Часть первая, мир мух

Женя всегда шла со школы пешком. Не было в двадцатиминутной дороге никакой романтики: рутинное топанье кед по тротуару, переход в неположенном месте и на кульминации, уже на лестничной клетке, — поджог сигареты с фиолетовой или оранжевой кнопкой, «Винстон» или «Морис». Дома не задерживалась. После окончания художки Женя получила в десятом классе гору свободного времени и крупицу облегчения. Занятия ей нравились, но в девятом классе — со всеми этими экзаменами, которые по сути своей малозначительны, но через призму слов учителей воспринимались как суд Осириса, и из-за хедшота от первого подросткового буйства — занятия прогуливались. Голова гудела от уверенности в своей исключительности и правоте, хотелось больше свободы, и вскоре, получив эту свободу, Женя растерялась. Теперь можно было не торчать в мастерской до восьми вечера, не кропотать над порезанным А2 за неудобным кухонным стулом. Соскучилась по привычному быстро. Через два месяца пришла навестить учителя по станковой живописи и композиции, признанного художника с круглыми очками и седой бородой. Женя выдохнула — всего лишь за купленную выпечку в «Магните», сосиску в дырявом слоеном тесте и курник, ей вновь предоставлялась возможность болтать об искусстве и — уже добровольно — торчать в мастерской. — Вот скажи мне, — спрашивал каждый раз Яков Дмитриевич, — куда будешь поступать?   — Не знаю, — отвечала Женя, давя на висок. И следовало рутинное: — Как дядя будешь? — Как дядя точно не буду. После которого они ненадолго замолкали, Яков Дмитриевич докуривал сигарету и начинал рассказывать о своей юности — или же рассуждать о творческом потенциале. В третьей четверти, весной, устроилась официанткой в ресторан. Платили, может, и мало — зарплата: почасовка и процент от продаж, который никак не чувствовался без наступления курортного сезона, — но Женя была миленькой семнадцатилетней девочкой, которой мужчины за улыбку и поддержание разговора щедро оставляли на чай. Летом набрала себе смен — и тут же, при наплыве отдыхающих, поняла, как тяжело постоянно улыбаться и выписывать восьмерки по залу. Уставала, зато плюсы: свои сбережения, не впустую потраченное время каникул, живая джазовая музыка по вечерам и редкое нахождение дома. Женя перешла в одиннадцатый класс со встречами Якова Дмитриевича, с подработкой в модном ресторане и вопросом: «Куда поступать?». Вроде бы у нее был какой-то мистический творческий потенциал, — но пусть он продолжит лежать там, в стороне, как ненужные, — возможно, даже с дырками — носки на батарее. Пригодится, когда все вдруг окажется в стирке. Сегодня — четверг, осень, солнечно. Женя заходит домой, бросает ключи на советский трельяж и скидывает форму по физре да сумку с учебниками — и то, там была лишь половина от нужного. С подругой и по совместительству соседкой по парте они решили разделить груз: договорились, что Женя будет таскать по гуманитарным предметам, а Нина — все остальные. Удобно, и учителя не жаловались. Оставив обувь на коврике, она проходится внутрь, осматривает каждую комнату, чтобы убедиться, что никого больше нет, и прячется в ванной. Всегда старалась дотерпеть до дома — в школьных туалетах с прошлого года им убрали замки, не хотелось производить ритуал: ждать, пока Нина соберется, и просить ее постоять на шухере. Вдобавок там никогда не был пополнен бутылек с мылом, сушилка для рук, если и включалась, начинала вонять горелым, и у окон толпились либо девочки из параллели, либо девочки на год или два помладше — моднявые курили электронки, а тяжелый андеграунд давился сигаретами, подставляя перед учителями всех тех, кто находился в туалете. Один раз Женя так и попалась. Она стерегла Нину, держала дверь ее кабинки. Девятиклассницы курили дешевое и крепкое, была большая перемена, окно не спасло, и забежала химичка. Нина осталась незамеченной, Женю же вместе с мелкими отвели за ручку к директрисе. Заставили приносить куртку, показывать, что в карманах, и, конечно же, там была бедная, новенькая пачка сигарет. Прикинуться невиновной уже было нельзя. Стоя перед тяжелым столом, Женя со спрятанными руками и виновато повешенной головой выслушивала нравоучения. Славу богу, такую жалостливую картину увидела учительница по русскому и литературе, зашедшая за расписанием; только благодаря ей не стали передавать информацию дяде, и все закончилось выкинутыми сигаретами в мусорку. Это прямо не распространялось, — сама девочка никому не рассказывала, — но все знали с самого начала, как она появилась в их приморском городе со средней школы, что Женя Сахарова была сироткой, над которой по доброте душевной и любви семейной взял опеку дядя, Евгений Мягков. Поэтому и отношение к ней было и одновременно более пристальное, чем к другим, и более жалостливое, — как к потерянному, беспомощному щенку. Все пытались направить ее на какой-то там путь, единственный правильный, по их мнению, ведь, видимо, после того, как ребенок теряет родителей, ему выкалывают глаза и вытаскивают мозг.  Так учительница по русскому и литературе — одна из тех, кто лепечет про потенциал и талант, — просила рисовать стенгазеты к праздникам и участвовать в олимпиадах. Женя не отказывалась и поэтому была у нее на хорошем счету. Это спасало. Больше в толчок не заглядывала. Было очень страшно, ведь, как сказала директриса: «Еще раз, и я буду вынуждена осведомить Евгения Денисовича, поняла, Сахарова?». Если уж очень приспичило — бегала к младшим классам. Обстановка была не лучше, все так же мерзко подтирать стульчак. На работу собиралась быстро: ходила в туалет, мыла руки, поправляла помаду, переодевалась в рубашку, которую гладила заранее, и, схватив сменку, убегала. Посадки вне лета были две: дневные, во время бизнес-ланча, и вечерние. Подменяя, Женя оставалась одна до конца смены, до девяти. Все относились к ней хорошо, и позволяли многое, что позволять не разрешалось: заниматься — пока нет гостей — за барной стойкой, бесплатно пить кофе и забирать вторую порцию ужина с собой. Второе возвращение домой, в десять часов вечера, было еще более осторожным, чем первое, — Женя очень тихо всунула свою копию ключей в скважину, покрутила, дернула за ручку, — и ничего. Дверь не поддалась. Еще раз повозилась с ключами, брякая связкой и то и дело включая свет в подъезде, реагирующий на шум; еще раз надавила на ручку, и с третьей попытки смирилась с пугающей мыслей: дядя закрылся на дополнительный, нижний замок, с внешней стороны не отпереть.   Женя слышит топанье, успевает отойти на шаг назад. — О, привет, — сонно встречает дядя с улыбкой. — Ну заходи, коль пришла. Слова были вымочены в протухшей обиде, Женя заходит в квартиру неуверенно, дядя же сразу сворачивает на кухню. Было понятно: нужно следовать за ним на разговор, но девочка, притворившись дурой, разувается и пытается убежать в свою комнату — всего-то нужно было, помолившись богу, незамеченной миновать кухонный дверной проем. Когда ей кажется, что у нее это получилось, ведь никто не окликал и она уже смогла переодеться в домашнее, шорты и кофту, — дядя постучался. Один раз — предупредительный выстрел в небо. Женя стирает тыльной стороной руки помаду с губ, представляет себя в латных доспехах — в точно таких же, в каких ходили европейские рыцари, с закрытым лицом, — и теперь уже она открывает дверь. Причем вполне добровольно и очень смело — очень широко. Широкая переносица — светлые брови начинаются дальше слезника, но узкая, аккуратная арка купидона. Нос выступает по ровной прямой линии — кончик не выпячивается и не склоняется. Глаза светлые — такие же, как были у мамы, голубо-серые, точно непонятно, пока пристально не вглядишься; Женя не помнит, как они ощущались на мамином лице, по фоткам — под фильтрами прошлого и уже несуществующего — судить глупо, поэтому альбомы не доставала, а такая важная часть лица оставалась туманной. Дядя, Евгений Мягков, походил на человека культурного, порядочного благодаря мягкой, как подобает фамилии, славянской внешности, идеально выбритому лицу и уложенными набок волосами — именно такой и должен быть капитан милиции. Даже его сипловатый голос не рушил образ, даже по-своему дополнял — речь получалась тихая и при допросах, и при задержаниях. Эмоциональные нотки глушились сами собой. Для «мусора» у Евгения Мягкова была удивительная хорошая репутация среди населения: поможет одиноким мамочкам — починит бочонок унитаза, прочистит трубы и повесит полку; не пожалеет скинуться на фантомные шторы и откладываемый каждый год ремонт в школе; прикроет малолеток-наркош и даст выспаться алкашне в вытрезвителе. Этими своими альтруистическими выпадами он еще больше пугал и путал Женю. — Уже переоделась? — спрашивает он, осматривая. — Ну пошли, чай попьем. Уходит. Женя вновь дышит, латы слетели сразу — будто бы и не были завязаны. Кухня у них была непросторная. Если переносить в «Симс», то три плитки у стены занимали тумбы, на четвертой рос холодильник, площадь: шестнадцать плиток. Женя редко готовила, ведь предпочитала находиться вне дома, либо бегая с Ниной по вечеринкам, гулянкам, либо работая, либо напрашиваясь на неформальное занятие с Яковом Дмитриевичем, и она мало представляла, что именно где и в каком количестве у них хранится. Может быть, уже закончились макароны или картошка, и нужно было после школы зайти в магазин, может быть, уже протух борщ и забродило молоко. Зато взамен Женя приносила дяде ту самую дополнительную порцию ужина с работы, которую он мог забрать на службу. Мог, — но ни разу и не забрал. — Нужно поговорить. — Дядя, обычно растягивая вступление, начал в этот раз сразу. Сел он за стол первый. Подождал, пока Женя усядется напротив, и посмотрел на нее. Что может девочка сказать наверняка: у мамы глаза другие, хоть по цвету и форме похожие. — Ну? Женя молчит. Она все же не дура: догадывается, какая тема у их «нужно поговорить», но молчит и нервно массирует суставы пальцев. — Так о чем? — тихо выдает, разводя руками. — Как о чем? — улыбается. — О работе твоей. У тебя выпускной класс, Женечка, нужно к экзаменам готовиться, наработаться ты всегда успеешь. — Женя уже слышала такой куплет и готовилась к припеву. — Тебе чего-то не хватает, скажи мне? Еда есть, дома чисто, одежда — какую хочешь, кроме этой брендированной шлюховатости. Деньги попроси — я дам. Зарплата у меня, как у госслужащего небольшая, но на разумные подростковые хотелки хватает. Ну? Женек, говори, что хочешь? Женя хочет уехать. Ответить на вопрос: «Куда будешь поступать?». Закрыть любимые предметы на пятерки. Мощный и легкий ноутбук. Побыстрее вырасти. Украсть из музея доспехи. Приютить кошку. Разрисовать стены школы. Часы «Слава», как у отца. Полюбить свое тело, свои щеки. Полюбить себя. Поддерживать связь с Ниной до старости и обсуждать молодежь на оранжевой скамейке. Хочет, чтобы ее обняли — ну вот так вот, по-настоящему, будто бы душу обнимают, и лучше бы ее обнимал красивый мужчина, типа, Роберт Паттинсон. — Я на ноутбук коплю. — А с твоим что стало? — спрашивает дядя и глотает чай. Ей не налил — специально или забыл, увлекшись разговором. — Ну… Ну-у, он, это, хороший, конечно. Мне для учебы в самый раз. И игры какие-то идут, но не все… Дядя выпустил смешки, поставил кружку на место. — Женя-я-я, — говорит он, растягивая «я» и махая перед ней пятерней, — проснись, скоро экзамены, какие игры? Я-то думал, ты на репетиторов копишь. Или на что полезное. — Ну это тоже, конечно… — Тебе бы над речью поработать: одно «ну» и «конечно» слышу. Женя ненавидела, когда дядя поправлял ее, замечал недостатки. Также она ненавидела, когда он делал наоборот — хвалил, ласкал. Поэтому: — Я не хочу увольняться. Злость, внезапно появившаяся и не остывающая под осуждающим взглядом дяди, намертво приклеила к Жене доспехи, вручила свежее копье и подговаривала, вонзив наконечник и повернув рукоять против часовой, снести Евгения Мягкова со стула. — Я не хочу увольняться, — повторяет, чтобы самой поверить, и уже более серьезно, с нажимом на каждое слово. — Мне там нравится. И нравится, что у меня есть свои деньги. Сначала она не замечала, насколько потемнел, заострился дядин взгляд, потом, сказав все очень лаконично и понятно, мужественно терпела артиллерийские снаряды по своему отряду, а чуть после — вдруг осознав, что не убила врага, что не смогла даже защититься, опустила в страхе глаза. Нет, она все-таки дурой не прикидывалась, а была самой настоящей дурой, и все, что происходило в жизни, — вина ее, дуры.  — И? — Дядя выпрямился. Не спеша. Так выдвигается змея в боевую стойку. — На что ты тратишь свои деньги? М! Давай-ка посмотрим. Встает. Подходит к ее кожанке. Стягивает с крючка. Показывает Жене: дескать, вот, смотрим, хороший мент ничего не подбросил, объект перед вами. Запускает руку в правый карман. — О-о-о! — будто бы ныряльщик, который обнаружил клад на дне, он умиленно восклицает и достает сигареты. — М! Какая прелесть, Женечка. С твоим-то здоровьем только так курить, да? Еще какая у нас тут зажигалка хорошая. Себе, пожалуй, оставлю, большое спасибо. Возвращает кожанку на место. Сам возвращается на кухню. Бросает пачку на стол. Женя дергается. Ор: — Это, блять, что?! — и резкий шепот с наклонением к девочке: — Ты, может, принимаешь еще? Это точно сигареты, м? Бухаешь, куришь, может, давай, а, я из вещдоков тебе химию какую отсыплю, ну а че, жизнь такая короткая, а ты такая молодая, нужно все попробовать. Тусуешься где попало, наверное, на нарика, блять, какого-нибудь клюнула и торчишь в притоне. Ты дома вообще бываешь, кроме ночи и утра, м? Думаешь, мне легко смены отпахивать, приходить и жрать — себе, блять, тебе — готовить, убираться, сука, и все, понимаешь, все по дому на мне одном. А ты гуляешь, о будущем своем не думаешь. Женя ненавидит ор и когда этот ор резко переходит на шепотливую расчлененку. Она ненавидит себя за то, что расслабилась и перестала прятать сигареты, что почувствовала себя сильной, оттого что, вот, самостоятельная — ходит на работу, как взрослая, и болтает о высоком, как взрослая, с поехавшим художником. Посмотрев много фильмов с роковыми женщинами, Женя ненавидела себя за то, что не была такой же; не могла манипулировать дядей, не поступала хитро, лишь сутулилась, как собака под ливнем, ожидая, когда хозяин разрешит зайти в будку. Девочка сидела в тени дяди, образовавшейся от включенного света у вытяжки, и, для отвлечения вспоминая таблицу умножения и правила тригонометрии, старалась не заплакать. — Давай я тебе объясню: ты уволишься с работы, чтобы было больше времени на учебу. Я уже хотел тебе найти репетиторов, ты только скажи, что будешь сдавать. Нужно взрослеть, Женечка, ты правильно мыслишь, — дядя, добрый полицейский, взял ее за запястья и присел на корточки, — но не так надо взрослеть, понимаешь? Ну-ну, тихо, не плачь, все хорошо, я понимаю это: бунтарство, гормоны, сам такой был. Но думай, Женечка, думай, ты девочка умная, не дура, думай. Сама не заметила, как начала, но плакала по-настоящему: с всхлипами и дрожащими плечами. Добрый полицейский поднимает руки над ней, затягивает в объятия и успокоительно поглаживает по затылку. Женя не сопротивляется.   Дура — или не дура. Не дура — или дура. Дядя на следующий день приготовил завтрак: яичница с сосисками-осьминожками. Сигареты в урне не нашла — мусор был вынесен. Перед учебой уволилась без отработки через переписку с менеджером по персоналу. С прошлого года было два нововведения в школе: открытые всегда двери в толчке и понижение планки требования к внешнему виду. Не то чтобы старшие классы вообще запаривались насчет «черный низ, белый верх», но теперь хотя бы можно было проходить мимо завуча, не боясь наступить, как на капкан, в нравоучения от умного, все знающего взрослого. Первое время из-за вредности и боязни, что учащиеся совсем обнаглеют, Екатерина Юрьевна, как обычно, останавливала и отчитывала: то косметика слишком яркая, то украшения вызывающие, то принт на футболке пропагандирующий, все-таки должны быть какие-то нормы приличия, рамки дозволенного. Женю останавливали из-за губной помады. — Сахарова, менее темную, пожалуйста, — говорила по-доброму завуч. На нее она никогда не кричала, а когда очень хотелось, — кулаки громоздила на бедрах и выдыхала огнем на свои туфли. Больше советовала. Потому что Евгений Мягков как-то помог ее сыну. Как именно — Женя не знала, не спрашивала и ярко представляла возможные версии. — И вообще, этот тон к твоему цветотипу не подходит. Как-то Екатерина Юрьевна остановила Женю с этой же претензией, когда она шла под ручку с Ниной, и Нина оживленно подметила: — Так она же у нас зима фарфоровая! — подняла руку, согнув в локтях, удивленная тем, что завуч не видит очевидного. — Бордовый должен быть очень к лицу, а вы, кстати, — оливковое лето. Порассуждав с Ниной о цветотипах, завуч перестала останавливать. Насколько могла понять Женя, репутация в школе, если брать общий знаменатель, у нее была хорошая. Среди одноклассников набила ее еще в классе седьмом своей мазней и бескорыстной помощью в списывании. Что до остального контингента — в их головах булавкой прикреплен факт ее родства с Мягковым, и, как бы они ни относились к Жене из-за недоверия к сироткам и презрения к ментовской структуре, никто не трогал из-за боязни получить погонами по лицу. Выгода имелась. Школа — единственная на город, деток было предостаточно, Женя знала по лицам только те классы, которые уступали или преуспевали на год. И была такая интересная, не обговоренная ни с кем тенденция, выращенная сама по себе, по желанию вселенной: старшеклассники — десятиклассники и одиннадцатиклассники — были ближе, чем остальные, и считались друг другу равными. Тенденция породила традицию: в начале учебы состоялась общая попойка между новоприбывшими и выпускающимися, где каждый повторно — официально — знакомился друг с другом через рукопожатие; закреплялся братско-сестринский союз, подписывалось соглашение о помощи в покупке пойла и наркоты, и все это было правильным, естественным, как и первобытный страх быть выкинутым за борт жизни после окончания школы. Нина с Женей не входили в касту популярных девочек школы; они были как жвачка, наклеенная под парту: вот вроде не заметно, но захочешь покачаться на стуле и обязательно вляпаешься пальцами. Поэтому в основных приготовлениях к празднику не участвовали. Узнали о точной дате в телеграме, в общем чате. Нина с того момента ходила очень взволнованная, так как большие тусы казались ей мероприятиями важными, к которым нужно готовиться, и каждый день доставала Женю с вопросом: точно ли она пойдет — что лично, что в сообщениях, что по видеозвонку. — Да точно, — раздраженно ответила Женя ей в пятницу, в день праздника. Протяжно вздохнула, перевернула страницу. — Ты меня об этом еще при входе в клуб спроси. — Не, подожди, — подруга миротворчески показала пустые ладошки, — мы же обе пониманием, что ты переменчивая: сегодня захочешь, завтра — оп, уже перехочешь. Двигаешься по настроению. А я без тебя не пойду. — Все нормально, — больше для того, чтобы самому себя успокоить, говорит Женя и продолжает читать. Нет, читать не получалось. Из-за вчерашней сцены с дядей Женя поспала мало и кошмарно, была раздраженной, взвинченной, не способной сконцентрироваться. А еще — скоро должны были начаться месячные. Каждый раз ждала их с нетерпением, переживала, если задерживались на день, и надеялась, что пройдут без боли. Книгу по итогу захлопывает, придавив к столу, Нина дергается, косится и подальше отодвигает граненный стакан с морсом.  — Ага, нормально, вижу. — Нормально! — выплескивается Женя, встает из-за стола и, подобрав сумку, быстрым шагом убегает из столовой. Уроки прогуливала редко, но, понимая, что после большой перемены будет бесполезная физкультура, нудное обществознание и тупейшая информатика, Женя сбегает со школы не нагло, не через главный вход, а очень даже культурно: суетливой мышкой забирает куртку, сменку и выходит наружу благодаря пожарному выходу под южной лестницей. Лезет через забор, поправляет сумку, откидывая ее туда, где она и должна болтаться, ускоряет шаг, в конечном итоге, рядом со светофором — начинает бежать. Задыхается разжеванным-пережеванным стеклом — прохладным воздухом с моря. Убежать со школы — пожалуйста, но от дяди будто бы невозможно. Женя останавливается рядом с парком, сгибается. Пишет Нине: «прикрой» «скаждид что мне  хуево.» Смахивает телеграм, открывает вайбер, пишет Якову Дмитриевичу: «салют, Яков Дмитрич, я позанимаюсь сейчас в мастерской? уже иду» Занятия у него начались позже, в художке быть не мог — если, конечно, там не оказалась светленькая преподавательница по истории искусств, за которой Яков Дмитриевич поэтично ухаживал. Женя не в первый раз врывается и просит вахтершу ее впустить, а женщина эта с платочком на голове, будто бы собравшаяся на сельхоз совет, привыкла, более того — предупреждена, отдает ключи и наблюдает, как девочка проходит по зеленому коридору. Женя не любила, когда трогали ее вещи, и, соответственно, не трогала чужие: в мастерской не ковырялась, по ящикам не рыскала, даже мольберт заранее не готовила. Только проверила, насколько ровен холст, который она натягивала пару дней назад, и, заняв офисное кресло на колесиках, начала раскачиваться на нем и ждать. Яков Дмитриевич прочитал — если не написал, уже должен быть в пути. Через полчаса запыхавшийся заходит — с очками на веревочке и папками под боком. Сразу же осматривает Женю. Не увидев того, что опасался увидеть, он махнул рукой и громкими, милыми словами попросил вахтершу сварить ему кофейка. Сварить — это значит сыпнуть ложку «Monarch» в кипяток. — Че пришла-то? — спрашивает спокойно, бубня под нос и раскладывая папки на столе. Жене нравилось, как он совмещал в себе поэтичную интеллигенцию в глубинке и образ нашенского, заебанного жизнью старичка. Совсем успокоилась: руки не чешутся, мысли смыты. — Кофе будешь? — Кивнула. — Настюш, солнце! Сделай два! Через открытую дверь слышно цоканье и стук квадратных каблуков по керамограниту. — Сам тогда заберешь! — Непременно! — кричит в ответ. — Ну-с, — возвращается к Жене, все еще молчавшей, — иди пиши свой опус. Полотно как? Женя встает с кресла, пододвигает к Якову Дмитриевичу и подходит к вжатым к стене партам. Наклоняется. Повторно проверила. — Да вроде хорошо. — Поворачивается к учителю. — Извините, что потревожила. — Мне и так заняться нечем. Пойду хоть перенесу оценки на компьютер. А ты здесь сиди. Голос вахтерши — не уставший, а с веселыми нотками и пародийностью — возвращается: — Ваш кофий, дорогой Яков Дмитриевич, готов-с! Позанимавшись с зарисовками, убрав лишние линии и подчеркнув карандашом мягкостью 4В контуры, Женя разблокировала телефон, надоевший частыми уведомлениями. Нина отправила: «Я же говорила что переменчивая!!!» «Если это из-за меня то прости!!» «Но я прикрыла.Не переживай Сказала, что живот заболел.» Под конец: стикер с котенком. «спасибо.» Нина прочитала сразу же — уроки закончились. «Во сколько сбор? Давай у моего подхезда» «Жду крч в 18:00» Написать картину с мыслей, как пожарить картошку: на прошлой неделе помыла клубни, сегодня очистила, осталось порезать и закинуть в сковороду. Это было самым тяжелым. Женя вздыхает, бросает карандаш, оставляет кружку с кофе и бредет в учительскую, где находит Якова Дмитриевича в расстроенных чувствах — отношения с технологиями у него были натянутые, и компьютер не отвечал на его ухаживания так же, как преподавательница по истории искусств. Помочь в любви Женя не могла, так как ничего в ней не смыслила — конечно, ведь сиротка и молодняк, — но с переносом оценок в таблицу справлялась прекрасно. Яков Дмитриевич с трех часов был отвлечен уроками — к Жене, сидевшей в конце помещения за подбором цветовой гаммы, подходил редко, все внимание высасывали двенадцатилетки, пишущие гуашью осенние листочки, которые перед сообщением от бывшей ученицы о внезапном визите собирал старик. Подсаживался он для оценки процесса к Жене смешно: выпрямлялся, скрещивал ноги и клал на переносицу очки. — Хороший борщ получается. Но будто бы и не борщ совсем-с — не хватает свеклы. Тебе нужно найти свою свеклу. — Типа доминантный цвет? — Ну типа. Но нет, я не про это. Сходи в «Магнит», что ль.   Яков Дмитриевич объяснял сложные творческие процессы через метафоры с едой. Все равно дети не понимают терминологию и мало прислушиваются к сухой инструкции как поступить. А так он и завлекал внимание и заставлял думать. Женя думала. Ей нужна свекла. В мастерской проторчала до четырех. Перед полноценным уходом — «Магнит». Купила для учителя выпечку и посмотрела на вакуумированную свеклу. Пока не понимала.