Плоды истины

      Стоя перед дверью своего старого дома, Фьора постучалась снова, но сильнее, стук женского кулака о дерево в этот раз прозвучал громче. Оглянувшись на стоявшего позади неё Филиппа, молодая чародейка поймала на себе его тёплый взгляд. Молодой человек ободряюще ей кивнул, желая поддержать. В отдалении послышались шаги двух человек, поступь лёгкая, и явно эти люди спешили к двери. Стали громче шаги, скрипнули дверные засовы, открылась дверь. Фьору встретили всё это время предоставленные сами себе и оставшиеся в доме единственными хозяйками Маргарита и Кьяра. Едва увидев Фьору в сопровождении её законного мужа, Кьяра смутилась и присела в неловком от волнения реверансе, произнеся: — Приветствую, Ваше Величество. Но на беленьком и прелестном личике Маргариты с нежным румянцем разлилась мертвенная бледность, хотя, при светлой коже Маргариты, куда уж белее?.. И если Кьяра выглядела оробевшей и смущённой, то Маргариту объял такой страх, что вспотели её изящные и тонкие, нежные ладони, девушка чуть прикусила нижнюю губу. Филипп несколько удивлённо, даже с долей озадаченности, глядел то и дело на Кьяру с Маргаритой, то на свою жену, которая хранила умиротворённое спокойствие. — Ваше Величество, я всё могу объяснить! Всё совсем не так, как вы думаете!.. Да, Фьора изначально стала вашей женой из жажды отомстить за меня, но она искренне любит вас, она сама мне в этом призналась! — вскричала в страшном испуге Маргарита, бросившись перед поражённым Филиппом на колени и вцепившись мёртвой хваткой в его руку. — Я уже знаю, Маргарита. Фьора сама мне во всём призналась. Моя жена рассказала обо всём, так что мне это прекрасно известно, — проронил Филипп, немало шокированный реакцией Маргариты, пытаясь высвободить свою руку из её крепкой хватки, которой сложно было ожидать от совсем юной девушки столь хрупкой комплекции, и в то же время он силился поднять на ноги коленопреклонённую деву. — Ваше Величество, если хотите кого-то сжечь, то сожгите меня, но пощадите Фьору и Кьяру! Всем святым для вас умоляю, пощадите моих сестру и подругу! Фьора сделала всё это ради меня, из любви ко мне… С моих девяти лет Фьора стала мне сестрой и матерью… Прошла через ад, ради того, чтобы меня уберечь!.. А Кьяра никому за всю жизнь зла не сделала… Мне лучше самой сгореть на костре, как мои с Фьорой отец и мать, чем видеть на костре сестру! Кьяра тоже ничем не заслужила эшафота! — решилась Маргарита обратить на Филиппа своё побелевшее, как полотно, нежное личико с тонкими чертами, шмыгая носом. Голос юницы рвался и дрожал от раздирающих горло рыданий, солёные капли струями стекали по её щекам из переполненных слезами глаз. Маргарита, как и Фьора, была наслышана о борьбе покойного деда Филиппа де Селонже с такими, как она и её старшая сестра с Кьярой. Тысячи колдунов и колдуний с волшебными существами закончили свои жизни в пламени костров, по мановению длани предыдущего короля — внуком которому приходился Филипп с юным принцем Амори де Селонже, младшим братом нынешнего короля Франции.       «Фьора всю жизнь рискует всем, чтобы защитить и уберечь меня, вырвала меня, благодаря Кьяре, из тисков смерти и вернула к жизни. С самим Люцифером вступлю в торг, но я должна защитить Фьору — как она всегда защищала меня! Я не дам сжечь и Кьяру!», — яростным и отчаянным набатом звенела эта мысль в прелестной золотоволосой головке Маргариты, готовой дать сжечь на костре себя, но не свою сестру и новую подругу. Отправиться в этот раз, без надежд вернуться, на вечную прогулку с самой Смертью, лишь бы только не Фьора и Кьяра… — Ваше Величество, я прошу вас проявить милосердие. Фьоре и Маргарите пришлось очень много перенести со дня казни на костре их отца и матери. Фьора и Маргарита не виноваты в том, что родились теми, кто они есть. Они не выбирали, кем им рождаться, — подавляя дрожь в голосе, решилась Кьяра подать свой голос в защиту двух сестёр, понимая, что сама рискует ничуть не меньше. Но всё равно юная девушка пошла на это, чтобы защитить своих заказчиц и новых подруг. Несмотря на страх перед внуком покойного короля Франции, даже если за все годы его правления он не учинил ни одного ведовского процесса, юная некромантка боялась, что внук вполне мог бы пойти в своего деда, при его жизни ревностно истреблявшего таких, как она сама и Фьора с Маргаритой. Дед Филиппа де Селонже во всём, что ему непонятно и неподвластно, видел скверну и грех, угрозу, крамолу и проказу общества, без всякой жалости уничтожая всех, кто, по его мнению, несли угрозу не только французскому королевству и всему христианскому миру, но и человечеству. Представшей картиной Фьора была глубоко ошеломлена ничуть не меньше Филиппа, прижимая к губам ладонь и качая головой. Но недолго. Опомнившись, молодая женщина приблизилась к Филиппу и Маргарите, младшая сестра не выпускала руки короля из своих рук. Фьора освободила мужа от хватки Маргариты, подняла младшую сестру с колен и бережно обняла, поцеловав в макушку не перестающую лить слёзы девушку. Почувствовав, что теперь его руки свободны, Филипп растёр пальцами виски и схватился за голову, шокированный тем, что ему довелось увидеть, придя к старому жилищу Фьоры. Но морок потрясения недолго имел над ним свою власть. Придя в чувство, Филипп шумно выдохнул и мягко коснулся тонкого плечика Маргариты, в утешающем жесте погладив золотую макушку девы. — Ваше Величество, пощадите хотя бы Фьору и Кьяру. Можете сжечь меня, но только не сестру и мою подругу!.. — насилу выдавила из себя Маргарита, захлёбываясь слезами. — Бога ради, Маргарита, хватит! Не собираюсь я никого сжигать! Уж тем более собственную жену и её младшую сестру с подругой… Прошу тебя, успокойся, никто и никого сжигать не будет, — чуть тише, успокаивающе и мягко, но не без твёрдости с решимостью в сильном и звучном, хорошо поставленном голосе старался Филипп унять младшую сестру своей жены. Теперь настал черёд пережить потрясение Маргарите и Кьяре. Обе девушки воззрились на него в неверии и безмерном непонимании, глубоко потрясённые. И если Кьяра глядела на Филиппа с чувством сильного удивления во взгляде больших чёрных глаз… Маргарита глядела красными и припухшими зелёными глазами на короля и мужа родной сестры с таким выражением на залитом слезами дивном личике, словно Филипп на её глазах превратился в медведя или волка… До сих пор младшей из сестёр Бельтрами не верилось, что она слышит всё это своими ушами… — О, Ваше Величество, так вы не сдадите нас церковникам и законникам? Мы правда не ослышались? Ведь это правда? — не смея верить своему везению, с робкой надеждой, Кьяра облегчённо выдохнула, едва Филипп заверил свои слова кивком с дружеской улыбкой и произнёс с уверенной решительностью: «Да, клянусь именем короля». — Ваше Величество, я прошу вас, поверьте мне… Да, Фьора не всегда поступала правильно, ошибалась, она совершенно запуталась. Но моя сестра — совсем не злая, скорее очень несчастная девушка… Фьора вырастила меня, всегда защищала, заботилась обо мне… Ей самой было очень больно и плохо. Она сгорала от ненависти, от жажды вам отомстить — до появления надежды на моё воскрешение, и в то же время Фьора уже тогда очень любила вас… Эти чувства рвали ей душу и сердце на части, она клеймила себя преступницей за любовь к вам… — немного успокоенная словами Филиппа и его обещанием не причинять вреда Маргарите с Фьорой и Кьярой, сама Маргарита нашла в себе силы на робкую и тёплую, искреннюю улыбку. Она больше не плакала. Но последние слезинки, что она пролила от страха больше за сестру и Кьяру, чем за себя, как драгоценные камни повисли на её золотых ресницах. По-прежнему Маргарита не выпускала из объятий Фьору, которая не менее крепко обнимала её. — Маргарита, клянусь всем для меня дорогим — здоровьем и жизнью Фьоры. Никого я сжигать не собираюсь. За этим скорее к моему деду Антуану. Лишь бы только Кьяра его случайно не воскресила. Иначе заполыхает снова вся Франция, и плохо придётся всем, — обронил Филипп шутку с грустной иронией про своего дедушку, чтобы снизить накал напряжения, ранее густым и ядовитым туманом висящего в воздухе. — Я счастлив снова видеть тебя живой, что ты вернулась в этот мир, ты снова рядом со своей сестрой. Фьора больше не страдает от боли утраты… — Сестричка, ты можешь верить моему мужу. Все эти месяцы, со дня той Богом проклятой охоты, Филипп сам себя наказывал и сам же осудил себя намного строже, чем способен любой суд. И ты с самого начала была права, когда просила, чтобы я простила его… Тебе не нужно ничего бояться, милая, — ласково и мягко успокаивала Фьора младшую сестру, крепче обняв и приникая в поцелуе к золотоволосой макушке Маргариты. — Маргарита, прислушайся к сестре и к Его Величеству. Если государь пообещал, что с нами всеми ничего не случится, что мы все не заполыхаем на костре, значит, слово сдержит, — уважительно кивнув и сделав изящный реверанс Филиппу, Кьяра подошла ближе к Фьоре и Маргарите, родственным жестом некромантка погладила Маргариту по голове и её золотым волосам. Немного утешенная словами сестры и подруги, уверившими юную девушку в том, что Филипп никому из них не причинит вреда и никого сжигать не собирается, Маргарита притихла в объятиях Фьоры, целующей в макушку младшую сестру. — Маргарита, теперь ты мне веришь, что тебе и Фьоре с Кьярой ничего не грозит? Не бойся, можешь отпустить Фьору и подойти ко мне. Я тоже должен много тебе сказать, — Филипп протянул руку к Маргарите, как бы без слов говоря, чтобы она к нему приблизилась. Отсутствие выражения враждебности на лице молодого мужчины подсказывало Маргарите, что бояться нежданного визита короля к ней и Кьяре в её дом со старшей сестрой не стоит. Маргарита немного неуверенно и мягко освободилась от объятий старшей сестры и приблизилась к родственнику. Она хотела вновь опуститься перед ним на колени, но Филипп помешал юнице это сделать, взяв за локоть и чуть притянув ближе к себе. — Что вы хотите мне сказать, Ваше Величество, что я должна услышать? — несмело полюбопытствовала Маргарита, чуть смущённо и робко глядя на Филиппа. — Марго, я просто обязан попросить у тебя прощения. Особенно после того, как Фьора открыла правду, что тебя воскресили из мёртвых. И явно это сделала Кьяра. Вместо того, чтобы считать себя в чём-то передо мной виноватой, подумай лучше о том, что в твоей трагедии с Фьорой… когда твоя гибель от моей руки разлучила вас на несколько месяцев… Тут только моя вина. Но ты и Фьора ни в чём передо мной не виноваты. И если бы не Кьяра, то сейчас бы передо мной ты живая и здоровая не стояла. Маргарита, я прошу прощения у тебя и у Фьоры. За то, что отнял у Фьоры тебя, и за то, что разлучил тебя с Фьорой… — вплелись в дрогнувший и сорвавшийся голос Филиппа горькие ноты вины. — Но Ваше Величество… Ведь я вас простила ещё задолго до моего воскрешения… Вы не знали, что золотая лань — на самом деле я. Вы не хотели моей гибели. Вы даже предали земле моё тело, сделали мне надгробие, хотели вернуться за мной и привезти на отпевание в Нотр-Дам, захоронить меня как подобает. Но вас опередила моя сестра и все эти месяцы держала моё тело в волшебной воде, чтобы моя физическая оболочка не разложилась… — решилась Маргарита позволить себе возразить супругу своей старшей сестры, смотря на него с трогательной и тёплой доверчивостью, без ненависти и без ярости, без презрения… Ни тени упрёка и злости в больших зелёных глазах юной девы, которые так красиво обрамляли густые и длинные золотистые ресницы. Очи Маргариты напоминали весеннюю траву, умытую дождями. Несмотря на слова Маргариты, что она давно простила своего невольного убийцу, задолго до своего возвращения в мир живых, Филипп не мог отделаться от чувства горького упрёка самому себе… Эта бедная девушка, некогда погибшая от стрелы из его арбалета, будучи золотой ланью, глядит на него без гнева, без вражды, светло ему улыбается, и в этом нет притворства, нет лукавства… А он несколько месяцев назад её убил, пусть даже по незнанию, в азарте охоты — не подозревая, что золотая лань — обратившаяся гордым и прекрасным лесным животным совсем юная девушка, только недавно переставшая быть ребёнком. Маргарита и была в глазах Фьоры скорее её ребёнком, нежели младшей сестрой. Для Фьоры Маргарита была единственным и самым дорогим на свете, что осталось ей после жестокой и циничной казни на костре Марии и Франческо Бельтрами. Горе и боль молодой королевы-колдуньи из-за утраты младшей сестры можно было сравнить с болью и горем любящей матери, потерявшей своё единственное и бесконечно дорогое дитя… Маргарита сама призналась Филиппу, что Фьора стала для неё и сестрой, и матерью. Была готова дать сжечь на костре себя, но только не старшую сестру и свою подругу Кьяру. Маргарита даже не просила за себя, её мольбы к королю были только о милосердии для Фьоры и Кьяры. Но младшая из сестёр Бельтрами не молила о милосердии к ней самой, готовая взойти на костёр, если только это спасёт старшую сестру и её с Фьорой подругу… Филипп не мог отделаться от мысли, что Маргарита слишком чистая и добрая, светлая и искренняя для этого мира, который не сломал её только благодаря Фьоре, положившей на защиту Маргариты и заботу о ней всю свою жизнь. Филипп не мог смотреть без горечи сожалений на ранее напуганную его приходом бедную девушку-подростка и на её старшую сестру. Перед глазами его стояла картина двух одиноких и осиротевших девочек, оставшихся друг у друга одними после сожжения на костре их отца и матери. Двое детей, одни — против беспощадного и жестокого мира, особенно к детям двух колдунов. Вынужденная необходимость скрывать от всех встречных на пути людей свой дар, что есть главное условие выживания двух сестёр. Двое детей, без поддержки и защиты старших, без любви и заботы родителей, лишённые тепла семейного очага и простых детских радостей. Двое детей, вынужденных ради выживания повзрослеть раньше положенного срока, когда на кону их жизни. Кроме жгучего холода и скитаний, двум сёстрам не осталось ничего. Только отголоски далёких воспоминаний и необходимости бежать при любой малейшей опасности, примерять чужие лица. Двенадцатилетняя Фьора, боровшаяся за своё с младшей сестрой выживание. Девятилетняя Маргарита, которая лишь на три года младше самой Фьоры, куда уязвимее своей старшей сестры. Обеим пришлось пережить лишения и скитания, прежде чем девочки добрались до Флоренции, где наконец-то опасность оказаться в клыках псов Инквизиции им не угрожала. Как два волчонка, единственные выжившие из всей стаи, которых могли затравить злые псы… Фьора и Маргарита правда походили на двух волчат, оставшихся без защиты и заботы отца с матерью. Двенадцатилетней сироте пришлось овладеть наукой наточить когти и пускать в дело клыки, чтобы стать сильной, большой волчицей, ради себя и младшей сестры — лишь тремя годами младше неё самой… Две девочки, ставшие тенями прежних себя, но не забывшие о прошлом. Наверняка Фьора, засыпая и стараясь согреть спящую Маргариту, ночуя в катакомбах Рима, повторяла как молитву имена всех виновников гибели её с сестрой родителей, вынашивая планы мести в своём сознании… Двенадцатилетняя девочка, уже в мыслях своих приговорившая к смерти палачей отца и матери, и воплотившая план мести в жизнь. Усвоившая с младых ногтей, что если страх заползает змеёй под кожу, нужно быть храбрей и не давать ему ранить больно. Страх всегда ранит намного глубже меча… Фьора и Маргарита, в самом деле, вызывали в уме Филиппа сравнение с двумя волчатами, которым пришлось взрослеть очень рано, лишившись отца и матери. Дети двух колдунов всегда могли попасть в пасти фанатичных псов католической церкви, будучи затравленными и загнанными ими, рисковали попасть в расставленные капканы. Но девочки выжили. Вопреки всему. Потому что они есть друг у друга. Фьора, как старшая сестра, приняла на себя всю тяжесть родительской ответственности за Маргариту, неся это на своих хрупких детских плечах без тени упрёка младшей сестре и без роптаний на судьбу, что ей выпала эта ноша — слишком непосильная для ребёнка двенадцати лет, когда на тебе другой ребёнок лет девяти. Маргарита и забота о ней, добровольно взятая обязанность оберегать и защищать её не давали Фьоре упасть в бездны отчаяния и сложить оружие, покориться судьбе и обстоятельствам, заставляли взять себя в руки и не дать этому миру сломать её как тонкую веточку… Даже в ту далёкую и страшную пору Фьора понимала, что ей нельзя позволять себе упасть и не подняться, нельзя позволять себе быть слабой и сгинуть, ведь тогда Маргарита неминуемо присоединилась бы к ней… В том, что обе девочки выстояли и выжили, главная заслуга принадлежала Фьоре — ведь благодаря её силе, стойкости и несгибаемости, она с Маргаритой не встретились с родителями и Господом лично… «Одинокие волк или волчица зимой погибают, но стая выживет… Я не могу держать зло на Фьору. Не после всего, что выпало на её долю с Маргаритой, когда сожгли на костре их родителей. Мне в мои двенадцать лет не пришлось выживать без семьи и на улице, с шестилетним Амори на руках… Но Фьора выжила и не дала сгинуть Маргарите. Она всегда берегла и защищала сестру, заботилась о ней и растила её, пожертвовав своим детством… Двенадцать и девять лет… Девочки из богатых семей в двенадцать лет только в куклы перестают играть, а Фьора растила ребёнка — будучи ребёнком сама!..», — кружились мысли в голове Филиппа не хуже снежного вихря. До открытия правды о том, что Маргарита — младшая сестра Фьоры, Филипп думал, что жена выживала в одиночку после казни её отца и матери, в её двенадцать лет. Но молодой человек не знал ранее о том, что в те жуткие времена со дня сиротства дорогой ему женщины, Фьора выживала с младшей сестрой на руках и несла за неё огромную ответственность, заботилась не только о сохранении собственной жизни, но и о спасении Маргариты. Девочка-подросток, сама ещё ребёнок, стала матерью для другого ребёнка — младшей сестры, старше которой она всего на три года… Воистину, жесток и уродлив мир, когда осиротевшие и лишённые родительских защиты с любовью родителей, дети вынуждены в одиночку растить других детей. Но в оковах своих тягостных мыслей Филипп пребывал недолго, вернувшись в здесь и сейчас. Молодой человек крепко обнял Маргариту и погладил своей широкой и сильной ладонью, давно огрубевшей за годы обращения с оружием, золотоволосую голову юницы. И в этом прикосновении было больше родительского, чем братского. Так Маргариту всегда обнимали её с Фьорой отец и мать, как её обнимала сама Фьора… Расслабившись и перестав давать волю страху, Маргарита сильнее прижалась к мужу своей старшей сестры. Так она прижималась к отцу и к матери, к Фьоре. — Маргарита, милая, прости меня. Хотя я не в праве просить тебя об этом. Ты вольна меня не прощать и ненавидеть. И я прошу прощения у Фьоры — за то, что стал виновником вашего горя. И за то, что я сам был частью той системы, что разрушила ваши жизни… — ронял Филипп с теплотой, но грусть всё равно вплелась в его голос. — Но, Ваше Величество, я простила вас давным-давно. Я видела вашу боль, ваше раскаяние. Вы дали любовь и тепло, уважение, защиту и поддержку моей сестре. Фьора счастлива с вами. Уже за это я готова любить вас, — лился нежный и кроткий голос Маргариты, но в голосе этой юной девушки чувствовалась решительность. Филипп не мог не проникнуться уважением и родственным теплом к этой юной девушке, столь милосердной и сострадательной, искренней и светлой, которая воплощала в себе те самые ценности, которые предписывает вера его и целой страны. Совершенно не то, что нёс народу дед Филиппа — Антуан де Селонже — пытками, огнями костров и мечом. Молодой правитель, ставший в двадцать лет преемником своего деда после естественной смерти оного, не уставал поражаться столь яркому контрасту веры истинной и веры, что прикрывала именем Бога чудовищные преступления против тысяч жизней волшебных существ и владеющих магией людей. Будучи ведьмами и оборотнями, Фьора и Маргарита оказались намного ближе к христианскому Богу, нежели Антуан де Селонже, который уничтожал неугодных ему волшебных созданий и колдунов с колдуньями, при этом с именем Бога на устах. Фьора, ещё не будучи королевой, даже задолго до свадьбы с Филиппом, помогала людям как лекарка и знахарка, как повитуха, лечила не только людей — в том числе и домашнюю скотину. Очень глубоко и преданно любящая зверски убитых на костре родителей — по приказу жестоких и подлых нелюдей, вырастившая как своё родное дитя младшую сестру Маргариту. Его Фьора, которая в двенадцать лет, раньше срока, похоронила в себе натуру ребёнка, став щитом и опорой для Маргариты. После свадьбы с Филиппом молодая женщина сделала очень много для целой страны. Временно лишённая по его вине, пусть даже и не преднамеренной, младшей сестры, которая скорее была для Фьоры дочерью, нежели сестрой, королева-ведьма усыновила целую Францию. Особенно горячо заступалась за всех униженных, оскорблённых и отверженных, за всех обездоленных, многим помогает ступить на честный путь и стать частью добропорядочного общества. Младшая сестрёнка Фьоры — юная Маргарита Бельтрами — задолго до своего воскрешения трудами старшей сестры и Кьяры, будучи бесплотным призраком, просила у Фьоры прощения для Филиппа, стала его заступницей перед Фьорой, простившая своего невольного убийцу. Та самая Маргарита, виновником гибели которой некогда стал молодой король. И сейчас эта юница, чьё благородное и доброе сердце было переполнено милосердием и пониманием, способностью к состраданию, говорит о том, что она готова любить его уже за то, что с ним счастлива в браке и любима им Фьора… Собственная молодая жена с её младшей сестрой воплощали в себе те самые христианские добродетели, от которых был при жизни так далёк собственный дед Филиппа — Антуан де Селонже — навсегда вошедший в историю и в память народа не одной только Франции, как Король-Инквизитор… — Сам видишь, любовь моя. Маргарита давно тебя простила и ни в чём не винит. Она вовсе не держит зла, моя сестричка самая первая из нас двоих простила тебя и даже заступалась за тебя передо мной, просила за тебя, — сияя дивной и пленительной, ласковой улыбкой, нежно и светло Фьора глядела в лицо собственному мужу, которого простые и искренние слова Маргариты повергли в глубокое потрясение. — Если бы не моя сестра, я могла бы превратиться в такое чудовище на моём пути мести, что пришла бы в ужас от самой себя. — Ваше Величество, вы можете верить собственной жене и её младшей сестре. Маргарита сама не раз говорила при мне, что нисколько не держит на вас никакого зла и ни в чём вас не винит, что она вас простила давным-давно. Фьора тоже не единожды говорила при мне, что она вас любит, что простила, тоже не держит зла… — понимая, что обстановка складывается в пользу всех троих девушек, и что король Франции уж точно не собирается сжигать собственную жену с её сестрой и подругой, Кьяра осмелела достаточно, чтобы внести в разговор свою скромную лепту. — Поверить не могу… Это за гранью для меня услышать. Я ума не приложу, как такое возможно… Простить? После всего? После всей той боли?.. Маргарита, Фьора, у вас точно святых в роду не было? — ронял Филипп в полном неверии в происходящее, полагая, что потихоньку сходит с ума, помотав головой в разные стороны. «И кто тут ближе к Богу? Мой с Амори дед Антуан, который пачками на костёр отправлял таких, как Фьора с Маргаритой и Кьяра? Или моя жена с её младшей сестрой и подругой? Кто воплощает собой принцип любви к ближним и способности прощать, проявлять милосердие и доброту с состраданием?», — задавался Филипп этим вопросом, пытаясь осмыслить всё, что происходило с ним. — Всё взаправду, любимый. Ты не сходишь с ума, — беззаботно и с кокетливой, доброй иронией, словно прочитала его мысли, уверяла Фьора мужа. — Так что прекрати грызть самого себя. — А чего это все мы на пороге торчим? Пойдёмте в дом скорее! Дом — всяко лучшее место для семейных бесед, чем на улице, у входной двери! — тут же деловито напомнила подругам и Филиппу Кьяра, шире распахивая дверь перед Фьорой с Маргаритой и Филиппом. — Ну же, заходите, а я поесть приготовлю! — позвала за собой Кьяра всех остальных, переступив порог и зайдя в дом. Филипп и Фьора с Маргаритой последовали за Кьярой внутрь. Маргарита закрыла за всеми дверь на крепкий замок. Кьяра тут же вызвалась сама и по доброй воле наколдовать богатый яствами стол для всех, Маргарита выразила желание помочь Кьяре и составить ей компанию в кухне. Весело переговариваясь и радуясь тому, что им всем совершенно нечего бояться кончины на костре, тихонько посмеиваясь над своими страхами, и восхищённо поражаясь тому, что внук прежнего короля пошёл совершенно не в своего деда, Маргарита и Кьяра удалились под ручку в кухню. Фьора и Филипп избрали своим временным пристанищем шкуру у камина, уютно на ней устроившись, крепко обнявшись. Нежные губы Фьоры цвета налившейся земляники тронуты ликующей улыбкой победительницы, выигравшей одно из самых важных сражений в её жизни — победа над самой собой, над своими страхами быть отвергнутой человеком, которого она любит. О, как же пленительно и прекрасно быть свободной от ненависти, от необходимости лгать и притворяться, больше не мучиться ненавистью и презрением к самой себе — за то, что не смогла побороть себя и горит любовью к собственному мужу, ранее бывшему в её глазах злейшим врагом!.. Больше не разрываться надвое между ненавистью к ставшему для неё дорогим человеку и трепетным, светлым чувством любви к нему, от желания навечно остаться с ним… Её младшая сестра снова рядом с ней, от неё не отвернулся избранник, она обрела чудесную подругу в лице Кьяры… Ничего так сильно не желала Фьора, как всего этого, что наполнило её жизнь новым смыслом и светом, и душа молодой женщины пережила новое перерождение, как из пепла восстаёт сказочная птица-феникс, робко стряхивая пепел со своих ярко-ало-оранжевых крыльев. Филипп смотрит на неё как все месяцы, минувшие со дня их свадьбы — без ненависти, преданно и тепло, с томлением и жаром… То же выражение жило во взгляде его светло-карих глаз, как в их первую встречу, все проведённые вмести дни, как в день свадьбы и в первую ночь вместе как муж с женой… Но в ту пору наслаждалось ласками только тело Фьоры. Молодая женщина словно отторгала от себя собственную душу, считая это тело орудием мести, силками, чтобы крепче опутать сетями своего собственного супруга, привязать его к себе, околдовать ещё сильнее, чем раньше. Но теперь дух и плоть её стали неразделимы, влечения тела и души теперь сплелись воедино. Но, даже любя и ненавидя Филиппа одновременно, сама же мучаясь от этого разрывающего сердце на части противоречия, Фьора всё равно не нарушала супружеской верности, всё равно даже и не помышляла о том, чтобы завести любовника. Одной из причин было самоуважение самой Фьоры, считающей, что изменять законному супругу — это ниже её достоинства, в памяти оживали образы отца и матери — Франческо и Марии. Второй причиной было то, что Фьора совершенно искренне считала, что супруг не заслуживает получить на голову в качестве украшения шикарные ветвистые рога, которым позавидует любой олень. Только не после всего того хорошего, что он дал ей в браке, не после тех любви и тепла с поддержкой, не после всей заботы о ней и полного одобрения её идей реформ… Но отныне верность Фьоры в браке стала больше личным и осознанным актом её любви к Филиппу, её страхом его ранить и всадить нож под рёбра, нежеланием причинить ему жгучую боль, которая как жало. Филипп словно сбросил со своих плеч огромные каменные глыбы, наконец-то Кьяра и Фьора, оживив Маргариту, подарили ему шанс на искупление совершённого им невольно тяжкого греха пролития крови невинной и совсем ещё юной девушки, с доброй и чистой душой. Наконец-то Филиппу выпала счастливая возможность сделать что-то хорошее не только для собственной жены, но и для её младшей сестры, которая всегда была к нему милосердна и посеяла семена этого милосердия в сердце Фьоры, и эти брошенные в благодатную почву семена дали добрые и щедрые всходы. В день, когда Фьора поведала ему со всей открытостью и честностью о воскрешении из мёртвых Маргариты, когда ему стало известно, что Марго — младшая сестра Фьоры, в Филиппа, подобно стае гарпий, накрепко вгрызлись чувство вины и ненависти к самому себе. За то, что по трагической случайности он отнял у собственной жены самое дорогое для неё на свете. Он получил в жёны девушку, чей израненный и хрупкий мир он разрушил своими руками, даже если не по злобе. Самое ценное и до бесконечности дорогое для Фьоры, что осталось от погибших в пламени костра отца и матери, что держало на земле Фьору, было её смыслом жить и бороться за выживание в жестоком и холодном мире, это Маргарита. Любовь к младшей сестре, немало лет являвшей для Фьоры причину жить и не сводить счёты с жизнью. Все эти годы Фьора растила Маргариту и защищала, заботилась о ней, оберегала скорее как свою дочь, чем младшую сестру. Маргарита была для Фьоры её сердцем и душой, и именно душу и сердце своей жены он убил на той проклятой охоте вместе с Маргаритой. Филипп считал, что не имеет никаких прав на то, чтобы Фьора и её младшая сестра его прощали, но счёл правильным попросить у них обеих прощения. И всё же собственная жена и её младшая сестра по доброте и благородству сердца даровали ему своё прощение. Фьора изжила из себя ненависть к мужу, но совершенно не желала вырывать из себя с мясом и кровью свою любовь к нему. Позволила себе любить его, не отвергла, не проклинала и не желала ему адских мук. Страдала от чувства вины перед ним из-за своего притворства, лицемерия и лжи в былую пору, и считала себя виноватой перед младшей сестрой за то, что полюбила безнадёжно и бесповоротно её убийцу. Филипп совершенно не держал зла на супругу, прекрасно понимая и признавая, что сам виновен перед ней в грехе намного тяжелее, чем она — перед ним. Не ему бросать в неё камни обвинений. Кто он сам такой, чтобы обвинять законную жену?.. Всё притворство Фьоры, её ложь, двуличие — всё это было лишь ответом на ту боль, что ей причинил он, убив на охоте золотую лань, в которую любила обращаться и бегать на быстрых ногах по лесу Маргарита. Незнание, по мнению самого Филиппа, не снимает с него вины. Но сейчас они оба были счастливы, наконец-то между ними не осталось тайн и недомолвок, не осталось былой ненависти Фьоры к нему, она позволила самой себе любить былого врага. Они сидят на шкуре барана, крепко обнявшись, прильнув друг к другу. Прекрасная молодая супруга прижимается к Филиппу так сильно, как только может, с нежностью гладит его сильные и загрубевшие от многолетнего обращения с оружием пальцы, с мозолями от меча. Он сам же приникает в поцелуе к чёрной макушке Фьоры, гладит её плечо, бережно проводит крепкой ладонью по щеке, обнимая так, будто хочет растворить и спрятать от мира в самом себе, считая, что этот мир не заслуживает его жены. «Не может быть прекрасным, добрым и справедливым мир, где двенадцатилетние девочки становятся матерями для своих младших братьев и сестёр после того, как их родителей сжигают на кострах! Я просто обязан хотя бы у себя в стране уничтожить под корень то наследие, которое мне оставил дедушка Антуан… При всей моей любви к нему за то, что вырастил меня и брата после смерти наших родителей. Но никогда нельзя оправдывать жестокость только родственными узами, которые связывают нас с этими людьми!», — упрямо стучала и пульсировала эта мысль, опаляя жгучим пламенем разум Филиппа. Но молодого мужчину из его горьких и тягостных дум вырвала Фьора, потянувшаяся к нему, подставляющая для поцелуев её дивное личико, её губы, такая волнующая и прекрасная, с такой безграничной и преданной любовью взирающая на него, столь дорогая и близкая… И он не смог, даже скорее не желал оставаться равнодушным к тому, что ей хотелось получить свои положенные ей по праву тепло и ласку. Немая просьба молодой колдуньи не осталась без ответа её супруга, со всем жаром и со всей пылкостью припавшего к её губам. Так крепко, насколько хватало у них сил, Филипп и Фьора сжимали друг друга в объятиях, оба гладили столь любимые и родные черты лица, оба запускали пальцы в волосы друг другу, льнули всем телом. На мгновение Филиппа посетила мысль, что Фьора чем-то вызывает в его уме стойкие ассоциации с лисичкой — одной из представительниц пушистых лесных красавиц, разве что волосы у его возлюбленной не рыжие, а чёрные, как смоль. Почувствовав, что оба немного замерзают, мужчина и женщина плотнее закутались в свои плащи, полами своего плаща Филипп тут же укрыл Фьору. Подумав, что бояться ей больше нечего, Фьора решила развести в очаге огонь с помощью своей магии. Молодая женщина высвободила свою изящную и хрупкую ладонь из плена плащей и указала пальцем на очаг. Ярко-рыже-алый цвет пламени от самого пальца Фьоры достиг поленьев в очаге, и скоро уже это пламя разгорелось в камине вовсю, рассеивая живительное тепло по комнате. Но Филиппа совершенно не испугали такие проявления магии его жены. Зато немало ошеломили и повергли его в потрясение. До этого дня он даже и не подозревал, что Фьора — самая настоящая ведьма, а сейчас и сам стал свидетелем того, что молодая женщина на его глазах использовала колдовство, чтобы разжечь огонь, чтобы они могли согреться. — А я и не знал до сего дня, что женат на ведьме, у которой такие отличные способности, — обронил Филипп с тёплой, мягкой и ласковой иронией, не лишённой уважения. — Поправка — ты женат на сущей ведьме, — любя, поддела его Фьора в той же манере. — Теперь мне нет смысла скрывать от тебя свой дар, когда ты любишь и принимаешь меня настоящей. — Не сомневайся. Тебя настоящую и люблю, — заигрывания ради, Филипп совсем легонько ущипнул за кончик носа Фьору. Она же принялась в шутку отбиваться от него обеими руками, срываясь на озорное хихиканье, молодой человек то и дело пытался совсем слегка и ласково потрепать по щекам жену, взлохматить ей волосы, но это у него не всегда получалось, хотя ему и ей было весело от этой шутливой битвы. Но шуточное сражение супругов не продлилось долго. Филипп перехватил запястья Фьоры и мягко удерживал их в своей хватке, чтобы она не продолжила в шутку его атаковать. По-прежнему тихо смеясь, молодая женщина оставила свои попытки награждать игривыми шлепками руки благоверного. — Всё, у нас мир? Больше не воюем? — с мягкой иронией полюбопытствовал Филипп у возлюбленной. — Да, мир. Но посмей снова так сделать — и я тебя покусаю, — шутливо и немного кокетливо дала ему ответ Фьора. — Фьора, могу я тебя попросить показать мне ещё, как ты владеешь магией? Мне правда это очень интересно, — попросил Филипп жену, робко надеясь увидеть хотя бы немного того чуда, на которое он мог бы полюбоваться. — О, если тебе правда так интересно, и ты не боишься… Что же, покажу, — с нежной и кроткой улыбкой на пухлых губах, с озорством подмигнув мужу, Фьора очертила в воздухе указательным пальцем небольшой круг, из кончика пальца пролилось голубовато-золотистое свечение, словно небольшой ручеёк посреди лесной чащи… Поток света нашёл себе дорогу к небольшому креслу близко от очага, прямо рядом с этим креслом. Вот на том самом месте, куда Фьора указывала пальцем и направила поток голубовато-золотистого цвета, проросла насыщенно-зелёная трава, так напоминающая глаза Маргариты. Траву нельзя было назвать высокой, но среди неё проросли тёмно-фиолетовые и тёмно-синие фиалки и голубые незабудки с белым кустиком цветущего шиповника. Во все глаза Филипп жадно взирал на то волшебство, что ему явила собственная жена. Впервые молодой мужчина мог видеть действие магии так близко. Узнать об этом не по рассказам деда Антуана про злокозненных ведьм и колдунов, а узреть воочию. Но то, что Фьора не побоялась ему явить, совершенно молодого короля не напугало. Страха в нём не было ни единой капли. Жгучее любопытство, восхищение, благоговение. Но не страх. Перед глазами Селонже предстала картина, как Фьора воздействием колдовских сил заставила прорасти траву и цветы с кустарником в гостиной возле кресла, заставила растения расцвести. Первое знакомство Филиппа с магией не было пугающим для него, заворожило, завладело его думами. Разве может быть злом во плоти женщина, способная воздействием своего волшебства создать такую красоту?.. Филипп уже знал ответ на свой вопрос, видя во Фьоре не порождение тьмы и греха, но совершенно новую грань её натуры, пусть это натура ведьмы, но в глазах любящего свою жену правителя Фьора никогда не станет воплощением всего самого греховного и скверного. Это лишь теневая сторона его любимой женщины и жены, и в молодой королеве Филипп считал частью её благородной и яркой натуры даже её тени, ведь без тени не было бы и света… «Не может быть натура Фьоры, которую я вижу, плодом чернокнижия и тьмы. Она не может быть воплощением зла. Потому что в дурном сосуде не может быть столь бездонных доброты и милосердия. Не может зло во плоти нести в себе столько света и любви к ближним… а Маргарита… Она очень похожа этим на Фьору. Такой Марго воспитала моя жена», — крепко-накрепко уверился Филипп в той мысли, что угнездилась в его сердце и разуме. — О чём задумался, дорогой супруг? Понравилось тебе то, что увидел? По-прежнему не боишься быть моим мужем? — с кокетливой лаской подначила Фьора вырванного из состояния задумчивости Филиппа — Чего мне бояться? Мы столько уже вместе… Что-то со дня нашего первого знакомства я живой и здоровый хожу, — в похожей манере парировал молодой мужчина ласковый выпад своей прекрасной супруги. — Да, Филипп, у тебя неповторимое чувство юмора. Ты явно не из пугливых, если на мне женился, — самоирония Фьоры не была лишена заигрывания. Изящной и мягкой, белой ладонью молодая женщина бережно погладила мужа по гладко выбритым щекам, нежно заправила ему за ухо чёрную прядь. — Я не могу не думать о тебе и Маргарите… Я смотрю на твою сестру и сам понимаю, насколько она прекрасный человек. Добрая, благородная, светлая, сострадательная. Именно такая, какой Маргариту воспитала ты. Явно твоим примером. Даже не спорь тут, — восхищённо и не без твёрдости, не без глубокого уважения, искренне поделился он с Фьорой теми мыслями, что роились в его уме. — С тобой спорить бесполезно. К тому же есть вещи намного лучше споров, — не дав Филиппу даже времени спросить, что она имела в виду, Фьора со всем жаром прильнула к губам мужа, словно к прозрачному и чистому ручью, как страдающее от жажды любое живое создание. Филипп нашёл прекрасной идею Фьоры, чем можно заняться вместо того, чтобы спорить. С ещё большим жаром и пылом он откликнулся на ласку, что дарила ему жена. Молодой человек прилёг на баранью шкуру и утянул следом за собой жену, вовсе не возражающую против этого. Прижавшись друг к другу, супруги обводили кончиками пальцев черты родных и любимых лиц, никак не хотели объятий разомкнуть. Они вглядывались в столь дорогие сердцу лица, глаза в глаза и пальцы к пальцам, касания губ. Обоим казалось, что эти мгновения как будто остановились… — Ваше Величество, Фьора, идите скорее! Я и Кьяра уже со всем управились! — раздался громко голос Маргариты, от чего Филипп и Фьора оба подскочили на бараньей шкуре. Сама же младшая из сестёр Бельтрами тут же вбежала в гостиную. Но, мгновенно оценив обстановку, едва увидев Филиппа и Фьору слегка растрёпанными и разрумянившихся, юница тут же осеклась и опустила зелёные очи долу. — Ой, простите меня… Я помешала, да?.. — тихо проговорила виновато девушка, белое личико которой густо покраснело. — Всё хорошо, Марго. Ты не помешала. Меньше себя грызи, — беззаботно обронил Филипп и махнул рукой. — Нет, милая. Ты не сделала ничего плохого. Кьяра зовёт всех к столу, да? — сразу стало понятно Фьоре, для чего младшая сестра нарушила уединение Фьоры с её мужем. — Угу, у нас всё уже готово. Кьяра и я столько всего вкусного наделали! — с чувством гордости за себя и за общую с сестрой подругу воскликнула Маргарита, весело рассмеявшись. Фьору и Филиппа не пришлось уговаривать дважды. Бойко подскочив, они оба поспешили тут же оказаться в кухне. Молодому мужчине удалось намного лучше подскочить на ноги, в то время как его прелестная юная супруга едва не упала снова на баранью шкуру — запутавшись в платье, но он сумел её удержать и помочь подняться на ноги. — Ну же, Фьора, Ваше Величество, скорее! Не то всё остынет, а я и Кьяра так старались для всех нас! — бойко подгоняла Маргарита сестру и мужа оной. Втроём две колдуньи и правитель пересекли порог кухни. Стол едва ли не ломился от обилия всех тех яств, что вместе сделали Маргарита и Кьяра… Рыба в кисло-сладком соусе, красное и белое вино, лосось в тесте, занзарелла, имбирные пряники, жаркое в соусе, фрукты и овощи, мидии, фаршированные цыплята, похлёбка с нутом и каштаном, жареная тыква… От представшей на столе картины гастрономического рая призывно заурчало бы в желудке у кого угодно. — Ну, вот, я и Маргарита вместе управились! Пожалуйте все к столу! А кто молодцы? Правильно, я и Маргарита! — весело и с гордостью похвалила себя и подругу Кьяра. — О, Кьяра, ты и Маргарита вместе сделали такую красоту! Вы обе прелесть! — охотно Фьора отдала должное трудам младшей сестры и подруги, в ответ получив от обеих девушек слова благодарности. — А как вам удалось за столь короткое время сотворить всё это? Выглядит прекрасно и пахнет точно так же… Кьяра, Марго, вы невероятные! — выразил свою похвалу девушкам и Филипп. — Раз мне и Маргарите безопасно говорить правду Вашему Величеству, скажу, что мы вместе наколдовали этот ужин. Нас, чародеек и ведьм, этому тоже учат, — бросила с лёгкостью и беззаботностью Кьяра. — Да, Кьяра и я вместе это всё сделали. Старались… И нам правда приятно, что вам всем понравилось, — дополнила Маргарита ответ Кьяры, довольно улыбаясь. — Так, Филипп, девочки, меньше слов — больше дела! Все за стол, быстрее. Кьяра и Маргарита так старались, так что нам не стоит терять времени на разговоры, а воздать должное таланту моей сестрёнки и моей подруги! — трижды хлопнув в ладоши, напомнила Фьора всем о том, что неплохо бы всем вместе, вчетвером, поскорее сесть за стол и насладиться творением рук Маргариты и Кьяры. Возражения слова Фьоры не встретили ни у кого. Молодой мужчина и три колдуньи сели за стол, наконец-то дав себе возможность насладиться плодами колдовства Маргариты и Кьяры, которые так и дразнили аппетит манящими ароматами только что приготовленной еды. Впервые Фьора получала удовольствие от трапезы не только в обществе своей сестры и их подруги, но и в обществе любимого человека. Кьяра и Маргарита радовались как дети тому, что им нет нужды таиться и бояться того, кто они есть, в присутствии Филиппа. Исчезли все официальные «синьорина», «мадемуазель», «Ваше Величество», хотя никуда не испарилось обращение «Вы» в общении Маргариты и Кьяры с Филиппом. Даже если сам молодой государь позволил обеим девушкам обращаться к нему на «Ты». Но юная некромантка и младшая сестра королевы сами с доброй иронией говорили, что они ещё не настолько потеряли стыд. Фьора лишь очень деликатно и мягко попросила мужа не настаивать, если Маргарита и Кьяра пока не готовы к тому, чтобы отказаться от официальных и вежливых форм обращений, от упоминания титулов. Молодой мужчина не стал спорить со своей женой и без всяких препон уступил её доводам. Филипп же впервые позволил себе наконец-то окончательно отступить от своей аскезы и епитимьи, на чём настояли твёрдо Фьора и Маргарита. Деваться ему оказалось некуда. Маргарита вернулась обратно, в мир живых, она снова рядом со своей старшей сестрой, которая растила Маргариту после казни Марии и Франческо Бельтрами. Фьора обрела мир в душе и в своём сердце, когда снова может сколько угодно наговориться со своей сестрёнкой и может сколько угодно обнять её изо всех сил, что есть в её хрупком теле… Не очень-то и легко Филиппу далось простить самого себя за невольно совершённый им грех в день той Богом проклятой охоты, когда он подстрелил обращённую в золотую лань Маргариту, не подозревая, что она — человек. Не было дня, когда Филипп не клеймил бы себя в своих мыслях последними словами, не было дня без зыбкого и леденящего чувства вины. После гибели родителей Фьора растила Маргариту скорее как своё дитя, чем младшую сестру. Среди всех самых страшных грехов, что считаются непростительными, в глазах Филиппа наиболее чудовищным виделось лишить любящую мать её ребёнка. Фьора и Маргарита были рождены в браке от одного отца и от одной матери, старшая сестра была самой первой и верной подругой для младшей, со дня сиротства Фьора отдала всю себя заботе о Маргарите и об её счастье. Всеми силами молодая женщина берегла то единственное и родное, то светлое, что ей осталось от её отца и матери — младшую сестру. Не уверь Филиппа в том, что не держат зла и простили его Фьора и Маргарита, он сам никогда не простил бы себя. Фьора все свои силы, всю душу и сердце отдала заботе о Маргарите, отдала ей всю себя, чтобы вырастить младшую сестру счастливым ребёнком — насколько это вообще возможно в той новой суровой и безжалостной жизни, куда обе девочки оказались брошены по вине алчных и жестоких людей. И весь смысл существования, весь смысл вообще бороться и цепляться за эту жизнь для его жены он сам же и убил несколько месяцев назад, в день той охоты… И не встреться на пути молодой королевы Кьяра, если бы они вместе не вернули Маргариту к жизни, Фьора никогда не возродилась бы заново из осколков, вся жизнь её была бы только временем ненавидеть… Без таланта к некромантии тосканской колдуньи Кьяры не удалось бы вернуть к жизни младшую сестру Фьоры — Маргариту. Жена короля все отпущенные ей годы на земле влачила бы своё существование как живой мертвец, когда сердце не перестало биться и тело не стынет в могиле… Но, благодаря юной Альбицци, благодаря Фьоре, Маргарита теперь снова живёт и радуется всем тем благам, которые эта жизнь может ей дать. Вновь младшая из сестёр Бельтрами может наслаждаться вкусом питья и еды, вновь она обрела счастье быть рядом со своей старшей сестрой и сама дала ей такое же счастье. Снова на нежном и белом личике Маргариты играет здоровый румянец, ясно и с озорством, светло глядят на мир зелёные глаза цвета омытой дождём весенней листвы. Маргарита, Фьора и Кьяра оживлённо переговариваются между собой и с Филиппом, три красавицы-колдуньи рассказывают весёлые истории из их жизни при школе чародейства Лоренцо Медичи, прозванного Великолепным. Фьора, Маргарита и Кьяра даже посвятили Филиппа в их особые шутки, которые так в ходу у всех, кто выбрали своей профессией чародейство. К примеру, Кьяра, Маргарита и Фьора шутили на тему того, что некоторых людей лучше не воскрешать — к примеру, Нерона и Калигулу, Ирода… К облегчению Филиппа, у колдунов и ведьм, также талантливых в некромантии, вот уже многие века действует запрет на воскрешение людей, которые при жизни отличались жестоким и тираническим нравом. Да и все тираны прошлого к третьей четверти пятнадцатого века наверняка успели разложиться и стать прахом, так что воскрешать там уже не из чего. Теперь же, когда Филиппа простили Фьора и Маргарита, у него нашлись силы простить самого себя. Сама судьба в лице Кьяры и Фьоры подарила ему шанс искупить вину перед Маргаритой, перед собственной женой… И Филипп твёрдо вознамерился сделать всё, при всех его влиянии и власти, чтобы дать Маргарите такую же безбедную и счастливую, комфортную и уютную, благополучную жизнь, которой живёт Фьора. «Я не отступлюсь. Просто обязан и сам хочу дать Маргарите всё самое лучшее. Она — младшая сестра моей жены, а Фьора мне не чужая. Они обе — моя семья», — роились мысли в голове молодого человека, с радостью слушающего беззаботные разговоры Фьоры и Маргариты с Кьярой, и поддерживающего с ними беседы. В венах Фьоры, в глазах её собственного мужа, словно течёт вместе с кровью вольнолюбивый огонь, она сама так похожа на пламя — не сжигающее всё на своём пути, но согревающее любого, кто нуждается в ласковом тепле. Пусть жена младше Филиппа и ростом ему по плечо, но только она стала для него самым страшным и мучительным штормом во всём мире, и не нашёл бы он утешения в другом, и совершенно не желал искать ничего другого… Да, Фьора была младше своего мужа на десять лет, совсем ещё юная, столь прекрасная и одарённая живым, острым, жадным умом, отзывчивым и добрым сердцем. Но взгляд молодой королевы выдавал то, что её душа старше Филиппа на целую жизнь… И вот теперь взгляд Фьоры горит озорством, весельем, жаждой жить. Она звонко и открыто смеётся над шутками мужа и своей сестры с подругой. Взгляд стал совершенно другим. Молодая женщина словно сбросила со своей души тысячу лет… Сердце молодой королевы, скованное льдом, вновь стало тёплым, лёгким и живым… «Фьора и Маргарита выглядят такими радостными, счастливыми, полными жизнелюбия… И если они обе не держат на меня зла… Значит, что прощение возможно даже… для меня?..», — зародилась в сознании Филиппа эта мысль, которая согревала его робким теплом. Лучшим ответом на его не заданный вслух вопрос были взгляды собственной жены и её младшей сестры. Маргарита глядела на Филиппа с родственной лаской, как она смотрит на Фьору, зелёные глаза в обрамлении длинных и пышных золотых ресниц смотрят так по-доброму, с каким теплом она ему улыбается — из-за чего на щеках юницы появляются прелестные ямочки… Фьора же смотрит на него так, словно хочет жадно впитать в себя его облик, большие серые глаза — украшенные густыми и длинными чёрными ресницами — взирают на него с безмерной нежностью и томлением, преданностью, страстной любовью… И точно так же смотрит на собственную жену Филипп… Насладившись плодами творений Маргариты и Кьяры, порождёнными их магическими силами, вся их компания отнесла всю недоеденную еду в ледник, прибрали стол после совместного ужина. Фьора вызвалась вымыть всю посуду, если готовили на всех Маргарита и Кьяра. Больше не было смысла для Фьоры скрывать от Филиппа свои магические способности теперь, когда муж прекрасно знает о её принадлежности к ведьмам, но любит и полностью принимает настоящей. Посуду молодая женщина перемыла всю с помощью своих колдовских способностей и разложила по шкафчикам. Четверо молодых людей избрали местом для своего отдыха гостиную, расположившись на бараньей шкуре возле горящего пламени в очаге. Кьяра предложила всем провести время за чтением «Золотого осла» Апулея, и предложение девушки встретило полное одобрение Маргариты и Фьоры с Филиппом. Со всеми удобствами и уютом устроившись на шкуре барана в гостиной у горящего очага, куда перед этим натащили кучу подушек, компания из короля и трёх ведьм предались с удовольствием интеллектуальному виду досуга. Прислонившись к подушкам, Кьяра читала «Золотого осла» своим звучным и красивым, глубоким и чистым голосом. Ни у кого не было даже мысли её перебивать, наслаждаясь тем, как льётся повествование голосом юной Альбицци. Расслабившись и мысленно, словно покинув комнату, Филипп полулежал на подушках, прикрыв глаза. Фьора прислонилась спиной к нему, чуть устало улыбаясь, но усталость эта была счастливой. Что же до Маргариты, то она растянулась на подушках во весь рост, златокудрая голова девушки покоилась на коленях её старшей сестры, нежно перебирающей тонкими пальцами золотой водопад густых волос Марго. — Давайте немного прервёмся? У меня уже связки устали, — Кьяра отложила немного в сторонку книгу и потянулась, широко зевнув. Никто из её благодарной аудитории не выразил ей и слова упрёка. — Фьора, Маргарита, нам всем нужно поговорить. Я не решался перебить Кьяру… — начал Филипп, но чуть задумался и пару раз кашлянул, чтобы прочистить горло. — Да, любимый. О чём поговорить? — тут же откликнулась Фьора с живостью. — Филипп, но о чём вы хотели поговорить? Все недопонимания между нами всеми давно в прошлом, — Маргарита поднялась с подушек и присела рядом с Фьорой, в замешательстве покусывая кончик большого пальца. — Я думаю, что вам обеим стоит выслушать. Явно у Филиппа к вам серьёзный разговор, — тактично заметила Кьяра. — Маргарита, послушай. Я хочу предложить тебе переехать жить во дворец — поближе к Фьоре. Вы будете каждый день вместе, часто видеть друг друга. Ты сможешь вести жизнь, подобающую сестре королевы. Я и Фьора дадим тебе прекрасное образование… — мягко убеждал Филипп Маргариту в том, чтобы она согласилась переехать из своего с сестрой лесного дома в королевский дворец. — Филипп, но я не хочу быть бременем! Вы правда мне это сейчас предлагаете? Я не хочу быть в тягость… — краска смущения залила нежное личико Маргариты. — Бога ради, Маргарита, только не надо говорить глупости, будто бы ты бремя и тягость!.. Никогда я тебя таковым не считала и не стану. Филипп сказал лишь то, чего тоже хочется и мне, — пылко возразила Фьора словам сестры. — Марго, поверь, этого хотим я и Фьора. Мы оба хотим, чтобы ты переехала к нам во дворец, жила в богатстве и блеске, получала прекрасное образование. Если ты когда-либо захочешь выйти замуж, то мы позаботимся о хорошем приданом для тебя. Мне и Фьоре обоим хочется сделать всё для твоего счастья… Но с замужеством на тебя никто давить не станет никогда, — не прекратил Филипп в очень тёплых и деликатных выражениях своих попыток убедить Маргариту переехать к Фьоре во дворец. — Маргарита, я бы на твоём месте согласилась. О тебе хотят позаботиться. Дать тебе самое лучшее из добрых побуждений, тебя по-настоящему любят. И Фьоре не придётся разрываться между дворцом и домом в лесу. Вы будете видеть друг друга каждый день. Это разве не идеально для тебя и Фьоры? — почувствовала Кьяра необходимость в том, чтобы поддержать короля и его супругу. — Сестрёнка, если бы я и Филипп считали тебя бременем, то не просили бы тебя к нам переехать во дворец. Просто прими это и поверь, что мы оба хотим, чтобы ты жила при нас. И никому из нас ты не будешь никогда в тягость, — решительно и непреклонно убежала Фьора младшую сестру. — Но вы все упустили одну важную вещь. Я и Фьора с Кьярой — все ведьмы. А во Франции магия под запретом. В лесу я и Фьора хотя бы можем быть настоящими, можем не скрываться в нашем стареньком жилище, — сочла Маргарита нужным напомнить всем об этой детали… — Вот и будет мне теперь прекрасная возможность порвать с наследием угнетения и насилия дедушки Антуана. Всего-то отменить запрет на магию в благих целях, запретить только насылать разрушения и болезни с проклятиями, запретить привороты… Но разрешить ту магию, которая делает жизнь комфортнее и легче, для защиты себя с ближними, для защиты своих домов с городами и страной… — крепко теперь озадачился Филипп новой для него мыслью, намереваясь заняться её претворением в жизнь… — Прекрасная идея, любимый. К тому же я и Маргарита — наполовину ведьмы, наполовину оборотни. Как и наши родители. Никто из нас не выбирали, кем нам рождаться. Уверена, многие в нашей стране станут счастливее и заживут свободнее, когда больше не будет тяготеть над ними страх перед тенью покойного короля Антуана… — поддержала Фьора мужа, ласково взлохматив его густые чёрные волосы, и прикоснулась губами к его щеке, к уголку тонких губ. Филипп мягко перехватил запястье жены, бережно массировал её тонкие пальцы, касался их губами. Фьора смотрела на мужа, почти не отводя взгляда больших серых глаз, заволочённых завесой слёз, прозрачные бисеринки повисали на её ресницах, но то не были слёзы горечи и боли. В этот раз хотелось плакать от счастья, от ощущения небывалой ранее свободы, эйфории, радости. — О, Филипп, так у меня во Флоренции магия, в том числе и некромантия, и даже оборотничество — в порядке вещей. Наш правитель Лоренцо Медичи — сам оборотень, колдун и некромант. У нас никого за магические способности и за принадлежность к оборотням не преследуют. Все мирно уживаемся — при условии, что никто и никому не делает зла. Вы могли бы обмениваться опытом с Лоренцо. Перенимать друг у друга полезные практики в управлении государством, которые хорошо себя показали! — со всем жаром вдохновения, оптимизма и энтузиазма предлагала Кьяра свои идеи Филиппу, получая от него в ответ одобрительные кивки, что ясно давало понять, что слова юной Альбицци нашли у него поддержку. — Я думаю, что наша Кьяра права на все сто… Давно пора покончить с эрой насилия, нетерпимости и страха. Потому что я не хочу править через насилие и страх. Это порождает ненависть, но не верность и не уважение. Ранее я ничего не делал с этим законом о запрете магии — применять этот закон не было необходимости, потому что колдуны и ведьмы с волшебными существами боятся одного имени моего деда. Пусть даже все годы моего правления я не устраивал ни одного ведовского процесса. Но теперь мне открылись новые горизонты. Можно сделать лучше жизнь в моей с Фьорой стране для всех, — охотно согласился с Кьярой Филипп, понимая её правоту, как и правоту своей жены с Маргаритой. В манере его речи, в тоне его голоса не было ни малейшего намёка на притворство. Скорее непреклонная решимость, уверенность и твёрдость. — Мне до сих пор не верится, что я слышу это здесь и сейчас… Неужели, правда, больше никому не придётся жить в страхе только из-за своей природы? Что больше никто не будет терзаться ужасом от одной только мысли, и никто не пройдёт больше через то же самое, что я и Фьора с нашими родителями? — не смея поверить всему услышанному, своим робким надеждам на счастье и жизнь без страха перед Инквизицией, без страха быть сожжёнными, Маргарита качала головой и прикрывала ладошкой губы, во все глаза глядя на Филиппа и Фьору с Кьярой. — Марго, Филипп явно не похож на человека, который станет шутить такими вещами. Так что прими эту мысль и свыкнись с ней. Считай, что тёмные времена для таких, как ты и Фьора, даже для таких как я, кончились. Канули в Лету. Называй, как хочешь, — заметила со всей резонностью Кьяра, кивнув подруге в подтверждение её слов, дружески подмигнув и улыбнувшись не только Маргарите, но и Фьоре с Филиппом. — Ты не ослышалась, сестрёнка, так что твой рассудок не повредился. Теперь никто не будет бояться быть настоящими, как боялись ты и я. Больше никто, во Франции — по крайней мере, не пройдёт через этот кошмар, — уверяла и вселяла бодрость в разум с сердцем Маргариты Фьора, крепко обнимая прильнувшую к ней сестрёнку и похлопывая совсем легонько по спине, целовала в макушку. — Много лет дедушка учил меня и Амори бояться ведьм и колдунов с магическими существами… А бояться нужно было тех, кто сжигают их заживо!.. Ни за что я не стану считать злом во плоти мою жену и её близких, о людях судят по их делам, а не по тому, кем они родились. Будь в сердце Фьоры одна лишь тьма, она не сделала бы столько добра для простых людей. И если моя жена с её дорогими людьми родились ведьмами и колдунами с оборотнями, значит, зачем-то Богу они такие и нужны… — решился поделиться Филипп своими воззрениями с Фьорой и с Маргаритой, с Кьярой. Лицо его выдавало немалую задумчивость, тонкие губы сжались в линию, глядели прямо перед собой в пространство карие глаза молодого мужчины, пальцы его ладони сжимались в кулак. — Больше не стану откладывать отмену запрета на магию во всех уголках страны. А после того, как я подготовлю почву, можно уже без страха забрать жить Маргариту к Фьоре и ко мне во дворец. Если, конечно, ты согласишься, Марго, — последние слова Филиппа были обращены уже к Маргарите, с надеждой на то, что она согласится. — А я согласна! Я буду только счастлива жить с Фьорой и с вами во дворце, я буду рядом с моей сестрой! И я очень благодарна вам за то, что вы решили оба сделать для меня! — звонко и тепло, весело рассмеявшись от радости, Маргарита крепко обняла сестру и молодого мужчину, прильнув к ним обоим со всей силы. Филипп и Фьора отвечали ей такими же объятиями, похлопывая по спине и гладя по золотым волосам. — А мы можем после отмены запрета на магию сделать Кьяру министром магического просвещения и развития? Я считаю, что Кьяра превосходно справится, особенно с ролью магистра Магической Академии! — с горячей верой в её с Маргаритой подругу предложила Фьора мужу. — Фьора, Филипп, а вы уверены в этом? Я же только недавно закончила обучение у Лоренцо! Я же ещё не успела сделать себе имя, у меня ещё мало опыта! — воскликнула от столь нежданных слов царственной подруги Кьяра, схватившись за голову. — Но Маргариту же ты и Фьора вместе воскресили. Так что ты справишься. Дашь ответ, как поразмыслишь и всё взвесишь, — не став давить на Кьяру, Филипп всё же чётко дал ей понять, что он считает молодую некромантку-колдунью заслуживающим такого доверия человеком, как думает и его собственная жена. — Да, я хотел бы попросить об одной вещи… Малозначительная вещь, но всё же имеющая для меня значение… — Филипп по очереди окинул взглядом карих глаз жену, её младшую сестру и их подругу. — Да, любимый. Говори. Что это за просьба? — тут же оживилась Фьора, уже готовая не медля исполнить просьбу мужа. — Я хочу состричь свои волосы. Поможете мне в этом? В новую жизнь — с новой причёской. Своего рода, разрыв с прошлым… — озвучил Филипп свою просьбу жене и её сестре с их подругой. Фьора, Маргарита и Кьяра не смогли и не захотели отказать Филиппу в его просьбе. Немало времени ушло у троицы ведьм на то, чтобы исполнить то, о чём их попросил молодой мужчина. Теперь волосы Филиппа едва доходили ему до основания шеи, при этом сохранив свою густоту. Черты красивого и волевого лица его теперь подчёркивала длинная чёлка-шторка с рваными кончиками — по правую и левую стороны, рваными были и кончики волос. Первую минуту Филипп не узнавал сам себя в зеркале, которое поднесла к его лицу Фьора, но увиденным он остался очень доволен, не преминув выразить благодарность Фьоре и Маргарите с Кьярой, которые колдовали над его причёской. Все состриженные волосы молодого человека, до самой крохотной и тонкой волосинки, сожгли в камине. Как это объяснила сама Фьора, чтобы никто из возможных недоброжелателей не нашёл ни одного волоска Филиппа и не наслал на него проклятия. — Раз уж ты решил войти в новую жизнь с новой причёской, Филипп, я очень надеюсь, что теперь ты прекратишь спать в каморке и на камнях под простынёй. И я буду каждую ночь спать в одной постели с собственным мужем, а не только во время нашей близости, — бросила Филиппу ласковый и шуточный упрёк Фьора, никак не намереваясь уколоть любимого человека. За этим следовало желание молодой женщины дать понять собственному избраннику, что ей хочется видеть его в их супружеской постели рядом с ней всегда, каждую ночь, а не только во время их занятий любовью. — Мне не остаётся другого выбора, кроме как согласиться, тем более что этого хочется мне самому. Твоя взяла, Фьора, чему я очень рад. Потому даже пытаться не стану оспорить твою победу, когда это созвучно моему желанию засыпать рядом с моей же собственной женой, в обнимку, — с радостью согласился Филипп со своей прекрасной супругой, поцеловав в висок и в щёку, в чёрную макушку. Фьора вместо ответа только ещё сильнее прильнула к нему. Тонкие губы мужчины тронула исполненная тёплой искренности улыбка, делающая его значительно моложе, в карих глазах горели шальные огоньки. Фьора торжествующе улыбалась, испытывая пьянящее чувство ликования от выигранной ею победы за то, чтобы её муж прекратил себя терзать и наконец-то позволил себе делить с ней те же самые радости, которыми хотела жить вместе с ним молодая женщина. Их выдавшийся богатым на драму день, перешедший в вечер, а потом и близящийся к ночи, принёс им всем только облегчение от бремени, счастье, свободу от всего ранее угнетающего души и сердца. Дальнейшее будущее всем четверым молодым людям — трём колдуньям и королю — рисовалось только в самых ярких и светлых тонах… И это стоило всех тех самых разных гамм переживаний, обрушившихся на них за один этот день…