На краю бездны

      Свой старый дом, где Фьора некогда жила вместе с Маргаритой, сама молодая женщина покидала с чувством облегчения и свободы от ненависти с жаждой мести, что терзали её и рвали на части, но в то же время со смятением и чувством вины перед собственным мужем. За то, что столько месяцев брака с Филиппом лгала ему прямо глядя в глаза, притворялась, лицемерила, цинично использовала любовь и доверие к ней молодого мужчины ради мести ему же. Заставила короля поверить в химеру, что любит его и хочет прожить с ним всю жизнь, создать семью и стать родителями тем детям, что могут родиться в их браке. Обнимала, приникала в поцелуе к его губам и откликалась на его ласки, даже спала с ним ради воплощения в жизнь своего плана отомстить за младшую сестру, втёрлась к нему в доверие. Но до недавнего времени не любила. Когда же Фьора поняла и почувствовала, что сама же и попалась в ту самую ловушку, куда заманила ещё до свадьбы своего избранника, оказалось слишком поздно, и ей тогда только оставалось пытаться убить в себе любовь к человеку, которого она в то же время пылко ненавидела. Теперь Фьора сама очутилась в той же ловушке, в которую ранее она заманила Филиппа. Что ж, одним пленником в этой ловушке стало больше, точнее, пленницей. Филипп явно не тяготился своей ролью пленника в силках Фьоры, даже скорее наслаждался и не имел никакого желания свой плен покинуть, глубоко и преданно любя молодую жену. Но с недавней поры угодившая в этот же плен Фьора разделила его жребий, тоже совершенно не желая освободиться от этих пут. Вот и сыграла судьба изощрённую и особо тонкую шутку с колдуньей, влюбившей в себя короля, чтобы отомстить ему за сестру, но её не обошла участь полюбить его самой — столь же взаимно и сильно, как и он любит её. Оба они попали в одну сеть, но охотнее предпочли бы вечный плен возможному «спасению». Нервно покусывая губы и сжимая в кулаки ладони, стараясь унять учащённо забившееся сердце, словно оно было пойманной в клетку ласточкой, Фьора всё дальше брела вперёд и оставляла позади свой старый дом, который сейчас целиком и полностью отдан во власть Кьяры с Маргаритой. Несколько одиноких слезинок скатились по нежным щекам молодой женщины, тщетно старавшейся унять охватившую её тревогу. Напрасно старалась Фьора себя успокоить, изредка мотая головой из стороны в сторону, будто прогоняя из сознания одолевающие её страшные видения. Колдунья нисколько не боялась того, что собственный муж учинит над ней расправу. За многие месяцы брака с Филиппом Фьора видела от избранника только хорошее. Её любят, ей доверяют, к её ногам готовы бросить всё самое лучшее. Молодому королю всегда было важно, чтобы собственная жена была с ним счастлива. Всегда что-то подсказывало Фьоре, что Филипп охотнее отгрызёт себе руку, нежели поднимет эту руку на дорогую и любимую женщину. В ней не было страха, что разгневанный и обманутый ею супруг может отдать её в руки законников и церковников, чтобы они решили судьбу низложенной молодой королевы и сопроводили либо в тюрьму, либо в монастырь, либо на эшафот. Ни разу Фьора не встречала со стороны любимого вопреки всему мужчины жестокости к ней. Ни одного процесса над колдунами, над ведьмами и над какой-либо нечистью. Никогда не устраивал на них охоты за все годы его правления. За свою жизнь и за жизнь сестры Фьора не опасалась. Скорее намного больше шансов, что у Филиппа дрогнет сердце даже хоть пальцем тронуть супругу. Намного сильнее молодая королева-ведьма боялась того, что своей искренностью и правдой нанесёт мужу столь глубокую рану, что сердце его будет годами хранить незаживающий и кровоточащий шрам, если совсем не выжжет из него всё доброе и светлое. Вонзи она своею рукой кинжал в спину или под рёбра возлюбленному, он умрёт только один раз. Но известие о предательстве любимой и бесконечно дорогой для него женщины, принесённое ею же, что она его не любила и только использовала, манипулировала им в своих целях и строила планы мести ему за сестру, будет неизменно убивать его снова и снова. День за днём. До недавнего времени Фьора ненавидела своего мужа и бывшего врага. Искала способы, как можно больнее ранить его, лишить самого дорогого на свете. Заставить страдать Филиппа точно так же, как страдала она в злополучный и богом проклятый вечер гибели Маргариты. Но судьба явила свою милость в том, что Фьоре удалось разыскать некромантку Кьяру Альбицци, вернувшую ей сестру с того света. Молодая королева освободилась от сжигающей её изнутри ненависти к любимому человеку. Маргарита снова рядом с ней. Нет теперь Фьоре никакой нужды мстить Филиппу, как она поклялась многие месяцы назад, сжимая в объятиях остывшее тело Маргариты и посылая проклятия на голову короля Небесам. Но порой высшие силы наказывают жителей подлунного мира тем, что даруют им исполнение их желаний. Фьоре наконец-то представилась прекрасная возможность отомстить собственному мужу, не убивая при этом его младшего брата — принца Амори, но теперь это совершенно не радовало сердце самой Фьоры и гнетуще давило на него, как мраморная могильная плита. «Всё, как я раньше и хотела — отнять у Филиппа самое дорогое. Вот и нашла, что. Вырвать из его сердца доверие ко мне и веру в меня, в нашу любовь. Сделать его сердце чёрным от боли и ненависти. Открыть ему глаза на то, что я цинично использовала его в своих целях и обманывала, притворялась и лицемерила. Прямо глядя в глаза лгала… Чем не месть? Но теперь мне самой же от этого и больно, что я причиню боль ему!», — сама эта жестокая мысль, поразившая разум и душу одиноко бредущей по лесу скорее по памяти и наугад Фьоры, заставила наполниться слезами её большие глаза цвета грозовых облаков, из-за чего всё виделось молодой ведьме полу расплывчато. Но каким-то чудом Фьора умудрилась не пересчитать своим лицом все деревья и кусты в округе. Нежные руки её мелко подрагивали. Во всём хрупком теле она ощущала озноб, холод. И этот холод словно стал частью самой Фьоры, бежал по её венам вместе с кровью, добираясь до самого сердца, сковывал ледяными кандалами душу. «Господи, что же делать? Сказать правду — без кинжала ранить. На всю жизнь перестанет верить в людей. Попросту уничтожу этим Филиппа, который ничего мне в браке, кроме хорошего, не сделал. Доверяет мне и правда любит меня. Но и утаивать от него — остаться двуличной тварью. Лучше признаюсь, как есть. Дам ему выбор. Если простит — буду рада вернуть его доверие. Но если нет… Сама освобожу его от себя, не стану насильно удерживать. Вернусь во Флоренцию с Маргаритой, если она захочет. Вновь пойдём к Лоренцо в ученицы, закончим обучение. Некромантию освоим… Но больше быть лживой дрянью с собственным мужем я не хочу. Не заслужил он такого…», — нахлынули безрадостные мысли на Фьору, продолжающую свой путь. Всё уже решила для себя молодая женщина. Открыть супругу правду на то, что Маргариту вернули к жизни, рядом с Фьорой наконец-то её единственная и родная, любимая младшая сестричка. Признаться в том, что поначалу обманывала и без зазрения совести притворялась любящей женой, заставила поверить Филиппа в её любовь, вышла за него замуж с целью отомстить за погибшую на тот момент Маргариту. Пусть все месяцы брака Фьора хранила ему верность. Но больше не заставлять любимого человека жить с двуличной лгуньей, втёршейся к нему в доверие, рассказать правду, раскрыть ему глаза — с кем он живёт. Избавиться от этой паутины обмана. Даже если это убьёт любовь и доверие к ней молодого короля, и он навсегда отвернётся от неё, больше никогда не захочет с ней жить и звать её своей женой. Никто не любит, когда их водят за нос. Это одинаково ранит самолюбие, гордость, привязанность и доверие, как мужчин, так и женщин. Больно чувствовать себя обманутыми, любя и доверяя всей душой. Не желала более Фьора ни единого дня обманывать Филиппа. Не после всего, что он делает для неё и не после всего, что он сделал для своей страны — прислушиваясь к своей королеве-ведьме, в которой он видит чуть ли не Деву Марию во втором пришествии. «Знал бы только Филипп, что за бесовка ему досталась», — мелькнула вспышкой мысль в сознании грустно усмехнувшейся Фьоры. Окружающая природа как будто вторила той буре, что разразилась в разуме и душе Фьоры, бредущей по проторённым лесным тропам. Сгущающийся воздух стал удушливее, несмотря на то, что молодую женщину окружали гордо высящиеся вековые деревья и кусты ягод с цветами, да лесные травы. Застили ранее ясные голубые небеса свинцово-серые тучи, предвещающие дождь, скрывшие солнце. Верно угадав, что скоро небеса разразятся дождём, Фьора сочла за лучшее обратиться белой горлинкой и на крыльях сократить свой путь до королевского дворца. Так и сделала чародейка, сменив своё человеческое обличие на птичье. Всего пару мгновений — и вместо молодой женщины в бело-золотистом сиянии возникла пернатая белая красавица, летящая вдаль, поймав ветер в крылья. Взмыв выше верхушек деревьев, Фьора дала волю своим крыльям, держа путь к своему дому. Который, возможно, после решающего разговора с супругом перестанет быть её, и снова Фьоре странствовать, снова менять города и страны, пока доберётся до Флоренции, если своими словами убьёт любовь и доверие к ней Филиппа, если он больше никогда не захочет видеть и знать её, покинет навсегда и отвернётся. Скорее всего, как и раньше, спутницей и верной подругой для молодой женщины станет её сестрёнка Маргарита, если, конечно, сама девушка пожелает оставить ставшие для неё любимыми и родными места. Полёт и свежий ветер, голоса других пролетающих мимо птиц на какое-то время помогли Фьоре прогнать из сознания тягостные мысли. Под нею проносились деревья, жилища людей, церкви, ремесленные мастерские, лавки торговцев. Вот и показались совсем близко башни дворца. Найдя укромный закуток, Фьора приземлилась туда и вновь обратилась из птицы в человека. Немного молодая женщина решила на всякий случай выждать какое-то время. Осторожно она высунула голову из своего укрытия и осмотрелась по сторонам. На её везение, опасность быть застигнутой врасплох явно не угрожала ей. Набравшись смелости, Фьора покинула своё временное убежище и уверенно приблизилась к воротам дворца. Но мало кто смог бы понять, что уверенность королевы была напускной, нежели подлинной. И под маской этой напускной уверенности Фьора всеми силами старалась скрыть свой страх исхода её предстоящего разговора с мужем. Охранявшие дворец стражники с почтением поприветствовали свою королеву, впустив её за ворота, и наперебой выражали радость видеть её. Фьора могла греться в лучах их тёплых и уважительных улыбок. Поприветствовала их с радостью и молодая женщина, улыбаясь с не меньшим теплом. Все служащие во дворце люди любили Фьору за её добрый нрав и деликатное обхождение. Никогда государыня не задирала нос перед простыми людьми. Как и их король. Одинаково по-доброму и вежливо Фьора всегда держала себя как с людьми из круга её с Филиппом, так и с теми, кто не имели к дворянству никакого отношения. Дворцовые слуги на вопросы Фьоры, где сейчас Филипп и чем занят, она получила ответы, что Его Величество сегодня после заседания совета пожелал немного отдохнуть за чтением книг в библиотеке, и просил не тревожить. За исключением случаев, когда дела требуют его вмешательства как короля, или когда вернётся во дворец Фьора. Поблагодарив слуг, Фьора велела передать распоряжение поварам, чтобы приготовили так полюбившиеся Филиппу фруктово-травяные отвары, подали кьянти и мясо по-флорентийски. Ни минуты не стала медлить молодая колдунья с тем, чтобы увидеться с мужем спустя все те несколько дней, что она провела в своём старом доме, в лесу, с Маргаритой и Кьярой. Королева не видела смысла в том, чтобы оттягивать неизбежное. Какой смысл пытаться отсрочить то, что неминуемо случится? Всё равно, что прижигать себе каждый день руку свечой, когда со дня на день тебе грозит аутодафе. Стоя перед дверями личной библиотеки супруга, Фьора силилась унять участившиеся ритмы сердца и избавиться от ощущения кома в горле, совладать с мелкой дрожью в ладонях от чувства тревоги. Поочерёдно медленно вдыхая и выдыхая воздух, молодая женщина всё же сумела побороть накатившую на неё тревогу. Посчитала верным сделать, что должна, и будь, что будет. И пусть даже это фатальное, пришедшее ей в голову решение, убьёт к ней любовь, уважение и доверие супруга. Но обманывать любимого человека сил и желания не осталось. Хуже самой гадкой тюремной похлёбки опротивели Фьоре притворство, двуличие и ложь, и не станет она больше кормить этим Филиппа, в глазах которого она практически святая. Рвано вздохнув и шумно выдохнув, Фьора повернула ручку двери, потянула на себя и пересекла порог библиотеки, где Филипп коротал редкие свободные минуты за чтением. Скрипнувшая дверь отвлекла молодого человека, ранее читавшего «Энеиду» лёжа на обитой подушками скамье со спинкой, от его занятия. Тут же он отложил раскрытую книгу страницами вниз на столик с резными ножками рядом и вскочил со своего ранее занимаемого места, быстрым шагом подойдя к жене. — Фьора, ты вернулась! Как я рад, что ты дома, — Филипп взял в свои руки, огрубевшие от многолетнего обращения с оружием, изящные и нежные, тонкие ладони Фьоры, какие-то несколько мгновений не отпуская их. — Ты хорошо отдохнула, милая? — не дожидаясь ответа от жены, он мягко привлёк её к себе и крепко обнял, прильнув губами к макушке Фьоры, гладя по волосам и спине. Молодая женщина закивала, спрятав личико в ткани его чёрного камзола, обняв мужа и прильнув к нему с такой силой, будто хотела без остатка растворить себя в нём. В его карих глазах плескалась такая радость снова её видеть, столько в них было преданной любви и тепла — всегда, когда Филипп смотрит на неё… Крепкие и в то же время бережные, порой и пылкие объятия, что как безмолвное обещание всегда быть опорой и никогда не предать… — Да, любовь моя. Всё хорошо. Немного отдохнула от дворцовой пышности. Я соскучилась по тебе, — ласково, нежно и кротко роняла Фьора идущие от сердца слова, но голос её звучал надтреснуто, предательски сжалось горло от подступающих слёз. — Устала, наверное? Мне распорядиться, чтобы тебе принесли что-нибудь вкусное? Голос у тебя какой-то… Будто нечто на тебя давит и мучает… — звучала в голосе Филиппа обеспокоенность состоянием жены. Без лишних разговоров он увёл Фьору к скамье и усадил, после присев рядом с ней и обняв. — Я уже распорядилась насчёт этого. Нам принесут поесть сюда. Не бойся за меня. Со мной всё хорошо, — Фьора крепче прижалась к мужу, борясь со своим желанием не открывать ему горькую истину, способную убить его без ножа, но и врать любимому человеку она больше была не в силах. — Фьора, ты не забывай, что мы не один день в браке. Ты моя жена. Мы с тобой семья. И если что-то тебя тяготит, мне-то можно сказать, — несмотря на все попытки Фьоры держать себя в руках, от Филиппа не укрылось её состояние. Сильные и крепкие руки с мозолями от меча ласково гладили вспотевшие ладони молодой женщины. Пальцы молодого мужчины мягко растирали изящные и тонкие пальцы супруги. «Это же надо было, чтобы меня вспотевшие ладони выдали! Сама же себе пообещала ему не лгать, но это сейчас и делаю!», — досадовала на самое себя Фьора, густо покраснев едва ли не до кончиков ногтей и даже до ушей, всячески избегая поднимать взор на возлюбленного. — Филипп, не бойся за меня. Правда, не тревожься. Я так рада снова быть дома, с тобой… Кого я люблю, кто очень дорог мне, — Фьора наконец-то решилась взглянуть в глаза супругу, касалась ладонью столь родного и любимого лица, обводила пальцем столь милые сердцу черты. Сердце молодой королевы-ведьмы щемяще сжалось от трепета и тяжкой муки, медленно проникал в него тот зимний холод, что словно разливался по её венам. В глазах мужа она могла видеть то же самое выражение преданной и страстной к ней любви, томления, какое читала в них ещё до свадьбы и после, вплоть до настоящей минуты. С тоской Фьора думала о том, что скоро это выражение сменят гнев, отвращение и ненависть, стоит только с уст Фьоры сорваться той правде, что стала как железная цепь на шее, которая затягивается всё сильнее. Филипп перехватил тонкие запястья возлюбленной, но сжимал очень осторожно из опасений причинить ей боль. Спрятал в её ладонях своё лицо и касался их губами, гладил её тонкие и длинные пальцы. — Я тоже люблю тебя, Фьора. И мне тоже недоставало рядом тебя все эти дни. Прости, что из-за дел государства я не всегда могу больше проводить времени с тобой, — прозвучали виноватые нотки в голосе молодого мужчины, поднявшего взгляд карих глаз на жену. Руки его привлекли к себе возлюбленную, крепче сжали в объятиях. Фьора стремилась урвать хотя бы немного счастливых мгновений напоследок. Прежде, чем она откроет Филиппу правду о том, что обманывала его и притворялась, лгала, лицемерила. После чего он её возненавидит. Своё лицо она по-новой спрятала в ткани его чёрного камзола, вдыхая исходящие от мужа запахи мыла и чистой кожи. Запах спокойствия, приятной тишины в мыслях, как десять часов сладкого и беспрерывного сна, как забота, уют, родной дом, тепло семейного очага. Родной дом и тепло очага, которые она вновь сумела обрести спустя годы после дня сиротства, что вдребезги разрушил жизни в ту пору совсем детей Фьоры и Маргариты. Но сейчас, в эти минуты, Фьора внутренне содрогалась от мысли, что если разрывающие её разум откровения слетят с побледневших губ, родной дом и тепло семейного очага она утратит снова… Бросив беглый взгляд на затянутое грозовыми тучами небо, Фьора заметила вспышки молний, до слуха её донеслись громовые раскаты, и это больнее било молодую женщину по её нервам. В представшей за окном картине Фьора углядела дурной для неё знак. Небеса не поскупились на казавшиеся бесконечными потоки ливня с мелким градом, которые ударялись в закрытые окна. Тревожно завывали буйные ветры. — Филипп, мы можем поговорить? Ты имеешь право это знать, это очень важно. Боюсь, что если я расскажу тебе такую правду, ты тут же пошлёшь меня в адское пекло. Скажу только, что я не нарушала супружеской верности, — горький ком на мгновения перекрыл ей дыхание. Голос молодой женщины едва ли не дрожал. — Фьора, вот сейчас мне за тебя стало тревожно ещё больше. Даже если бы ты в адском котле горела, то этот котёл я с тобой бы разделил. Если на тебя давит какое-то бремя, то разделим его вместе. Я говорил это уже тебе. Мы семья, а в семье никого не бросают и ни от кого не отворачиваются, — за тёплыми словами Филиппа последовало то, что губы его коснулись виска, щеки и макушки прижавшейся к нему со всех сил Фьоры. — Мне страшно, что этой правды принять и понять ты не сможешь. Даже я послала бы сама себя к чёрту за то, что мне придётся сказать тебе, — тихо прошелестела Фьора дрожащим голосом. — Всё же скажи. Не утаивай. Я ведь вижу, как тебе тяжело. И никогда от тебя не отвернусь, — пообещал Филипп супруге, утещающе глядя её по волосам и по спине. Фьора хотела что-то сказать, уже хотела открыть тягостную для неё правду и подбирала слова в уме. Но её прервали двое вошедших в библиотеку слуг. Первый из них нёс поднос со столовыми приборами, двумя бокалами и двумя кубками. В руках второго был поднос двумя тарелками и с одной большой тарелкой, на которой было приготовленное и источающее влекущий аромат мясо, сбоку на тарелке с мясом лежали нарезанные ломти хлеба и листья салата, вблизи от листьев салата можно было увидеть редис. Также на подносе стояла бутылка хорошего Кьянти и небольшой графин с грушево-ягодным отваром. Поставив подносы на столик у окна, услуги молча удалились после поклона мужчине и женщине. — Давай разделим эту трапезу вместе? Пожалуйста, я так этого хочу. Сделаешь это для меня? — Фьора подняла голову и робко взглянула в лицо мужу. — О, я не должен был забывать, что ты умеешь говорить «я хочу» так, чтобы я тут же на всё согласился, — Филипп тихонько и коротко, с мягко-ироничной улыбкой на тонких губах, засмеялся, но мало было весёлого в этом смехе. — Я не могу есть такую изысканную пищу из-за моего покаяния. Некогда я по незнанию совершил страшный грех. И не вправе отступить от моей стези… — Филипп, пожалуйста, поешь со мной. А потом мы вместе поедем к моему старому дому, и ты убедишься сам, что более этот грех не висит камнем на твоей душе, — с грустной улыбкой пыталась Фьора подвести мужа к той правде, что хотела ему открыть. — Мы поедем в лес к твоему старому дому, но не сейчас. По такой погоде я не отпущу тебя никуда. Переждём непогоду. Не хочу, чтобы ты вымокла и заболела, — вряд ли кто смог бы поспорить с таким королевским вердиктом. Даже собственная жена короля в такой момент, когда Филипп проявил непреклонность. — Но что ты имела в виду, говоря, что этот грех на моей совести больше не висит? Ты не можешь знать, что это за грех, — захватили в плен разум Филиппа мысли о былом и о том, как Фьора может рассуждать об этом с такой лёгкостью, даже ничего об этом не зная. Так считал, по крайней мере, сам молодой правитель. — На тебе больше нет печати этого греха, потому что удалось вернуть к жизни девушку, обращавшуюся золотой ланью. Маргарита — моя младшая сестра… Она снова живая, прямо как я перед тобою сейчас, благодаря одному обряду… — еле выдавила из себя Фьора признание, виновато отведя взор, и опустив голову. — Но как… Фьора, как такое может быть? Услышанному всему не верю!.. Я точно не сплю?.. — выпустив из объятий жену, Филипп схватился за голову и покачал ею в разные стороны, то и дело рвано вдыхал и выдыхал от потрясения такой новостью. С его смугловатого лица будто бы сбежали все краски, и молодому мужчине показалось, что почва уходит у него из-под ног. До сих пор он не мог поверить в то, что ему открыла Фьора. — Я не обманываю тебя, любимый. Маргариту удалось вернуть в мир живых. Ты сам сможешь убедиться, когда мы приедем к моему прежнему дому. У нас всех будет возможность поговорить. Я только прошу тебя выслушать меня… Не судить, не разобравшись… — горько и в скорбном бессилии умоляла Фьора возлюбленного, не решаясь встретиться с ним взглядом. — Судить без разбирательств скорее к моему деду относится. Я не хочу быть на него в этом похожим и судить тебя уж точно не собираюсь, — Филипп невесело и с горечью усмехнулся, тяжело вздохнув. — Кто и достоин осуждения, так это я сам. За то, что забрал жизнь Маргариты, забрал у тебя сестру… Принёс горе вам обеим, — молодой человек виновато покачал головой, взял осторожно за подбородок Фьору и так же осторожно приподнял её лицо, чтобы их взгляды встретились. — Не ты должна прятать взгляд. — Но мне тоже есть, в чём повиниться перед тобой, Филипп! Я тоже не так безгрешна, как ты думаешь! Я тоже совершала по отношению к тебе не самые лучшие поступки… Даже если моя вина и легче твоей, безвинной я от этого не стану… — серой тучей печаль тронула бледное личико Фьоры, глаза её затуманили тени слёз. — И ты после этого говоришь мне, что я от тебя отвернусь? Хотя это ты вправе мне сердце выжечь за Маргариту. Я сам утопил тебя в болоте горя. Какое у меня право судить тебя за грязь на платье?.. — омрачила тенью лицо Филиппа злость на себя самого. Однако в голосе его чувствовалось упрямство. Не дав Фьоре даже сказать что-то в ответ на его слова, он притянул к себе жену, крепко обнял и коснулся губами её макушки черноволосой головы. Гладил по спине и плечам, по волосам и щеке, обвёл пальцем такие родные и любимые черты на лице Фьоры. Сама же Фьора не вырывалась из объятий мужа и молча сидела с ним в обнимку, не препятствуя той ласке, что он ей отдаёт. Из головы молодой государыни-ведьмы не выходили слова, сказанные Филиппом: «Я сам утопил тебя в болоте горя. Какое у меня право судить тебя за грязь на платье?». Сегодня же Фьора сумела совладать со своим страхом лишиться доверия, уважения и любви мужа. Опасения её не нашли никакого отражения в реальности. Со спокойной душой король и королева разделяли друг с другом трапезу сегодня. За окнами унимались ливни и град, стихали завывания ветра…