Часть вторая, солнце растопит воск

Щеки, грудь, руки — Женя стеснялась немногого, и, да, Нина была безусловно во всем права: за час до назначенной встречи она перехотела идти на попойку объединенных классов. Потому что, если и сегодня так нагло вернется поздно домой, ее вновь поведут на кухонную воспитательную беседу; а то и хуже — учуяв перегар, схватят за волосы и распотрошат прям в коридоре. Нежелание также подкрепилось безрезультативными попытками найти в шкафу да комоде то сочетание одежды, в котором пятничная, подавленная Женя чувствовала бы себя комфортно. Нужно было что-то простое, неоткровенное — но и яркое, чтоб не подумали, что она зашуганная; чтоб к ней сами подходили; чтоб скрыть грудь и руки. Раздраженно захлопнув ящик ногой, Женя схватила с кровати кофту с принтом, колготки и прямую юбку — такой набор собрала в первую же очередь. Расстраивать Нину не хотелось. Она единственный и первый человек, которому Женя могла в моменты перенапряжения — пускай облачно, обобщенными фразами — пожаловаться на дядю и поделиться желанием сбежать. Поддерживать умела: сначала сочувственно гладила по предплечью и сдавленно выдавала «У-у-х», потом начинала — как по методичке «Как оказать первую психологическую помощь» — кивать и соглашаться с каждым эмоциональным тезисом. Такой трюк вскоре перестал работать, и Жене бы по-настоящему помог только ответ: «Так давай сбежим». Но Нина никуда бы не сбежала — семья у нее хорошая, полная. Присутствовало, как и везде, непонимание среди поколений: могли покричать, хлопнуть дверью, отключить роутер — и на этом в общем-то все. Дверь в квартиру после щебечущего звонка открыла мама Нины с трехлетним сыном на руках. Декрет ее растянулся и вскоре усадил на давно забытую должность домохозяйки. — А, Женечка, проходи, — устало улыбнулась и отошла в сторону, покачивая сына и убирая из его рта ручки. — Мы тут как раз проснулись, да? — Здрасте, тетя Света. — Женя встала на коврик, закрылась на нижний замок и оглядела брата Нины. — Добрый вечер, Тимофей Петрович. — Ма-а-ам, а куда ты плойку дела? — крик с дальней комнаты. Мама Нины закатила глаза и, бросив «Помоги ей собраться, ради бога», ушла в гостиную-кухню, где обычно игралась с сыном и готовила под шум мультиков про поезда. — Ма-а-ам! — Женя прервала крик подруги, когда появилась в проеме ее комнаты — Нина, сидевшая на стуле перед зеркалом, которое было поставлено перед монитором, увидела ее и осеклась. — Ты че в куртке прошлась? — Я думала, что ты уже будешь собранная. — Женя вздохнула, упала на заправленную кровать и стукнулась затылком об стену. Потолок был натяжной. — И сколько тебя ждать? — Ой, десять минут, мне накраситься и… Где же эта ебаная плойка?.. Женя улыбнулась, покачала головой и достала из кармана телефон. Оповещение на чат со старшими классами она выключала сразу же, как ее туда добавили, — доставали частые уведомления, а реагировать на каждую стычку, на разгоны шуток и обсирание новостей не хотелось. Проверяла лишь в минуты, когда ей было нечем заняться; когда ей было настолько скучно, что эти текстовые разговоры обо всем и ни о чем одновременно превращались в интереснейший эпос. Иногда отвечала, вбрасывала что-то конструктивное или очень тупое, или гифку с западным актером, который бил себя по лицу. Все понимали, кто пишет: на аве стояла ее свежая, осенняя фотка, когда гуляла с Ниной и двумя бутылками пива. На ней Женя на фоне деревьев показывает козу; глаза зажмурены из-за внезапной вспышки, кожанка и губы в улыбке, намалеванные все той же бесконечной помадой. В графе «О себе» — «23 года, дизайнер из Санкт-Петербурга». «Имя» еще более креативное — «Женя Сахарова». Как-то некто под ником «Киса», выходец того чата, отправил ей целую гору мемных гифок. Закончив спам в личке, от которого десятка Жени исходила на истошные бликанья и ездила по парте из-за вибрации, он написал: «Заебала одно и тоже слать». Вроде бы она хотела ему что-то ответить, но ее отвлекла историчка, конфисковавшая телефон, а уже после урока, посмотрев фотки контакта, Женя поняла, что видела этого мальчугана рядом с Борей-десятиклассником во дворе и коридорах школы. Дядя был дружен с Хенкиным-старшим, и потому он, не имея больше коллег с детьми или с детьми того же возраста, что и Женя, которая недавно переехала и пугалась всего вокруг, приводил в их дом гостевать — дескать, вот, знакомься с местными жителями, мальчик почти твой ровесник. Женя не знает, сколько длилась их принужденная дружба, но в какой-то момент субботние хождения в гости прекратились, и они перестали общаться — интересы уже тогда были разные. Если Боря угорал по механике и стрелялкам, ненавидя все девчачье из-за старшей сестры, которая выгоняла с насиженного места перед компьютером, Женя рисовала акварелькой и заставляла мальчика собирать вместе лего. Максимум, что они могли сделать сейчас, помня неудачные детские взаимодействия и как Борю ставили в угол за драки с Женей, — это поздороваться, если стояли слишком уж близко друг к другу. Например, в очереди в столовой. Вспомнила еще, как видела «Кису» в коридоре перед завучем, за школой в курилке, может быть, пару раз на улице или на какой-то тусе — в общем-то, их соединял Борис Хенкин, ничем иным не соприкасались и поводов для взаимодействия не было, пока не создался чат, в котором Женя, сидя на уроке истории, на каждое сообщение «Кисы» отправляла гифку с бьющим себя по лицу актером. Так, встряв в тупейший конфликт, она перенаправила его злость с пацана из параллели на себя. На спам ничего не ответила — забыла и забила, и, хоть Женя теперь замечала, если «Киса» был в ее поле зрения, это никак не развивалось. Нина нашла плойку в шкафу на самом дне, под грудой носков и колготок. Женя рассмеялась и снова покачала головой. — Да тихо тебе! — подруга шикнула и легонько стукнула по жениной коленке. Вернулась на стул. — Чего пишут? Интересное есть? — Как обычно, — отмахнулась и, заблокировав телефон, кинула его в сторону. — Ты скоро? — Только волосы выпрямлю и пойдем. — Нин, давай ненадолго, мне нельзя сегодня поздно домой приходить. — Да брось. Хочешь, моя мама тебя отпросит? Все хорошо будет, можешь даже у меня переночевать. Женя ничего не ответила. Разглядывала люстру. Ей нравилось у Нины, но пребывания в их доме старалась не утяжелять по времени — слишком тошно становилось от семейной идиллии, непривычно чувствовать себя спокойно и защищенно. Было всего несколько локаций, в которых тусовались подростки, собравшись большой массой, — где-нибудь на природе, около заброшенных туристических мест, на квартире ребенка зажиточных, удачно уехавших родителей, и клуб «Замороженная луна», куда впускали школьников за подгон на лапу. Жене он не нравился из-за ощущения нахождения в запертом гараже; два плюса: на удивление в дозаторе всегда было мыло и включали бодрые ремиксы. Добрались до клуба пешком. Первые приходили одиннадцатые классы — своих что Женя, что Нина всех знали, и потому кружок общения образовался быстро. — Пиво? Или дамы начнут с настоек? — спросил староста их класса, бэшек, и затянулся сигаретой, которую выпросил у Жени. — Давайте сет на компанию закажем, — предложила Нина, поправляя волосы. — Я пить не буду, — брякнула Женя и пожалела об этом: все уставились на нее как на дуру. Ну почему как на дуру — она же и так дура. — Ну в смысле… — Ну в смысле не гони, Сахарова! Нормально будет. — Отличник приобнял ее и хлопнул по спине. — Туда-сюда, и ты уже первая лезешь на стойку. — Загоготал. Не пить — плохая идея, когда находишься в клубе, как позже поняла Женя, сидевшая за барной стойкой и скучающе поглядывающая на спиртовые разводы. Ее отчуждение уперто не растворялось, тянуло за шкирку прочь, не давая долго сидеть в одном и том же месте, и раздражало чужие глаза, как пятно от кетчупа на белой футболке. Она, быть может, поддалась и сразу же бы сбежала, но держалась из-за развеселенной, не умеющей пить Нины — нужно было присмотреть за ней, поймать кульминационный момент и, схватив за руку, отвести ничего не понимающую домой. Свет болтался, дергался, извивался на танцевальном поле, исходил косыми лучами на стойку и плохо попадал вспышками под бит орущей музыки. Ощущение нахождение в гараже заменилось на ощущение ныряния головой в аквариум, где испуганные рыбки бились об стены и задевали лицо плавниками. Продолжать сидеть со скучающей, недовольной рожей не хотелось. Нужно было либо по-предательски уходить, либо — согласиться на классику, пиво, и подбежать к Нине. И пусть дядя ее накажет, хоть убьет за перегар — какая разница, не в первый и не в последний раз, Женя уже привыкла. Отключив внутренний рубильник и нажав на все красные кнопки, девочка утверждается в мысли, что ей не стоит поддаваться и становится пожизненной узницей дядиных запретов; что она тоже имеет право веселиться, не всегда думать об одной учебе и не всегда покладисто спускать трусы. Еще немного, возможно, пару шотов текилы, бутылок пива, подаренных коктейлей, — и Сахарова вернется к планам об одиночном побеге из города.   Нина влетает в стойку со старостой очень удачно, вовремя — Женя готова с ними распить, никто еще не бегал в толчок проблеваться и не гуляли по рукам косячки и зиплоки. — Ребята! — подзывает их громко Женя и стучит ладонью по дереву. — Давайте залпом! Секс получить в нынешнее время намного проще, чем построить доверительные, здоровые отношения, о которых писали твиттерские; особенно, когда ты — смазливый, выглядевший как мокрая фантазия восьмиклассницы мальчишка с незакрытыми детскими травмами. Завалить девчонку в койку было интересно лишь поначалу, когда секс в принципе казался темой новой, полем не выкошенным, тропой не пройденной; когда Киса, помимо стыда, после окончания чувствовал превосходство над пацанами — пощечина их девственности, которая казалась недостатком с пятнадцати лет. После остался один стыд, чистейшая его концентрация, стреляющая по позвоночнику. С женским оргазмом Киса познакомился не сразу — когда встретился с неизвестным лицом к лицу, вдруг понял, что его заводят настоящие стоны, а не киношная наигранность; что доставлять кому-то удовольствие, не концентрируясь на одном себе, намного приятнее и успокаивающе. Но одна постоянная переменная: его раздражала наивность. Ваня давал понять девочкам сразу, что секс с ним — это просто секс. Если они не понимали — бесился. «Да пошла ты нахуй». Ваня испытывал искренние душевные сложности только с девчонками, по-настоящему ему нравившимися, — это случалось нечасто, но всегда внезапно и лавиной сносило весь тот дерьмовый, начальный слой его личности, оголяя потребность в частых касаниях без сексуального подтекста и романтических, подростковых неловкостях. К счастью, он не был как Мел, никогда и не хотел им становиться, вздыхая как конченый дрочер по одной-единственной, и ему хватало пары четких отказов на оголения его души, после которых он чувствовал себя обгаженным, обиженным и озлобленным. «Да пошла ты нахуй». Для всех людей на поверхности — Ваня впускал в свою глубину лишь избранных: маму, потому что от нее уже ничего не скроешь, она видела его ссущим, плачущим и угашенным, и компанию пацанов из Мела, Хэнка и Гены — Кислов был эмоционально-сексуальной бомбой, этакой язвой с незакрывающимся хайлом и повышенным либидо, у которого из проблем было успеть купить презервативы и найти новых покупателей травы среди приезжих. Всем также чудилось, что успеваемость его не парит, что отношения в ближайшие пару лет он строить не планирует, закончив попытки еще в детском саду, что его прямолинейность — результат неразвитой эмпатичности и отсутствия отцовского воспитания, ремня по заду. Как выяснили ребята в один из тех дней, когда отмотали уроки в школе и сидели в здании заброшенного аттракционного парка в обнимку с ящиком пива, проблема была не в девчонках, которых выбирал Киса в качестве любовного интереса, а в самом Ване Кислове — ему на самом деле не нужна была взаимность, подчеркнул Мел, ему почему-то нравится факт того, что от него добровольно отказываются, и именно потому он выбирал тех, кто махал на него рукой и, какая бы глубокая у торчка ни была душа, будущего с ним не видел. — Условия твоей задачи изначально неправильны, — витиевато, по-философски, как и всегда, продолжал Мел, сложив руки замком. — Ты выбираешь тех, кто усиливает твою неуверенность в себе. — Блять, чувак, кончай. Ваня ненавидел обсуждать что-то такое, что потом приводило к теме о его детстве, семье, потому что начинал чувствовать себя ужасно неполноценным: у всех были отцы. Да, может быть, поганые суки, может быть, неудачники или зверюги в погонах, но у них хотя бы было понимание, из какого семечка проросло их деревцо. У Вани не было даже этого. Не стоит и говорить о походах на рыбалку или охоту, нахождении порнушечных кассет под родительской кроватью, о совместных просмотрах футбола и колупаниях под капотом машины. Все те нормальные этапы взросления, через которые проходили одноклассники, Ване были чужды. Он — поломанная игрушка, товар с браком, перекошенный уебок, старающийся мимикрировать под существо полноценное. Помнит, как часто оставался один или на попечении старух, потому что маме нужно было идти на работу; как выстроилась четкая связь между «жрать» и «работа». Как скоро вместо мамы он увидел беззащитную, одинокую девушку по имени Лариса, больше не подпускающую к себе мужчин, с ребенком на руках и поломанными перспективами. Такой красивой и молодой нужно было остаться в столице — там ее место. Пускай бы Ваня Кислов никогда не появился на свет, для мамы он желал самого лучшего. — Вань! — Мама успевает поймать его, завязывающего шнурки на кроссовках. — Вань, ты во сколько вернешься? — Ну мам, — выпрямляясь, протяжно и с неохотой говорит Киса, — ты спать ложись. Выспись, наработалась же за неделю, да? — Выходит за ковер, гладит маму по плечам. — Меня не жди. И уходит, сбегая во двор, где его ждал Хэнк в куртке-камуфляжке. — Че, Хинкалина, — Киса хлопает друга рукопожатием и наваливается на него грудью, — сегодня наконец-то напьешься до потери хвостика? Смотри не заблюй своим хинкальным соком все толчки. — Завались, — спокойно отвечает, поднимая подбородок. В их жизни школьников, пахнущей чем-то соленым и протухшим, в городке на берегу моря, умирающем в демисезон, было мало интересного и событий, на которые они могли повлиять. Все друг друга знали. Если не напрямую, то через ебучую теорию рукопожатий и сплетни. Ритуля была отличным информатором — она уже знала все про всех одиннадцатиклассников и вывернула на днях пацанам мозги, показывая инсту парня, который ей давно нравился. Сразу же в клубе, найдя его в толкучке, она подбежала к нему, угощая коктейлем и игриво улыбаясь с наклонением головы. Рита не была тем человеком, который стеснялся своего избранника — даже если он пока сам не знал, что попался в сети, — наоборот, она выпячивала свою прелесть напоказ, поэтому, чуть поболтав с ним под басы и потанцевав, с гордостью и очень скоро привела одиннадцатиклассника за руку к компании Хэнка, Кисы и Мела, пьющих разбавленную алкашку. Если раньше, пока они не перешли в десятый, все их отношения с ребятами постарше были натянутые: надменные цоканья, драки за школой или простые игнорирования, — то теперь все накопившиеся годами обиды стерлись, глумления закончились, и им открывались двери в элитный клуб. — А-а-а, так это ты тот уебок. — Киса кивнул, осматривая одиннадцатиклассника. Ритуля вроде в представлении сказала, что он староста бэшек и зовут его Дима. До этого он не въезжал в ее новую цель и даже из любопытства не поглядывал в инстаграмный профиль, открытый на протянутом телефоне. — Кис, — Хэнк положил ему на плечо руку, отодвигая подальше от Димы. — Вижу, теперь мы такие все, сука, друзья, может, и сменку вернешь? Кроссовки новые были, обидно и че-то не по-пацански, — с играющими нотками продолжал Киса, говоря не со злобой, так как на эти кроссовки он давно положил, а с желанием, чтоб Рита отъебалась от них. — Кислов, ты угашенный, что ли? — тоном злобной продавщицы в круглосутке, которая привыкла ставить алкашей на место, ответила одноклассница. — Пока нет, — пожал плечами. — Ой, да идите вы. Рита потянула Диму за собой. — Реально он твои кроссовки спер? — спросил из интереса Мел. Киса цокнул. — Не. У меня другой подозреваемый. Большая часть посетителей клуба — выпившие школьники, орущие под музыку, елозящие друг по другу и перезнакомленные по сто раз. Киса, уже поддатый всем подряд, тянется к барной стойке за добавкой. Краем глаза он замечает, как парень — старше на пять или десять лет — забирает один бокал из двух заказанных, отворачивается от основной массы гулянки и старается незаметно добавить волшебную, соблазняющую жижу для потенциальной дамы на ночь. Киса заметил это не из-за того, что стоял слишком близко, а из-за того, что ему были знакомы эти движения — видел не первый раз — и они привлекли внимание; из-за того, что он понимал, что входит в план этого долбоеба, потому что такие индивидуумы попадались ему клиентами, намекая на иной тип товара. Но у Кислова все же был моральный кодекс барыги: никакой химии и подобной чуши, и он даже не пробовал договориться с Геной и расширить арсенал. Ваня имел не только моральный кодекс, а также личные моральные принципы — он все же мальчик, воспитанный приличной, непьющей, внимательной и любящей матерью, которая продолжала ласкаться, несмотря на его склочный с начала пубертата характер. Вступиться и не дать чмошнику, спрятавшему пустой зиплок обратно в задние карманы джинсов, совершить задуманное — первое, что пришло на ум, но для начала Киса захотел узнать, какова была цель, поэтому отпустил его из рук, не из поля зрения. Проводил черным, резко отрезвленным взглядом до компании дергающихся девчонок и приметил, что первая, кто отреагировала на подходящего, была «Женя Сахарова». В их компании, конечно, обсуждались девушки, только «Женя Сахарова» влетала как тема в разговор лишь пару раз: Хэнк упоминал, что они дружили в детстве, а Мел показывал свой учебник по алгебре — он был полностью перерублен карандашными почеркушками. На каждый пример был ответ, на каждой теме в боковинке страницы — зарисовка класса, портрет математички или ее уморительная цитата. На титульнике печатными буквами — «Женя Сахарова» — и жирное ударение на первую «а». Мел был очень доволен — его всегда цепляла такая мелочь и постепенное изучение человеческих внутренностей. Отсюда Киса и узнал, что она — такой же ментеныш, как и Хэнк, с дядей-полицейским; что алгебра — ее любимый предмет, «Гарри Поттера и принца-полукровку» смотрела и рисовать она умела. Припоминает еще, что Ритуля как-то пизданула про Сахарову, поставив ударение на «о»: «Да не, нормальная, че». Падать в более глубокое изучение «Жени Сахаровой» или все же «Жени Сахаровой» не хотелось, Киса каждый раз себя отдергивал, когда вдруг появлялось желание ее окликнуть или расспросить Ритулю или какого другого сплетника подробности. Потому что она — тот типаж девушек Кисы, с которыми у него никогда и ничего не получалось, даже банально уложить в постель, поебаться, чтобы опустило, и со скрежетанием забыть, перемалываясь в стыде. Максимум, что Киса себе позволил, это вторгнуться к ней в личку, заспамив гифками, которые наскреб в интернете. Больше не хотел ныть — что трезвым, что пьяным, что укуренным — друзьям о любовных неудачах, слушать психологический анализ Мела, подколы от Хэнка и советы от Гены, а потом, на следующий же день, хвастаться крутыми поебушками, как бы компенсируя. Она даже не ответила. Увидев, как «Женя Сахарова», скомканно улыбаясь, потянулась за бокалом, Киса сполз с барного стула и, толкая всех по пути, подбежал к компании. После брошенного кикбоксинга у Вани имелись: спортивная сумка и поставленный удар. Развернув парня к себе, он замахивается и без прицеливания попадает кулаком ему в рожу. На дипломатию не настраивался — громкость музыки и голос злости не позволяли. Женские крики, подбегающий Хэнк, «Женя Сахарова» смотрит на него ошарашенно, испуганно — все, типа, как по киношному клише со всеми этими долгими кадрами и крупными планами. Прежде чем получить в ответ, Киса успевает выбить бокал и вместо звука разбитого стекла услышать строчку из ремикса песни «Днями-ночами» и поломанный адреналином мотор сердца. На этом фильм и закончился — мираж сдули, как крошки со стола. Прохладный воздух и темнота улицы — выгнали его с «Замороженной луны» оперативно. Хэнк побежал за салфетками, пока Киса, сидя на выступе тротуара, зажимал растянутой кофтой нос и смотрел на настоящую, полную луну. Ни перелома, ни смещения — лишь кровь и синяк. Вышло очень по-тупому. Киса сплевывает и, капая себе под ноги освобожденной кровью, достает косячок с пачки «Винстона». Дверь шумит уже в четвертый раз. Хэнк подходит, подает куртку и дешевые салфетки, спизженные с бара. Стоит рядом, закуривает и держит свободной рукой на сохранении зажженный косячок Кисы, который одевается и, матерясь, объясняя ситуацию да шипя, затыкает перекрученными бумажками ноздри. — Ебать ты рыцарь, — комментирует Хэнк, разглядывая внешний вид Вани и обхохатываясь. — Новая пассия? Категорически не советую. — И без ментовских разберемся, — отвечает злостно, сердясь, конечно, не на помогающего Борю, а на уебка того и себя, вспоминая разбитый стакан и невольно ассоциируясь с ним. Блядотское содержимое разольется, и лужи будут затоплены, размазаны ботинками. — Она сама такая, — комкается, не желая произносить, — ментовская, забыл? — Развелось вас — хуй забудешь. — Киса выдергивает из рук Хэнка косяк и затягивается. — Поехали к Гене, что ль, посмотрим комедию, а то, сука, одна трагедия. Меня все это калит. — А выглядишь как настоящая комедия, — ехидничает Хэнк и ржет. — В жопу свой юмор засунь. — Киса вытаскивает салфетки и кидает куда-то там в ночную сторону. — Мел где потерялся? — Сам-то как думаешь? Анжелку увидел, и, Хьюстон, — машет обеими руками по сторонам от себя, — у нас нет проблем. — Ну и хуй с ним. Поехали. С мигалками по прямой долетим. Первым садится за скутер Киса и, соответственно, становится водителем. Потому что, во-первых, это его скутер, а, во-вторых, из них двоих более вменяемый — хоть и покуривший и побитый — именно Ваня. Хэнк тащится нехотя, покачиваясь по сторонам. Представляя себе более унылый, привычной ход тусовки, он был даже рад, что у Кисы вновь слетели предохранители и он повел себя в своей манере — эмоционально, порывисто, улетая из клуба без куртки, падая на мокрый тротуар и хлюпая задетым носом. Вломившись в ДК, поднявшись на второй этаж и свернув в комнату для репетиций, Хэнк с плавучей жестикуляцией начал пересказывать Гене произошедшее, а главный участник, Киса, ходить туда-сюда по комнате, дергая струны висевших гитар. Все ужасно раздражало, и собственный поступок не казался ему ни смешным, ни интересным.  — Эй, Кисуля, иди умойся, — говорит Гена, зажимая в одной руке и бутылку пива, и сигарету. — Тот типок хоть посильнее разукрашен? — Да, сука, посильнее. Если бы… — Ну все-все, успокаивайся, иди сюда, за ушком почешу. Гена, встав, схватив Кису за шею и начав кулаком растирать ему темечко, вместе с Хэнком загоготал. Выбравшись из схватки, как дикий кошак, на чей хвост наступили, Ваня зашикал и спрятался на дальнем диване. — И что, новая подружка, от которой Ромео не дождется ответа? Ты бы лучше вкусы менял, дружок, либо тактику ухаживаний. — Ой блять, давайте без этого дерьма. Что-то я не вижу в нашей компашке хоть одного с нормальными отношениями. — Потому что, — Гена наклонился в его сторону, уперевшись локтями себе в ляжки. Поднял указательный палец вверх, — не всем это нужно, а ты только и делаешь, что кипятком ссышься по этой теме, и тренера, как говорится, не играют. — Тоже мне, блять, тренера: один по наркоманке сох, второй к училке пристал, а третий с началки бегает за Бабич. — Все, остынь, сменили тему, — говорит Хэнк серьезно, убрав телефон, на экран которого до этого так долго глазел, — сейчас Мел подойдет. Киса выходит из репетиционной. Гена кричит вслед: — Ты куда, Кисуль? — Умыться и поссать! Было жалко кофту: кровь засохла на ней твердыми кусками. После того, как в ладошки набрал воду и стер разводы с лица, Ваня подставил под струю рукава, надеясь хоть немного улучшить ситуацию перед субботней стиркой. В дырки слива сбегали розовые сопли и черные комки. Выходя из туалета, Ваня остановился в холле, в котором, если пойти вперед, можно вернуться в репетиционный зал — любимое место досуга Гены и ребят, прогулявших первые два урока, — а если пойти назад, то можно найти громоздкие двери в зал, где ставила любительские пьесы местная театральная забегаловка, и где в периоды цветения и оттепели запирались приезжие актеры с крупных, культурных городов. Ване очень нравилось находиться в местах, предназначенных для толпы и шума, в моменты, когда они одиноки и молчаливы; когда свет гасится, двери запираются. Было в этом что-то трагичное, но по-естественному, без лишнего драматизма. Было в этом что-то за пределами понимания; можно только почувствовать, как время, непостоянная величина, искажалось, и космические гиганты встречались здесь, в коридорном, беззвучном мраке. Небывалое спокойствие с воодушевлением — видимо, алкоголь и наркота наконец-то замешались и ударили по организму — заставили Ваню без весомой причины проторчать у окна с тяжелыми шторами и непонятно сколько по продолжительности глазеть на желтый фонарь, на грязь, забитую в углах рамы, и шов настенных плиток.  Телефон в кармане крикнул уведомлением в телеграме. Ваня вздыхает, проверяет кто написал. Это был Хэнк. «Где пропал?» Возвращается. Мела еще не было. Окна — закрыты, душно и пахло неприятно: сигаретами и пылью. Гена сидел за ударной установкой и одной палкой колотил по малому барабану, Хэнк — сложив ноги на усилителе, торчал в телефоне и пытался поймать пальцами ритм. — Пацаны, снова привет. Геннадий, вам не хворать, — навеселе заходит Мел. Значит, с Анжелкой все нормально прошло. Нахуй хотя бы не послала. С развевающимся шарфом, как у Маленького принца, Мел подлетает к каждому, дарит крепкое, мужское рукопожатие и ленинским жестом обращает внимание присутствующих на свою спутницу, но это не Анжелка — не капризная и высокомерная Роза под колпаком, — а «Женя Сахарова», пустынный Лис, который скажет в конце истории: «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил». Спокойствие трещит, как мокрая древесина, и Ваня, ни в чем еще не разобравшись, хочет схватить Мела за шкирку и обматерить. Сердце стучит так громко, что ему кажется, что оно слышится всем, и становится очень погано, тошно и невыносимо душно. — Итак, ребята, для тех, кто незнаком, это Женя Сахарова, мой проводник в мир цифр и чисел, — продолжает Мел, быстренько сообразив, что лучше сразу все объяснить. — Домой ей возвращаться сегодня нельзя, поэтому я предложил перекантоваться здесь. С разрешения твоего, Гена, конечно. Ну или мы можем временно поселить на базе, что, я надеюсь, ни для кого не является существенной проблемой. Хэнк выпрямляется и кидает неловкое «Привет». Гена улыбается и машет рукой. Киса косится в сторону и туда же говорит: — Еще чего! В тему с мусорами влезать не хочется, лучше пусть твой проводник побежит домой, пока вконец не испортил отношения с дядечкой. — Пинает смятую банку из-под пива. — Приключений на ночь ей хватит. — Кис, — привычно одергивает его Хэнк. — Жень, если нужно, то… — Не-не, эти школьные побеги мне нравятся. Тоже сбегал с фермы, — перебивает Гена, так как стоял главный в решении вопроса. — Но здесь — не вариант. Могу до базы довести, в этом проблемы нет. Наконец-то поймав общий настрой и поняв, что от Сахаровой одним своим напором не избавиться, Кисе оставалось только самому убежать домой. Ваня набирается сил и оборачивается к Жене. Смотрит. Если до этого он ее видел вдали обрывками и близко — только в клубе, где все черты лица стирались и превращались в сине-розовое, химическое болото, то сейчас, в свете желтом, теплом, без взгляда бегающего она открылась по-иному, по-настоящему. Куртка ее была застегнута, нос и щеки — красные от холода, а глаза — трезвые и ловкие. Она изучала каждого поочередно, и не было на Жене ничего, что выдавало ее страх или смятение. Оттенки внешнего и внутреннего — как у типичной портретной живописи маслом. Ваня сразу смекнул, что ему ничего не светит, а побывав на этой выставке искусств, сильнее в этом убедился. Таким девочкам всегда подходили другие — спокойные, теплые, как они сами, перспективные и надежные. Таким — в Краснодар или Питер, на бюджетное место и теплые руки под одеялом, чтоб жизнь действительно была сахаром. Женя — слишком наполненная, а Ваня — слишком пустой. Киса отворачивается, как только Женя замечает долгий осмотр себя, и говорит протяжно и тяжело: — Ладно. Мел хлопнул в ладоши. — Раз никто не против, то, Геннадий, будьте добры завести свой лимузин и отвезти нас. — Втроем на заднем — как? Нормально? — спрашивает Хэнк. — Да вы такие тощие, сопляки, что без споров уместитесь, че переживаете. Собирайтесь, я пока тут все выключу и закрою. — Гена кидает Кисе ключи от машины. — На, малыш, прогрей. — Да блять, — тихо ругается Ваня и убегает первым.