Глава V: Стороны треугольника

Дождь шёл уже третий день. Южно-Сахалинск плыл под тяжёлым свинцовым небом, и Шанхай, казалось, растворялся в воде, как старый рисунок на промокшей стене. Залы Артёма Здоровцева были глухи, но не пусты. Внутри пахло потом, железом и тревогой. Артём стоял у импровизированной карты, нарисованной прямо на полу маркером. Рядом — Сафатов, за ним — Ким, сидящий на скамье, привычно точащий лезвие. — У него осталась «Сеть» на улице Грушевского и та теневая точка на Невельского, — говорил Артём, проводя пальцем по карте. — Эти базы мы не трогали. Они прикрыты. — Грушевского у него от бригад «Снегирей». Старые шавки, но крепкие, — отозвался Сафатов, щёлкая зажигалкой. — Прямолинейные. С ними можно перегнать товар хоть через ад — только заплати. — А Невельского? — Там пахнет чем-то серьёзным, — сказал Ким, не поднимая глаз. — Оружие. Или архивы. Или мёртвые, которых нельзя найти. Артём кивнул. Он был вымотан. Не физически — морально. Ему снился каждый погибший подросток из “Тихих”, каждая сожжённая лавка, каждый старик, которого вытолкали из дома за отказ платить дань. — Нам нужен Вячеслав, — сказал Артём. — Он сидит на информации. Нам пора ломать его нейтралитет. Пыльные лампы в подвале библиотеки потрескивали. Вячеслав Дайновский сидел за столом, заваленным схемами старых коммуникаций района. Его пальцы листали архив, но глаза — смотрели сквозь страницы. В дверь кто-то постучал трижды. Код. Он поднялся, открыл. Вошёл Артём. — Ты слишком рано, — заметил Вячеслав, не поднимая головы. — Я пришёл не просить. Я пришёл сказать. Дайновский вздохнул. — Щеголев? — Готовит зачистку. По твоим схемам. Ты его кормил. Теперь он сожрёт тебя последним. Вячеслав задумался. Он не боялся смерти. Но он боялся забвения — того, что всё, что он хранил, исчезнет без следа. — Я дам тебе кое-что, — сказал он. — Но ты не должен втягивать меня в ваши разборки. Я живу между строк. Артём кивнул, но внутри знал — нейтралитет Вячеслава закончился в тот момент, когда Щеголев вычеркнул старую школу №9. На пятом этаже Дома культуры стоял запах сигарет, плесени и власти. Александр Щеголев смотрел на мониторы. Записи с камер, перехваты, доклады. Он любил контроль. — Ким больше не с нами, — сказал Губенко Павел, стоя по стойке смирно, словно ожидал пули. Щеголев кивнул. Без эмоций. Его пальцы сжались в кулак. — Ничего. Всё по плану. Он предал раньше, чем я успел довериться. Не страшно. Он повернулся к Павлу, пристально. — Готовь "Полосу". Мы выжигаем Шанхай от Чернышевского до ТЦ. Ни одного нейтрала. Ни одного. Губенко глотнул слюну. Он знал — эта команда означала кровь. Не показательные убийства. Уничтожение. Район должен был захлебнуться. — И найди мне Вячеслава. Он знает больше, чем я позволяю. На крыше недостроенного жилого дома Ким курил в одиночестве. Ни оружия, ни брони. Только старый корейский амулет на шее и тетрадь. Он писал. Писал так, будто хотел оставить после себя больше, чем трупы. Он вспоминал Чечню. Кабул. Хабаровск. И теперь — Шанхай. — Я умею убивать. Но теперь я хочу научиться спасать, — прошептал он себе. — Хотя бы кого-то. Ни один из них не знал, что Ким начал действовать без приказов Артёма. Он начал резать сеть Щеголева изнутри. И сделал это молча. Без камер. Без показухи. На рассвете, когда дым от вчерашнего поджога школы №9 ещё висел в воздухе, улицу пересёк чей-то силуэт. Вся сцена будто замерла. На фоне разрушенного детского сада, среди стекла и следов шин, появилась нога. Чёрные, вычищенные до зеркального блеска берцы. Шаг твёрдый. Невесомый. Опасный. Ветер поднял пыль. И кто-то, прячась за углом, прошептал: — Он вернулся… Но имени никто не осмелился произнести.