – и свою боль, и свою надежду, и любовь. Он чувствовал, как пульсирует внутри неё, даже через тонкую преграду, и это ощущение полной отдачи, взаимного уничтожения границ, было головокружительным.       – Лёш… Лёшенька… – имя срывалось с её губ на прерывистом, влажном выдохе, и он, найдя в себе последние силы, вошёл в неё глубже, казалось, до самого предела. Вика почувствовала его всего, полностью. Даже в своём опустошенном, блаженном состоянии она ощутила его последние, властные толчки, эту финальную, горячую пульсацию, его содрогание и этот обжигающий, хриплый стон прямо у своего уха. И это последнее слияние, эта общая кульминация, поставила точку. Она слабо обвила его залитые потом плечи руками, и когда он в изнеможении опустил голову ей на грудь, её губы коснулись его мокрого от пота виска в немой благодарности за этот удивительный вечер.       Они лежали так – сплетённые воедино, и затихающий мир вокруг состоял только из гула в ушах и синхронного, постепенно успокаивающегося дыхания. А после, тяжело дыша, откинулись на кровать. Не в объятия, а просто рядом, беспомощные и счастливые. Комната наполнилась их запахом – смесью пота, секса, её духов и его одеколона. Её волосы растрепались по подушке, чёрные на белом, делая девушку ещё прекраснее. Его кожа заблестела от пота в ответах свечей, подчёркивая рельеф мышц и делая парня ещё более мужественным.       Кузнецова лежала с закрытыми глазами, и на её губах играла блаженная улыбка. «Если он так невероятно хорош в первый же раз… что же будет дальше?» – подумала она, и от этой перспективы её внутренности сладко сжались.       – О, Лёша… ты лучший, – выдохнула она, открыв глаза и смотря на потолок. Это была не лесть, а чистейшая правда, вырвавшаяся из самых глубин.       – Вик… прекрати, – пробормотал он, не веря ей. Они всё ещё не могли как следует отдышаться, их тела изредка вздрагивали в лёгкой, приятной пульсации – отголосках недавнего шторма. – Ты меня переоцениваешь. У тебя просто давно не было…       – Нет, Лёша, – возразила она, повернувшись к нему. – Ты правда самый лучший. Я знаю, о чём говорю, Лёш, – Виктория счастливо прильнула к его груди, положив на него свою голову. – Я раньше думала, что такое только в книжках бывает…       – Какое? – спросил он, обнимая её и целуя в макушку.       – Такой сильной любви. И такого… совершенного удовольствия, – прошептала она. – Мне никогда в жизни не было так хорошо, Лёш, – голос её дрогнул, и она вытерла тыльной стороной ладони выступившие на ресницах слёзы радости.       – Ну ты чего? – улыбнулся он, и в его улыбке была вся нежность мира. Его большой палец провёл по её влажной щеке, сметая следы солёной влаги. – Не плачь. Всё ведь хорошо.       – Мне кажется, я никогда не была так счастлива… – произнесла она дрожащим от переизбытка чувств голосом. – Я люблю тебя.       – И я тебя люблю, Вик. Уже семь лет… – его собственный голос дрогнул, когда он произнёс эту цифру – целых семь лет тоски, надежды и вины. Он покрепче обнял её, как будто боялся, что она испарится, как мираж.       Девушка стала засыпать на его груди, невероятно счастливая и полностью умиротворённая. Лёша начал нежно, почти механически гладить её по волосам, расчёсывая спутавшиеся пряди пальцами. И до сих пор не мог поверить, что всё это не сон. Что Вика, его единственная любовь, засыпает на его груди, полностью обнажённая, после страстного, совершенного секса… Его мозг отказывался принять этот факт. Нет, это невозможно. После того, как он с ней так жестоко поступил…       Лёша не понимал, чем заслужил такое невероятное, ослепительное счастье. Но поклялся себе сделать всё возможное и невозможное, чтобы никогда, никогда больше не потерять свою любимую. Чтобы каждую секунду быть достойным этого дара, этого чуда по имени Вика. И эта тихая, железная клятва была последней мыслью, прежде чем усталость и безмерное удовлетворение сомкнули его веки, унося в сон, где он продолжал держать её в своих объятиях.