because I never got it made

— Я вижу ауры людей, — мертветским, почти замогильным голосом произносит Том, — И твоя аура подсказывает, что ты в меня влюблен. Гарри смотрит на него пару секунд. А потом не сдерживается и прыскает, и в этом смехе есть доля от испытываемого им облегчения, столь нерационального. Том, моргая несколько мгновений, смех подхватывает — впрочем, глаза-стекляшки скорее указывают на то, что причину для этой истерики он уже забыл. Вот же мразота, ну просто недоумок! Долбоеб, сучья тварь и урод моральный. Гарри снимает с того пальто, матеря на все лады, а Риддл, стоявший неподвижной куколкой, что безвольно позволяла манипулировать своими конечностями, слушал как будто бы зачаровано — слишком внимательно. Это угадывалось в движении его зрачков, цепко отслеживающих каждое его перемещение. Правда, с каждым новым словом его плечи будто бы поникали, а глаза и вовсе стали блестяшками, будто от слез. — Ты съебался на полтора месяца. На звонки не отвечал, если писал — то бургу, в унике не появлялся — только деньги на столе оставил, будто это мне хоть что-то объяснило! Ушел, блять, переживать ломку, а потом, недоумок, вернулся обдолбанный в край! Как это называется? Да я думал, что ты сдох! А ты вместо этого был в запое, ну как же ещё! — Это единственный раз, — как-то жалобно произнёс Том, наконец, отмирая и аккуратно обхватывая его сзади, комкая футболку в пальцах, — Я вообще бросил! Городит Том обыкновенную наркоманскую ересь, применимую к любым зависимостям и звучающую как «это точно в последний раз!» , и, если абстрагироваться от злости и нерациональной обиды, то это — то, чего и следовало ожидать. Ну невозможно бросить, а уж тем более без помощи! А то, что Том Риддл, взращенный волками, лучше удавится, чем скажет «помогите», очевидно даже младенцу. А Том, времени не теряя, завел уже вторую руку за его спину и прижался, при этом чуть не уронив их обоих. Ну, как прижался — это Гарри оказался лицом в его груди, с такой-то разницей в росте. Риддл окончательно затих, и Гарри, растерянный и дезориентированный, не сразу осознал, что на него все сильнее наваливаются — а Том, под метр девяносто против его ста шестидесяти пяти, давление оказывал нешуточное. Даже покоящийся на его макушке подбородок будто прижимал к земле, заставляя сконцентрировать все свои силы в голенях. — Когда я разбирал того маггла, я думал: может, отрезать свою ногу и отдать тебе? Зачем эта магия душ, ритуалы, когда всадить себя можно в свою плоть? Где вообще находится душа? — Том вдохновенно вещал, внезапно уткнувшись носом в его макушку, тем самым продуцируя звук в его кожу, заставляя волосы вставать дыбом. Речь его, не в сравнение с прошлым, стала очень быстрой, сбивчивой и совершенно ускальзающей в смысле, — Стремится ли она к космическому огню, пронизывая все тело, или же локализуется в мозге, воплощая собой начало восприятия? Быть может, она сидит в той же структуре, что сформировало наше самосознание в процессе социальных контактов в обезьянних стаях — в таком случае, лишь человек ей наделён? А душа мага, она, что, лучше? Насыщеннее, пылающая тем самым гераклитовским огнём, стоя на ступени выше остальной популяции? Но — магия сидит везде и в каждом, искрит в любом предмете — и если я подернут тёмной дымкой, то ты светишься, как сранный маяк, заставляя все естество стремиться мотыльком. И чем дальше от берега, тем сильнее лучи мерещатся: это осколок, всаженный в тебя, конфликтует с твоей сутью, умоляя спасти и утешить, — Том делает паузу и ощутимо вздрагивает, заканчивая куда менее вдохновленно, — И это хорошо — я бы не отрезал свой мозг. Ого. Гарри так и встал с открытым ртом, начиная медленно высвобождаться из душащей хватки. Чужие руки, почувствовав это, безвольно упали, как будто в отместку шлепаясь кистями о его бедра, отчего Поттер смог отодвинуться на достаточное расстояние. Риддл сразу же прислонился к стене, дыша раскрытым ртом и неосознанно мня свои пальцы, будто бы вспоминая ощущение ткани в них. — Очень... Впечатляюще. Особенно часть с отрезанной ногой, — произносит спустя долгие-долгие секунды, — Тебя всегда так штырит? Или тебе крышу сорвало от воздержания? — глупый вопрос. Очевидно, что всегда — вспомнить, что тот юзает ради непередаваемого ощущения магии в теле. Том неловко тупится. Мнется на том же месте, выглядя как воплощение невинности. Вот референс для падшего ангела перед небесным судом, хоть краски бери и запечатляй. — Извини, — Гарри кажется, или Риддл — смешно! — всхлипывает, — Я не хотел снова употреблять, но это не моя вина. Прости, — говорит он это с таким пронзительным завыванием, что Поттеру становится не по себе. Видимо, его претензии все-таки запоздало достигли чужого разума, и чувство вины, так отчётливо читающееся на чужом лице, оставляло нехилое такое пространство для сочувствия: да, он испытывал это к Тому, как нормальный человек, но, справедливости раньше, все еще злился на него в том же количестве. — Ну да: это все высшие силы тебя заставили. И, вообще, это ведь не требует никаких усилий — достать дозу. Том смотрит на него обиженно и бесконечно оскорбленно, взмахивая руками. — Напротив тебя лежит миллион фунтов. Ты знаешь, что брать их — незаконно, но и пройти мимо — просто кощунство! Вот и решаешь взять немного — совсем чуть-чуть, ведь не хватает на оплату квартиры. А потом ты думаешь: да ладно, мне не только это нужно! Ещё пальто бы купить, да и зимняя обувь уже чытерехлетняя. Так и получается, что весь чемодан оказывается в руке. — А потом тебя ловят копы, и ты грустишь, что все-таки не выкинул те проклятые деньги, — заканчивает Гарри, поднимая брови от непривычности чужого поэтизма. Риддл имел тенденцию выражаться пространно, этого не убрать, но никогда тот не доходил до объяснения аналогиями. Да ладно, Поттер, что ты вообще знаешь о нем?— Нашел свой пакетик где? — В куртке, — печально говорит он, снова начиная сжимать-разжимать пальцы. Поттер вздыхает. Обращается к своему сочувствию и заставляет себя испытывать только его. — Ну, нет ничего непоправимого, верно? Пока ты не сдох от передоза, все еще можно пофиксить, — неловко выдавливает из себя, останавливая себя от совсем уж тупого клише в виде похлопать по плечу. Если Том познавал мир и социум через литературу — причем чаще всего как раз таки нездоровую — то Поттер — через тупые американские комедии. То есть, говоря прямо — часто случалось смотреть на человека и не понимать, с какой стороны подступиться, чтобы получилось то, что ты хочешь. На какую кнопку нажать, в конце концов? И если управление другими людьми походило на вождение на механике, то общение с Томом означало сесть за штурвал пасажирского самолета — столько вариантов, куда тыкнуть, а самолёт все равно разобьется. Вспомнить, хотя бы, как страстно Том обожает делать вид, что они вообще не знакомы, а потом выкручивать финты, подобные сегодняшнему. Ауры какие-то он видит, желает, чтобы Поттер полюбил его в ответ — да какая там любовь, когда ты избегаешь полтора месяца?! Тут даже созависимые отношения бы закончились. — Я все равно не сдохну, — отозвался Том, скрещивая руки на груди. Намерился уже пойти в направлении кухни, да вот ботинки Гарри никак не смог с того стащить — пришлось останавливать его физически и пытаться объяснить, что шнурки ему придется распутывать самому. Как обычно, избегание диалога налицо — вот уж его бессмертие критике не подлежало, иначе Риддл имел высокие шансы тупо расплакаться или, вероятнее, прирезать Поттера за посеянные в голове сомнения. Такое уже было, Гарри и не собирался заново наступать на эти грабли. А Том не собирался слышать их вероятный стук о его лоб, и, как следствие, рыдать от экзистенциального кризиса над его трупом. — Все еще не возьму в толк твою уверенность в себе, — Гарри с упорством быка перед красной тряпкой — херня аналогия, ведь виноват не проклятый цвет, а движения дрессировщика — вступает на опасную территорию. Зачем только думал о метлах? — Да даже если ты бессмертен, тело твое все еще может получать вред — вспомни твои зубы. Пожалей хотя бы его, а? Том моргает. Распрямляется, чуть не упав от того, что забыл отпустить шнурок из пальцев. Гарри подавляет неуместный смешок — да, пока Риддл не проявляет агрессии и вообще скорее находится в тоскующей меланхолии, но Поттер-то не в курсе, как ведут себя люди под дозой. Страшно ему, на самом деле, жуть — родители всю жизнь особый акцент делали на ужасах наркотиков, вот он и впитал это в себя. Иронично, что в итоге он живёт вместе с обдолбышем и все еще жив и даже не ограблен. — А ты думал, я зачем бросил? — тот смотрит на Гарри, как на идиота. Он осторожно выдыхает. — А, ну, тогда вообще, — он делает неопределённый жест, — Тогда молодец ты, правда. Так держать? — Гарри из всех зубов ободрительно улыбается, так, что челюсти от неестественности сводит. Нет, он не то, что не рад за то, что в чужой голове появилось подобие мозгов, просто в искренней демонстрации счастья, которое он не испытывает, ради поддержки, Гарри не так силен. — Спасибо, — отзывается Том, все-таки справляясь с обувью и отправляясь на кухню. Гарри не знает, должен ли пойти следом. Пока думает, уже доходит, и смотрит, как Риддл поглощает воду в каких-то космических масштабах. — Ты, хм, дальше справишься? — неловко спрашивает спустя минуту взаимных гляделок — сегодня их вообще чересчур много — неловко-то как! Будто держишь в своей ладони какого-нибудь жутко ядовитого паука — вроде без причины и не укусит, да следить за каждым движением нужно и самому не провоцировать тоже. А что в голове у Тома он прогнозировать не берётся. Может, вообще им любуется — ужас какой, — Ты вообще как? Решил вернуться окончательно, или так, на огонек заскочил? Том моргает. Хмурит брови. — Так, я... — он будто силится подобрать подходящие слова. Это почти восхищает, учитывая, что его состояние к сдерживанию себя не предраспологает, — Не смог побороть адское желание тебя увидеть. И, раз уж ты спросил... Ты будешь против, если я останусь? И смотрит так проникновенно. Почти что испуганно. Гарри вздыхает и разрешает себе начать самого себя бичевать, чего честно избегал все дни разлуки — заслужил, честное слово. Умудрился бросить человека, проживающего явно не самые прекрасные дни своей жизни, одного! Неважно, что Том сам интерпретировал его осторожный интерес и сомнения в собственной безопасности, завернутые в неловкую шутку (по крайней мере, по задумке), как призыв съебаться. И, если позволить себе копнуть чуть дальше в мозг, то справедливо окажется, что Гарри на этот исход и надеялся. И что он теперь имеет? Брошенного на произвол судьбы друга, который никого близкого-то, по-сути, не имеет — со всеми своими торчками он порвал связи, заставив Поттера даже уважением проникнуться. Можно уже зарядить самому себе пощечину. — Не буду, — кивает Гарри, стараясь не отображать внутреннее самоедство на своём лице. Хотя — пусть смотрит, честное слово! Заслужил знать, что Гарри знает, что говнюк, — Мне... Жаль, что я бросил тебя одного. Правда, очень жаль. Виню себя, честное слово, — Том смотрит на него, почти не моргая, и он почти тушуется. Что это за реакция такая? — Поэтому, в этот раз, если ты позволишь, — что у них за танцы друг вокруг друга с этими бесконечными уточнениями? Он даже с Джинни так не разговаривал, — Я бы хотел тебе помочь — по своим силам, разумеется. Риддл быстро облизывает губы. — Я был бы рад, — рад? Ну ничего себе. Что за внезапное открытие своих эмоций? — Но повтори-ка ты это завтра, когда я буду более трезвым, — а, разумеется. Гарри фыркает. — Тогда, пойдешь по традиции спать, а потом наутро меня материть? — Уже утро, — буднично произносит, рассматривая свои наручные часы, — дорогие между прочим, жуть — и Гарри уныло вспоминает, что ему завтра желательно к первой паре. Вернулся со смены слишком поздно, а потом — стало не до сна. — Тогда тем более. Я в любом случае пойду. Том кидает на него выразительный взгляд. Раз сегодня — день повторения истории, Гарри может предсказать, что будет дальше. И уверенно говорит: — Нет. Том поднимает брови. — Нет? — Нет, — потому что Поттер не будет с ним спать, ни в одном из миров! И, вообще, что это за слюняво-славащая просьба? Они кто друг другу? Может, друзья с натяжкой, но уж точно наниматься чужой мамочкой, исправляя кошмары, он не планирует. — Я хотел попросить у тебя футболку, которую не жалко, но, видимо, не судьба, — Риддл якобы безмятежно жмет плечами, пока в глазах — или ему кажется? — пляшут бесы. Или остаток опьянения — да, по наблюдениям, тот уже почти реабилитировался, но сказать точно нельзя. По крайней мере, нацепил на себя адекватный вид — насколько может быть адекватным не злящийся, не оскорбляющий все вокруг Риддл. И — да, точно, тот же просто приехал. Без вещей. В порыве после юза хуйни. — Ладно, — Гарри сдается. Да и разве может быть что-то предрассудительное в одолженном предмете одежды? Почему он вообще пытается рассмотреть это как что-то плохое? Из-за странного блеска во взгляде и прошлого марафона тупых подкатов.