Яд горьких откровений

      После отгремевшего буйства непогоды, после ливневых струй и хлёстких ударов града, лес, наконец, выдохнул. Он дышал теперь не просто свежестью, а ледяной, хрустальной прохладой, пропитавшей каждый лист, каждую иглу, намокшую до черноты хвою. Изумрудные листья деревьев и нескладные кусты, прибитые к земле травинки — все было усыпано каплями. Они висели, тяжёлые, прозрачные, сотканные из самого света, подобно мириадам искрящихся под пробившимся солнцем бриллиантов. То тут, то там, как серебряные нити, сияли уцелевшие паутинки, тоже унизанные влажными бусинами. Воздух, отмытый до звонкой прозрачности, звенел тишиной, лишь изредка нарушаемой птичьими голосами. Переговаривались меж собой невидимые лесные певцы. Их трели, свисты и переливчатые рулады, звучали особенно чисто и звонко в этой промытой тиши. Среди разноголосого хора, доносилось мерное, задумчивое «ку-ку… ку-ку…». Весь мир, израненный ветром и оглушённый громом, замер теперь в блаженной, дрожащей от влаги истоме. И в этой дрожащей истоме началось медленное пробуждение. Тонкий, почти невесомый ветерок, робкий посланник успокоившегося неба, зашевелил верхушки елей. Он срывал с хвоинок тяжёлые, светоносные слезинки, и те падали вниз, звеня на лету крошечными хрустальными колокольчиками, разбиваясь о листья папоротников или растворяясь в тёмных лужицах у корней. Смолисто-медовый, невероятно густой и живой запах прогретой солнцем хвои смешивался с терпким, древним ароматом влажной земли, разрыхлённой ударами капель, и сладковатым духом размокшей коры. Прибитые к земле, покорные силе бури травинки начали выпрямляться, каждая — с усилием, с тихим упрямством, поднимая свои изумрудные лезвия, унизанные все теми же сияющими бусинами. Первая смельчацкая травинка, коснувшись соседней, роняла каплю, и этот крошечное неслышимое падение казалось гимном возрождающейся жизни. Даже сломанные ветви, обнажившие светлую, влажную древесину, не выглядели теперь мёртвыми — они были укутаны бархатным мхом, на их изломах уже собиралась живительная влага, готовая дать начало новому. И сквозь кружевную сень листвы, сквозь искрящуюся завесу капель, пробивалось солнце. Оно касалось земли косыми, золотистыми пальцами, зажигая изумрудные листья изнутри, превращая лужи в расплавленное серебро, а падающие капли — в стремительные кометы из света. И тишина, всё ещё звенящая и прозрачная, наполнялась теперь не только голосами птиц, но и этим тихим дыханием просыпающегося леса, его влажным сиянием и неуловимым шёпотом возрождения. Даже задумчивое «ку-ку» теперь звучало не как отсчёт ушедшего, а как ласковое приветствие этому новому, хрустально-чистому миру. Фьора полной грудью вдыхала запахи свежести и ласковой прохлады, любовалась красотой умытого ливнями леса, иногда обращала взор своих больших серых глаз вверх — разглядывая проглядывающие сквозь густую листву деревьев клочки безоблачного и чистого неба цвета нежной лазури. До своего старого жилища, где остались дожидаться Фьору Маргарита и Кьяра, сама молодая женщина совершала путь в обществе Филиппа. Крепко молодая королева-колдунья держалась за руку мужа так, как некогда за руку самой Фьоры держалась в былую пору сиротства со скитаниями девятилетняя Маргарита — видящая в сестре свою единственную защиту и опору, после сожжения на костре родителей обеих девочек. В те страшные времена Фьора, которой самой было двенадцать лет — на момент гибели в пламени костра её с Маргаритой родителей, взяла на себя непосильную для ребёнка роль матери для младшей сестры. Фьора, оставшаяся в двенадцать лет сиротой с девятилетней младшей сестрёнкой на руках, нашла в себе достаточно смелости, чтобы не откреститься от ответственности за младшую сестру, не бросила Маргариту, не сдала в приют или в монастырь, не спихнула в семью каких-нибудь крестьян или трактирщиков как бесплатную рабочую силу. Во всём мире Фьора и Маргарита остались только одни друг у друга. У Маргариты в целом мире после казни Франческо и Марии Бельтрами не осталось никого, кроме Фьоры, и у самой Фьоры в целом мире не осталось никого, кроме Маргариты. Когда-то Фьора стала во всём опорой, поддержкой и защитой для Маргариты, сама ещё будучи ребёнком. В двенадцать лет старшей из дочерей Бельтрами пришлось позабыть обо всех детских радостях и тепле родного очага, чтобы разъедающие разум с сердцем думы об утраченном Рае не поколебали её стойкости, не дали погрузиться в омуты отчаяния. Не до этого было Фьоре, когда она выживала в её двенадцать лет, став матерью для девятилетней Маргариты. Нужно было скрывать свой дар от всех людей, которые попадались им на пути из Рима до самой Флоренции. Обнаружение тайны Фьоры и Маргариты, что они — дочери двух чародеев, могло бы стоить им обеим жизни. В те времена Фьора и Маргарита ещё не успели толком обучиться магии, родители не успели научить своих дочерей колдовской самозащите, обе девочки ещё не умели контролировать свои способности. Приходилось притворяться двумя оборванками, которые работали за еду и крышу над головой на крестьянских хозяйствах, на постоялых дворах и в тавернах, в трактирах и харчевнях. И только во Флоренции, добравшись до заветного города их детства, Маргарита и Фьора смогли спокойно выдохнуть, попав в ученицы к Лоренцо Медичи. Правитель и могущественный колдун не отказал осиротевшим сёстрам Бельтрами в покровительстве и защите, взял их к себе на обучение, дал им безопасность и защиту, девочки не знали нужды. Лоренцо самым добросовестным образом сберёг для них состояние Марии и Франческо Бельтрами, погибших в пламени костра инквизиции Рима. Состоянием Фьоры и Маргариты управляли доверенные люди Лоренцо. Великолепный со всем тщанием позаботился о том, чтобы это состояние двух сестёр не расхитили, не растащили по кускам стервятники в облике людей. Лоренцо находил Маргариту и Фьору очень талантливыми ученицами, возлагал надежды на то, что девочки со временем станут превосходными чародейками. Конечно, Лоренцо сожалел о том, что не сумел отговорить Марию и Франческо от их решения перебраться в Рим из Флоренции, чтобы расширить сеть филиалов банка Бельтрами. Это решение о переезде в Рим стало роковым как для синьора Бельтрами с его прекрасной супругой, так и для их малолетних дочерей. Медичи даже предложил Фьоре и Маргарите свою помощь в том, чтобы отомстить за Марию и Франческо. Но его потрясло откровение Фьоры, что эту задачу она уже сама возложила на себя и сама же исполнила. В подожжённом Фьорой папском дворце сгорел как Римский Папа — Сикст IV, так и его подручный Игнасио Ортега, в огне сгорели доносчики, по чьей вине казнили Марию и Франческо. Наказание понесли все, кто донесли на родителей двух сестёр, и те, кто приказали привести приговор в исполнение. Но с того момента, когда Фьора открыла Лоренцо такую правду, правитель Флорентийской республики уже не мог смотреть на Фьору как на прежнюю шуструю, жизнелюбивую, задорную, озорную и бойкую девчонку, какой он её помнил. Ничто больше не напоминало во Фьоре того ребёнка, каким она когда-то была. До всей этой трагедии, что разрушила её с Маргаритой жизни. Уже не ребёнок, но ещё не взрослая женщина… Слишком яркий и скорбный контраст: хрупкое сложение и ещё нежный возраст, но взгляд серых глаз — точно на тебя смотрит столетняя старуха, что одной ногой на краю могилы… Слишком недетские горе, ненависть и боль в глазах ребёнка… Пусть даже сама Фьора уже не считала себя ребёнком, когда ей пришлось взять на себя огромную родительскую ответственность за Маргариту, которая на момент гибели отца и матери была на три года младше неё самой. Уже не девочка, но ещё и не взрослая женщина. Опора. Поддержка и защита младшей сестре. Щит… И вот теперь, спустя годы, Фьора, крепко держась за руку идущего с нею до её лесного дома Филиппа, искала в нём то же самое, чем она сама была для Маргариты… Впервые она смотрела на собственного мужа без ненависти, без желания убить его жадно и дико, чтобы он сорвал себе все свои голосовые связки, устав от собственных криков. Но теперь Фьора смотрела на Филиппа с теплотой и нежностью, впервые ловила себя на мысли, что хочет как можно чаще ловить на себе его взгляды — полные тех же нежности и тепла к ней, что она питает к нему. Хотела прожить с ним всю свою жизнь в любви и верности, сколько отмеряно ей судьбой, пока она живёт на свете и дышит. После гибели Маргариты Фьора не верила, что сможет ещё кого-то полюбить безмерно, до полного самозабвения. И вот угодно же было небесным силам свить нить её судьбы таким образом, чтобы этим человеком стал её некогда злейший враг, которому она поклялась отомстить за младшую сестру! Но после воскрешения Маргариты, которое не состоялось бы без помощи откликнувшейся на просьбу Фьоры Кьяры Альбицци, больше не было для молодой королевы-ведьмы смысла мстить своему былому врагу-мужу. Наконец-то сама Фьора чувствовала себя свободной от ненависти к Филиппу, наконец-то она может себе позволить любить его и не считать себя преступницей за пустившую крепкие корни в её сердце любовь к собственному супругу! Но невысказанная горькая истина отравляла сердце Фьоры, пусть она и сумела побороть себя и открыть Филиппу правду, что Маргарита на самом деле жива, благодаря таланту некромантки юной Кьяры Альбицци. Фьора хотела быть предельно честной с Филиппом до конца, как бы ни было ей тяжело, как бы сильно она ни боялась того, что после открывшейся правды муж отвернётся от неё. Возненавидит, больше никогда не захочет видеть её возле себя. Фьора и хотела бы разрушить последнюю стену лжи и недомолвок между нею и Филиппом, но ей страшно было даже думать о том, что правда может ранить её супруга даже без клинка или кинжала. Молодая женщина брела через лес к своему старому жилищу, где Маргарита и Кьяра дожидались её, крепко держась за локоть супруга. Те взгляды, что молодой мужчина обращал на неё, без презрения и без ненависти, пусть даже и грели когда-то оледенелое и одетое сталью сердце Фьоры, всё же заставляли её стыдливо потупить взор, едва-едва Фьора решалась встретиться взглядами с любимым человеком, не думая, что имеет право так на него смотреть после всего, что она сделала. Даже если вина Филиппа перед ней за гибель Маргариты в прошлом была несоизмеримо больше, чем её собственная вина перед ним за притворство и ложь со дня их первой встречи и не столь уж и долгое время после свадьбы. Погружённая в свои безрадостные мысли, Фьора, крепко цепляясь за локоть Филиппа, словно она могла упасть прямо на влажную землю и траву, брела к своему старому дому через умытый ливнем лес. — Фьора, я могу тебя спросить о том, что важно знать для меня после нашего разговора в библиотеке? — нарушил царящее между ними молчание Филипп, не вырывая свою руку у жены, которая хваталась за неё, как хватается утопающий за протянутую ему спасительную верёвку. — Да, спрашивай, любимый. Ты имеешь право знать ответы на твои вопросы, — кротко прозвучал голос Фьоры, ощутившей, как комок страха подкатил к горлу. — Зачем ты вышла за меня замуж? Неужели ради мести за младшую сестру? Я тебя не упрекаю и ни в чём не обвиняю… Мне просто важно знать всю правду, какой бы она ни была… — проронил молодой человек, о чём-то задумавшись. — Да, поначалу так оно и было. Я нарочно с тобой сблизилась, чтобы войти к тебе в доверие, стала твоей женой. Я хотела отомстить тебе, чтобы ты почувствовал то же, что и я, хотела видеть твою боль, твои страдания… Но то было в прошлом, Филипп, не сейчас!.. — ни живая ни мёртвая от страха, что после такой правды возлюбленный точно отвернётся от неё и навсегда останется для неё потерян, честно и как на духу призналась Фьора, поборов в себе страх и желание утаить правду от собственного мужа, искренне считая, что он не заслуживает, чтобы она и дальше кормила его враньём, точно супом со свинцом. — Но что изменилось теперь, Фьора? Ты можешь признаться. Открыть правду, как есть, какой бы она ни была… Потому что я могу тебя понять. Упаси Бог, случись такая история как с Маргаритой, с моими близкими, я тоже мстил бы за своих дорогих людей, — подкрепляя свои слова, Филипп крепче сжал руку жены, но в этом не было желания причинить ей боль, не было стремления дать ей понять, что теперь её жизнь полностью в его власти. Скорее этот жест говорил о его желании дать жене чувство поддержки и опоры, уверить Фьору, что она может не бояться быть искренней и честной от начала до самого конца. — Многое изменилось, Филипп. Со дня воскрешения Маргариты. Хотя, даже до этого события… — сделав глубокий вдох и вернув себе самообладание, переведя дух, Фьора мимолётно взглянула на ярко-зелёную листву возвышающихся над ней с мужем деревьев. — Я хотела поймать тебя в ловушку любви ко мне, отобрать у тебя самое дорогое, и сама же оказалась поймана в свою ловушку… — с горькой иронией прозвучали слова из уст молодой королевы. — Но, живя с тобой, я с ужасом для себя понимала, что люблю тебя как мужчину, хотя в сердечной привязанности к тебе я видела для себя роковой позор. Считала, что предаю память младшей сестры, любя тебя… — И ты всё это время варилась во всех твоих противоречивых чувствах, считала себя предательницей, возможно, что даже ненавидела и презирала себя? — высказав свои догадки, Филипп даже сам не понимал, насколько близок оказался к той истине, что открывала ему Фьора, и сердце молодого человека не могло не преисполниться сопереживания к ней. Всё время со дня их первой встречи возле часовни в честь святой Маргариты (покровительницы всех девушек с этим именем) и после свадьбы его жена носила в своём сердце беспросветный ад, ненавидела и презирала себя за любовь к убийце Маргариты… А он не сумел разглядеть, что таится в душе его любимой женщины, ставшей его законной женой и его королевой, что терзает и гнетёт её день за днём!.. — Да, я ненавидела и презирала себя за те чувства любви и тепла к тебе, что во мне родились и крепли… Ты не представляешь, как это горько — любить мужа-врага, которому должна мстить, кто забрал у меня самое ценное, и я ненавидела тебя за то, что сильнее смогла полюбить… Меня разрывало изнутри от этого противоречия: почему, если ты убил мою сестру, в тебе столько человечности?.. — Что ж, Фьора, благодарю за то, что ты не стала мне врать… Тебе самой пришлось явно намного тяжелее моего… До твоего признания, что Маргарита — твоя младшая сестра… Я не знал, что после казни твоих родителей ты выживала в двенадцать лет с девятилетним ребёнком на руках… В мои двенадцать лет у меня не было такой заботы, как растить младшего брата, будучи самому ребёнком… Мне не пришлось быть для младшего брата отцом, как тебе в твои двенадцать лет пришлось быть матерью Маргарите… Это жестоко, неправильно — когда дети, оставшись сиротами, воспитывают и растят детей… — скорбно улыбнувшись одним левым уголком губ, Филипп покачал головой, по-прежнему крепко держа за локоть Фьору и поддерживая её, чтобы она не поскользнулась на влажной от ливня земле, держа путь до её прежнего дома. Чистосердечное признание Фьоры в её первоначальном плане войти к нему в доверие и стать его женой ради возмездия за младшую сестру не вызвало в молодом короле желания осудить собственную жену и предать её церковному и светскому суду, не вырвало из него проросшей вглубь крепкими корнями любви к ней. Но все откровения Фьоры, открытая ею правда, вызывали у Филиппа сопереживание всей той боли, что пережили Фьора и Маргарита за всю их жизнь после казни Франческо и Марии Бельтрами. Слова жены зародили в Филиппе мучительные мысли, что он сам был частью той системы, что разрушила жизни в давнюю пору совсем детей Фьоры и Маргариты. Он сам был частью той системы, которая лишила Фьору с её младшей сестрой любящих родителей, обрекла девочек на скитания, разрушила их прежний мир, где они были счастливы и любимы отцом с матерью. Даже если за все годы своего правления Филипп не устраивал ведовские процессы против магов и прочих волшебных существ вроде оборотней, его собственный дед сделал всё, чтобы извести тех, кто, по мнению католической церкви, несли с собой грехи и угрозу всему христианскому миру. Он был потомком человека, который оборвал не одну жизнь, пусть даже руками законников и церковников. Никогда Филипп не хотел быть похожим на своего покойного деда, боялся однажды сам стать таким. Но что толку с того, что за все годы, что он правит Францией, такие как Фьора и Маргарита всё равно страдают от рук таких людей, как покойный дед Филиппа и Амори?.. — Филипп, умоляю, скажи правду. Твою правду… Ты теперь ненавидишь меня за всё, что я рассказала тебе? Я больше не хотела тебя обманывать, не хотела держать в неведении… И я пойму, если ты больше никогда не захочешь меня видеть… Что, ненавидишь меня? — звенели горькие и печальные нотки в дрогнувшем и сорвавшемся голосе Фьоры, со страхом ожидающей ответа своего супруга. — Да, Фьора. Ты права. Ненавижу. Но не тебя, а себя самого. За то, что не разглядел, какое бремя тебе приходилось нести на плечах всё это время, за то, что отнял у тебя сестру, даже если Маргариту и удалось воскресить… — со злостью на самого себя Филипп клацнул зубами, крепче сжав в кулак ладонь руки, которой он не держал под локоть Фьору. — А я боялась, что ты возненавидишь меня, отвернёшься и больше никогда не захочешь видеть рядом с тобой… Меня так страшила эта мысль… Но теперь ты окончательно переезжаешь навсегда в нашу с тобой королевскую спальню, будешь спать в нашей постели и никогда не вернёшься в свою каморку, не вернёшься к камням под простынёй на грубой кровати… Наши с тобой реформы согрели намного больше обездоленных и отверженных людей, чем все камни под твоей спиной, вместе взятые! — решительно, с суровой непреклонностью потребовала Фьора от возлюбленного, пригрозив ему указательным пальцем, но пылкую любовь и теплоту в её голосе хватило бы ума уловить даже наполовину глухому. — Если так желает моя прекрасная, умная и сильная главнокомандующая, мне остаётся только подчиниться твоему решению. Фьора, поверь мне. Я не стану тебя ненавидеть после всего, в чём ты мне призналась. Тебе самой было мучительно носить в себе такой тяжёлый груз, — вопреки опасению Филиппа, что его слова не принесут утешения Фьоре, он всё же ошибся, видя робкую и светлую улыбку собственной жены. — Всё же твой брат Амори был прав насчёт меня, что я та ещё бесовка, которая утянет тебя в ад… Принесёт тебе много несчастий… — с грустью не могла не выразить своих угнетающих сознание мыслей Фьора. — Пока что я видел от тебя одно добро. Тебя люблю я сам, тебя любят наши подданные. С тобой моя жизнь и всего королевства стала намного лучше, теплее и радостнее… Мы с тобой оба не святые, но святой жены мне как раз и не надо, у меня есть ты, — вселили слова Филиппа надежду и бодрость в душу и сердце Фьоры, словно за спиной у молодой женщины выросли мощные и сильные крылья. Губы короля приникли горячо к чёрной макушке его жены. — Филипп, я знаю, в самом начале наших отношений я поступала с тобой не самым лучшим образом. Скорее даже я вела себя с тобой, как двуличная и лживая, лицемерная тварь, но ты можешь мне верить… Можешь не сомневаться в том, что я люблю тебя, и что ты мне дорог… — выпустив из своей хватки локоть Филиппа, Фьора нежно прикоснулась к его щеке и провела по ней ладонью, ласково взлохматила длинные и густые чёрные волосы молодого мужчины. Филипп перехватил её руку и очень осторожно, бережно массировал тонкие и изящные пальцы возлюбленной. Так вдвоём они и добрались до дома Фьоры, где до свадьбы с мужем она жила со своей младшей сестрой, и где теперь на время своего приезда во Францию живёт Кьяра — согласившаяся принять любезное приглашение Фьоры и Маргариты пожить в их доме всё то время, что юная синьорина Альбицци проведёт во Франции. Сбросила со своей души Фьора ещё один тяжкий груз, громко постучав кулаком в двери своего старого дома, заранее представляя, какое радостное событие ждёт Филиппа, как только он увидит перед собой живую и здоровую Маргариту во плоти, в гибели которой столько себя винил и за что не считал себя заслуживающим прощения…