Часть седьмая, тавтология

С Ниной Женя на уроках не болтала — они, чтобы их не рассадили за шум, переписывались на вырванном листочке из ненужной тетрадки. Это были короткие почеркушки, не касающиеся предметов и учителей, типа: синее продолговатое «В гости пойдешь?» и печатными буквами отбитое «Го гулять». Двойной листок гулял то вправо, то влево, если перед этим была короткая перемена — или же не было перемены вовсе, на первом уроке. Нина любила болтать, в особенности — звуками; на интересные, щекотливые темы (по-простому: сплетничала); в столовой или в библиотеке, когда нужно было распечатать доклад, раскраски для брата или доделать с Женей реферат. Нина любила болтать, сплетничать, также — тонкие колечки, разноцветные резинки, пушистые кардиганы, фигурное катание, нетфликсовские сериалы и Катю Кищук, но это сейчас, а Женя помнила, как она еще пару лет назад смотрела аниме, заставляла смотреть с ней, заказывала мангу, тратя деньги, подаренные на день рождения, коллекционировала значки и уговаривала маму разрешить покрасить волосы в синий. Нина менялась, потихоньку взрослела, Женя же не замечала собственные изменения так же, как и достижения, желания. Листок прошуршал под локтем. Нина всучила его с прищуренными глазками. Чернильная линия скакала буквами: «Готовься. Ждет разговор». После истории — большая перемена, столовка. После истории — Нина поскакала по лестнице, водя Женю за ручку и мацая ее костяшки, за столом — растянула тонкие губы. Они сидели подальше от одноклассников, да и то — не все оплачивали обеды, соответственно, не все занимали стулья: кто-то утек в курилку, кто-то — к очереди к булкам. Пахло какао, разбавленным кипятком, и рыбными котлетами. Женя ела все. Даже те же столовские рыбные котлеты и сомнительную шаурму на набережной. Даже холодец, изюм, куриные сердечки, чернослив, сало, молочный суп, брокколи, лук и печень. Для Жени в столовке всегда пахло вкусно. Жалобы Нины не понимала. — И что за разговор? — спросила Женя, пододвигая к себе порцию котлеты с картошкой и тушеной капустой. Сегодняшний день был размазан, как пюрешка по тарелке; долго тянулся, уроки — скучнейшие, бесполезные. Ни контрольных, ни самостоятельных, нудное списывание с доски или слайдов. Поэтому Женя чувствовала себя сонно и думала заторможенно. — Ну как что за разговор! — заплескала руками Нина. — Конечно же мы поговорим о… — Она проверила: подслушивает ли кто, и на всякий случай шепотом продолжила: — …о Кислове из десятого «А». — А-а-а, — с запозданием отреагировала, отложила вилку. — И? — Да че и-то! — Руки опять заплескались, как мальки у берега. — Женя, алло, прием! Ты мне вообще про него ничего не говоришь, зато! Зато мне все рассказывают, как вы гуляете вместе. Куда-то там ходите. Он постоянно тебя ждет после школы, если меня рядом нет. Первый парень — и молчишь. Типа, «счастье любит тишину» — ты из этих, да? — Ты что несешь? — Провожу допрос с пристрастием. Признавайся давай, что между вами. — Мы просто дружим. Нина фыркнула. Женя ничего не понимала в отношениях так же, как и ничего не понимала в дружбе между мужчиной и женщиной. Она знала лишь о стереотипах — что в любовных отношениях, что в дружеских; что есть какой-то сложный третий этап, что разнополой дружбы не существует, что Кислов пытался в сломанной дедовской машине ее поцеловать, опускал голову при разговоре с ней и учтиво придерживал двери. Это явно не дружба, если кто-то испытывает чувства. Это явно не отношения, если кто-то их не хочет. Даже боится. Рыбная котлета стала противной. Запах — тошнотворный. Женя относит тарелку на мойку и предупреждает Нину, что сходит в курилку на пару минут. Курилка — за школой. Убежать туда было проблематично в середине дня, да и Женя пока не болела табаком настолько, чтобы делать частые перекуры. Но сейчас ей хотелось увидеть Кислова, который, конечно же, обязан там быть. Пара-тройка шуточек от него лучше пары-тройки выкуренных для спокойствия сигарет. Кислов разговаривал с Хэнком. Хэнк учтиво толкнул его в ребра и ткнул ему за спину, туда, где была выходившая Женя. Кислов ответно толкнул, затем — обернулся, скинул щелчком бычок и подбежал к Жене. — Женек, че такое, вышла проветриться? — спросил он у нее, подходя. Не дожидаясь ответа — схватил за локоть, изображая, будто бы навернулся на скользком асфальте. — Ой-ой! Вовремя спасла! Она рассмеялась. — Проводишь меня сегодня? — Че? — непонимающе отозвался Кислов. Потер нос. Спрятал руки в карманы. Посмотрел в сторону. Посмотрел на Женю. — А можно уже? После того дня, когда они проснулись в обнимку в ангаре, их общение потерпело некоторые изменения. Оно, отепленное и отнеженное, по-прежнему не имело названия, — но стало оттого очень притягательным неизвестным. Женя привыкла к частым касаниям Кислова и, соответственно, отчасти к самому Кислову, оттого правда про дядю постепенно просачивалась через неприкрытые щели. По-естественному. Через намеки, скрытый смысл между строк. Женя почему-то даже не задумывалась над реакцией Кислова на эту самую правду. Точнее — не могла представить негативную. Как легко вкладывалась ее холодная рука в его потеющую ладошку, так и слова — без подготовки и размышлений: что можно говорить, а что нет — легко сыпались с улыбающегося рта. Кислов уяснил: с дядей у Жени сложные, натянутые отношения. «Абьюзивно-нарциссический опекун» — диагноз из тиктока. Кислов узнал: парня никакого не было; дядя увидел, как он провожает Женю, и случилась семейная ссора. Все обсудив, они решили исключить проводины и пересечения вблизи дома. Когда гуляли, встречались на нейтральной территории. Гуляли также там, где внимательные глаза товарища капитана их не приметят.  — Я… все меньше его боюсь, — призналась Женя на выдохе. — Проводи меня, если сможешь. — Ха, я-то смогу! А зачем? Нравится моя компания? — Нравится-нравится. Только в сугробы больше не роняй. — Не буду, — качнул головой. — Курить будешь? Если нет, иди уже, замерзнешь. После того дня, когда они проснулись в обнимку в ангаре, Ваня понял, что его возбуждает теплота сильнее левых нюдсов; что его умиляет сонная Женя, беззащитная Женя и он бы обнимал ее каждую ночь, каждое утро, после завтрака, обеда и ужина на чистом белье, грязном или продавленном диване — всегда и везде; главное — сжимать ее талию и тыкаться носом в ложбинку на шее или греть ее спину и тереться щекой об волосы со знакомым ароматом парикмахерских. Главное — слышать спокойствие, нежиться в нем, как в летнем море. Плечи сгорят, кожа скукожится. Женя беззубо улыбается, поправляет челку, предупреждает, что сегодня у нее шесть уроков (будто бы Ваня не знал) и возвращается в школу. Этажи и корпуса — в разных цветах. Летом перекрасили второй этаж, зачем-то провели коричневые полосы у стен, переосмыслили библиотеку, наставив три компьютера, и закупили новые парты со стульями. Нина ждала именно на втором этаже, около кабинета литературы и застывшего пузыря краски. Лицо ее было и довольным, и недовольным одновременно. — Что случилось? — спросила Женя, подсаживаясь к Нине на коридорную скамейку. — Ты сочинение писала, кстати? — Не писала я, — махнула рукой, даже не взглянула. Уткнулась взглядом в окно напротив. — Опять будет ворчать… Надоела. Мне бы органику понять и твои любовные похождения, а не строчить про дебильный дуб. — Нет никаких похождений, прекращай. Женя ущипнула Нину за бок, под кофтой. — Ай! Ну! Ладно, нет. Но, блять, — потерла глаза, — Женусь, он за тебя там заступился, мило-круто себя ведет, но сто раз подумай. Красные флажки разве не видишь? Не для серьезных он отношений. Еще и в десятом. Еще! Вы и так уже срались. Орет звонок прямо над ними. Нина закатывает глаза, подбирает сумку — свою и Женину, которую таскала с собой еще со столовой. Ее же протягивает подруге, раздраженно кидает: — На! — И первая заходит в класс. Ваня рассказывал, пока провожал Женю, как вообще образовалась их компания. Началось все с Бори. Ваня познакомился с ним на первой линейке в школе. Предмет сближения прост — одинаковые портфели с тачками. Они обсуждали тачки, черепашек-ниндзя, «Майнкрафт», ходили друг к другу в гости, чтобы вместе почитать комиксы и посмотреть мультики по СТС в дневное время. Так и до сих пор общаются — интересы уже другие, но по-прежнему общие. Теперь они вместе ковырялись в технике в ангаре, бренчали на гитарах и мешали энергетик с водкой. С Егором начали тесно общаться со средней школы — когда он стал поменьше тусоваться в компании девочек. Егора ценили одноклассники как раз из-за умения нахождения общего языка с девочками (что выливалось в его знании: кто кому нравится) и потому закрывали глаза на его тупой интерес к «Винкс». — А Гена? Он же старше вас, — спрашивала Женя, с интересом слушая и покуривая. Кислов любил болтать. Но не рассказывать о себе. Начал, когда привык к Жене. Привык быстро. По-правильному быстро. Гена выглядел для них, малявок, внушительно, слишком взросло, круто, и сдружились они спонтанно. Сначала он никак их не воспринимал: оттаскивал от себя за портфели, когда мешались под ногами, и нагло вставал ближе к кассе и теснил дальше в очереди в столовке. Потом, как они перешагнули пару классов, а он уже оканчивал школу, Гена на удивление заступился за них на школьной стрелке. Утихомирил, прекратил драчку малолеток, помог Ване встать, дал свою перчатку, чтобы тот вытер нос, и угостил сигаретой. — Я же общалась тогда с Борей. Странно, что мы не пересекались. — Может, и пересекались. Я не вспомню. Ты тогда как выглядела? — Ну-у-у, почти так же. Только волосы длиннее были. Намного длиннее. Я тебе как-нибудь покажу. Встали у светофора. Женя мучилась, пыталась вспомнить Ваню. Не могла же не видеть. Видела — это точно, но не запомнила. Не был он таким примечательным как сейчас. Наверняка был обычным мальчиком, угарающим с «многочленов». Да и, к слову, Женя никогда не интересовалась ни такими, ни какими-либо другими: они все — странные, иноземные. — Тебе больше как нравится: когда волосы короткие или длинные? Ваня посмеялся, сплюнул после сигареты. — А че это тебя начали мои вкусы беспокоить? — Улыбнулся, попридержал Женю за руку у светофора и поглядел на нее с прищуренным взглядом. — Ну похуй на самом деле че там с волосами, не знаю. Волосы и волосы. Главное, чтобы… Ваня любил трогать девушек за волосы, когда они сосали ему, и массировать за ушами, когда они блаженно лежали на нем и постанывали в открытые губы из-за размеренных толчков. Поэтому хорошо было бы, если бы стрижка была не под мальчика, а сами патлы — мягкие и естественного цвета, не сено, не три покрашенные волосинки. Промигал светофор. — Зеленый, — отвлекся от темы Ваня, мягко потянув Женю за собой. Они бы, наверное, еще погуляли по набережной и поделились недалеким детством, но у Жени занятия в художке, замершие руки и созвон с репетитором по физике. Поэтому Ваня доводит ее до домофона, придерживает дверь и уходит с отпечатанной в голове фразой «До завтра». Ваня возвращается домой — голодный и радостный. На глаза сразу попадаются мамины помытые сапоги. И полицейские боты. Приятнейший запах гуляша отравляется мужским одеколоном, так явно пробежавшим у носа от висевшего на крючке бушлата. — Сука, — шепчет Ваня и проходит по коридору не разуваясь. Он ожидал Константина Анатольевича, который любил приходить к ним в гости для проведения воспитательных бесед с Ваней и чаепития с его мамой. Она хранила для него в вазочке печенья-цветочки с фруктовой начинкой — «Рускон», — и упаковку нейтрального зеленого чая; будто бы, как думалось Ване, хотела задобрить майора. Но на кухне сидел не майор, а неизвестный мужчина на звание ниже, чем у Константина Анатольевича. Капитан. Зеленый чай не пил, и мама не стала доставать для него «Рускон». — Ванечка, ты? — Макушка мамы выскочила из-за проема. — Проходи, не стой. Капитан развернулся к нему. Выпрямился. Улыбнулся. — Да не, я Хэнку обещал встретиться, — соврал и заторопился выскочить из квартиры. — Ну-ну, — лязгающим шепотом проговорил встающий капитан. — Не боись, молодежь, не укушу. Я участковый ваш новый, Евгений Денисович. Он подошел. Протянул руку. Глаза — абсент. Ваня затупил взгляд, еще раз оценил полицейские боты, мамино лицо, ожидающее от сына поведения приличного, достойного, и ответил на рукопожатие. Неприятно отдало в костяшках — Евгений Денисович доминирующе потянул на себя. Абсент разлился, утопил коридор. — Ага, — раздраженно кивнул Ваня. — Ходите по всем квартирам и шмонаете холодильники? Прикольная работа. Руки убрали. — Вань! — Мама оперлась об дверной косяк кухни. — Евгений Денисович, между прочим, починил нам слив в раковине и дверцу шкафа. — Да и че? Этот бабушкин шкаф ломается каждый раз, когда его открываешь, а со сливом я и так обещал разобраться! — Вань, — мягко, как творожник, вновь произнесено было его имя. Не будь капитана рядом, мама бы ответила: «Ты обещал разобраться на прошлой неделе». — Понятно, я пойду. — Мне тоже пора, — вздохнул Евгений Денисович, с наигранной наивностью шлепнув себя по брюкам и забрав с крючка бушлат, а с полки — ушанку.   Ваня вышел первый — быстро и с силой толкнув дверь. Евгений Денисович поймал дверь, попрощался с Кисловой, аккуратно закрыл за собой и побежал вдогонку вниз. Он схватил мальчика за капюшон. Потянул за него, развернул за плечи — и, взявшись за грудки куртки, толкнул в стену на лестничном проеме. Держал основательно, с опытом, не выбраться. Прием знакомый. Ваня испугался на автоматизме. Но он чистый, как и карманы и рюкзак. Не придраться. Испуг прошел, и вместо него — боль в затылке и разочарование в себе. Мог бы и догадаться, остаться в квартире, где при маме капитан фокусничать не осмелится. Голубые глаза Вани никогда не нравились. Свои карие он любил, нравились ему и темненькие Жени; голубые же всегда по-мертвецки блестели. Особенно, если девушки перебарщивали с черными тенями. — Еще раз увижу рядом с Женей, — слова тянулись, как сыр в пицце, как товарные вагоны; слова воняли пережеванной говядиной, — нет, мышиным пометом, — то сядешь. — Если бы эта угроза хоть раз испол… — Очень смешно? — Затылок Вани еще раз стукнулся об стену — Евгений Денисович одной рукой схватил его за волосы на макушке. — Улыбку с хари убрал. И руки с моей племянницы. Понял? — С ху… Глухой удар в живот. — Понял? — Евгений Денисович выпрямил поперхнувшегося мальчика, вернул в позицию до удара. — Кивни, если не можешь сказать. Ваня кивнул. — Какой молодец. Может быть, уголовником не вырастешь. — Улыбка ударила во второй раз — по самолюбию. — Свободен. Иди гуляй. И Ваня пошел. И понял куда больше, чем ему хотели изначально донести. Злость горячим углем скапливалась в теле. Хуево. На улице солнечно. В телефоне — два сообщения: от Жени и Хэнка. Первое осознанно оставил непрочитанным, хоть и глянул по уведомлению содержимое (Женя просила скинуть его детские фотки), а второе — прочитал, поставил реакцию. Позвонил Хэнку у торца дома. Солнце лезло в глаза, кнопка у сигареты не лопалась под зубами, гудки щипали ухо, живот болел, мысли спорили между собой, и все было противным, таким бесконтрольным, не отвечающим ожиданиям, что Ваня бы прямо сейчас вернулся домой, засорил бы раковину и с хрустом выдернул дверь бурного шкафа. Чтобы починить — уже по-своему — успокоиться и запереться на балконе. Может быть, на лестнице он вновь бы встретился с капитаном, который продолжал хаживать по квартирам, стукаясь в двери, подобно привередливому коту. Может быть, Ваня на этот раз сумел бы ответить ему, быть аккуратнее, ловчее. Константин Анатольевич никогда не распускал руки. Отрезвляющие пощечины в салоне его машины, когда Ваня блевал на коврики, не считаются. Сигарету вытащил изо рта. Лопнул кнопку пальцем. Стал представлять комнату Жени. Ему это очень нравилось: представлять комнаты одноклассников, знакомых со двора — своей же не было. Ваня сначала жил в комнате с мамой, когда был маленький и вмещался в кроватку, потом переселился в гостиную, где до того играл на дорожном коврике и смотрел мультики. Гостиная со временем отдалась в его распоряжение, но напоминала о своей истинной сущности, когда приходили гости, были праздничные застолья, нужно было двигать стол с кухни и собирать диван, когда мама заходила, поливала растения на полу и на подоконнике, оттого гостиная не становилась полноценной комнатой и ни разу не удовлетворяла идеалистические представления Вани о личном пространстве. Хорошо было Хэнку — трешка, замки на дверях. Хорошо было и Мелу как единственному ребенку. Хорошо, наверное, и Жене как девочке. Девочек всегда жалеют, аккуратничают с ними. Ваня из неполноценной семьи и мальчик. Представляет кровать, которая стоит ближе к окну, напротив письменного стола, и Женю, которая лежит на светлом постельном — без рисунков с машинками и трансформерами — с телефоном на зарядке. Удлинитель не нужен — в стенах в удобных местах натыканы розетки. Шкаф новый, закрытый, вещи не разбросаны. Может быть, на крутящемся стуле за спинку держится школьная рубашка, — но все остальное висит на плечиках, вмещается в ровную стопку на полке. Евгений Денисович стучится, ждет пару секунд и заходит. Он вмешивается в жизнь племянницы так же — осторожный первый шаг, уверенный второй, бескомпромиссный третий. Хэнк перезванивает спустя два пропущенных. — Алло. — Ты че там, спал? Выходи давай, надо срочняком на базе посидеть. — Блин, прям надо? — Хэнк застонал в трубку. Что-то зашумело на фоне. — Ты же там с Женей гуляешь... Опять поругались? — Да не, — Ваня раздраженно отмахнулся, — тут другое. Ты дядю ее вообще знаешь? — Ну знаю, видел. Друг бати все же. Там че-то рыбачат, может, за грибами ходят, ездят куда-то. А че? Познакомился с родственничком, и ты ему не понравился? Ожидаемо. — Бля, на базе, короче, не еби раньше времени. Хэнк рассмеялся, Ваня скинул. На базе по-прежнему холодно, куртки не снимали. Хэнк предложил провести время с пользой и прибраться: расчистить снег, выкинуть мусор, выгрузить рабочее место, помочь донести инструменты и пледы до дома. Окончательно подготовить ангар к спячке. — Пора уже, а то бомжи все обоссут. — Ага, и соберут ядерку у тебя здесь, — дополнил Ваня, играясь с паяльником. — Весной приходим — и бам-бля-тыщ! — Так ну. Юмор твой успел дядя Жени оценить? — Хэнк забирает паяльник, наматывает провод, убирает в рюкзак. — Вообще интересно: дядя Жени, дядя Женя. И так и так правильно. Зачем вообще называть дочь как брата? Я бы дочь Олесей не назвал. Хотя было бы прикольно ее ругать, полечить свои детские травмы. — Мутный он. — У тебя все менты мутные. Нормальный он. Нет, все же мутный. Распускает руки, угрожает. Ваня уверен, что Женю он бьет, жестко контролирует, и именно потому у них натянутые отношения. Взял не из доброй воли, — а ради наследства, поэтому к придатку от погибшей сестры относится так, как привык относится к людям из-за работы. Менты же существуют по одному принципу: заденешь — завоняют, сами еще заденут. Поэтому нужно как-то показать этому Евгению Денисовичу, что у Жени есть защитник. Хотя бы претендент на защиту. Было бы легче, будь он банальным пьяницей. — Чел, не бьет он ее, ты че придумываешь. Или тебе Женя сама сказала? Она как-то сказала: «У меня не по любви». Всегда без прямых обвинений. Либо из-за страха, либо из-за желания, чтобы Ваня догадался сам. Ваня интересовался физикой, геометрией, даже мог бы что решить, если бы позволил себе посидеть над учебниками, — но кубик-рубик не давался после собранного одного ребра. Убирая снег вместе с Хэнком и ломая сосульки с навеса, Ваня наконец-то поделился эпизодом знакомства с Евгением Денисовичем, описывая каждое действие преувеличенно, с матерками, паузами-выдохами на подходах, скрипом полотна и перчинкой драматизма. — Я же сказал: нормальный, — пожал плечами Хэнк, запрыгивая в нерабочую бамперную машинку. Закурил, передал зажигалку и пачку Кисе. — Угараешь? — спросил Ваня, смотря на друга из-под челки и густых бровей обиженно. — А че, представь, что у тебя племянница есть. Сирота. Родителей нет. Ты единственный за нее отвечаешь, жены нет, своих детей нет. И представь: катит к ней какой-то мутный тип, и этот мутный тип мелькает то тут, то там в странных делишках с травой. Женя ведь еще в Питер поступить хочет, — и на бюджет! — Хэнк поднял указательный палец вверх. — Ты тут как вписываешься? Я вообще не понимаю, че ты от нее хочешь, чувак. Не припомню у тебя отношений. Или дорос уже? — Ну дорос. Преисполнился. Но явно не настолько, чтобы бегать за училкой. — Ха-ха, как смешно, уебок. — Хэнк пнул машинку Вани, затянулся. — И? За ней в Питер сиганешь? Будете шавуху кушать, на мосты смотреть. Только там вроде не травокурят, а нюхают. Придется сменить продукт. Знаешь, типа, спрос-предложение. А до этого год отмотаться в отношениях на расстоянии. Вытерпишь? Дождешься, донжуан? — Кто, блять? — Епта, Кис, типа как Казанова, но итальяшка. Казанова — импортозамещение. — Пиздец. — Ща загуглю, кто раньше появился.   Женя листала книгу Николая Ли «Основы учебного академического рисунка», принесенную ей Яковом Дмитриевичем, и с завистью рассматривала чистые построения и аккуратнейшую ромбическую штриховку на рисунках-примерах. После примирения с Ваней ее самочувствие стало получше — вернулись прежние силы и концентрация, посиделки в мастерской и желание учиться. Жене даже начало казаться, что из-за вынужденных каникул, которые ей прописал Яков Дмитриевич, ее работы задышали. Прежде чем закрыть Николая Ли и вернуться к мольберту и Аполлону, девочка, по привычному ритуалу, перелистывает на начало и зачитывает первое предложение, отрывок из цитаты Чистякова: «Рисование… такая же суровая и, главное, точная наука, как математика». Важно кивнув, будто бы данную мысль долго плели словами и доводили до совершенства и лаконичности под сам Женин взор, она встает, подбирает карандаши с мачты, резак — из коробочки учителя и приседает у мусорной корзины.  От медитативной заточки карандашей отвлек стук в окно. Женя обернулась, зачем-то оглядела мастерскую — хотя и так было понятно, что она одна и стук был с внешней стороны, — встала, аккуратно подошла к подоконнику, уперлась в него руками, чуть приподнимаясь, и заглянула вниз, а там — Кислов Ваня. С сигаретой, красным сопливым носом, со светленьким из-за люминесцентных ламп помещения лицом и чернющим фоном. Кислов Ваня — в тенебризме, высечен из материала-тьмы светом-инструментом. Женя открывает окно, налегает животом на подоконник. — Эй, мальчик, заблудился? — Нашелся, кажись, — отвечает Ваня, подтирая рукавом куртки сопли. — Косы скинь. Я зайду. — Куда зайдешь? — по-тупому уточняет Женя. — Евгеша, бля, сюда зайду. — Каким образом? Первый этаж, но… — Как человек-паук зацеплюсь руками и ногами, делов-то! Ща, — бросает сигарету щелчком, — смотри. Ваня берется за трубу, подтягивается, берется за карниз подоконника, вновь подтягивается. Быстро перелезает и с морозным духом оказывается в мастерской. Снег валится с кроссовок, сами кроссовки победно хлюпают. Женя закрывает окно и не знает, что делать дальше. — Я принесу бахилы, а то вахтерша будет ругаться. — А ты пиздец творец, — оценил Ваня ее рисунок Аполлона, проходя дальше и не смущаясь грязных луж под собой. — Еще что-нибудь покажешь? — Стой! Натопчешь же! — Потянула его за плечо. — Я принесу бахилы. Вахтерша не заметила шум в одной из мастерских — или привыкла уже к этим шумам, думая, что шкодничают дети, а за детьми должны следить преподаватели, но не она, или же очень сильно увлеклась сериалом, скачанным ее взрослым сыном на сяоми. Также она никак не отреагировала на Женю и ее странное поведение — зачем крадет чистые бахилы-то и половую тряпку прямо у нее под носом с таким видом, будто бы действительно что-то произошло. Вот это уж точно заметила, — но уже поздний вечер, скоро все убегут, скоро свет отрубится, вахтерша ждала конца смены и меньше всего ей хотелось вникать в подростковые передряги. Женю она знает с первого художественного курса как девочку-отличницу, малек тревожную по пустякам. Наверняка уронила обрез пятилитровки с водой и думает, что она наругает ее характерным вахтерским тоном, но нет — как-то все равно, устала, хочется домой к сыну, приехавшему на отпускные. Так Женя быстренько подтерла пол («Да давай помогу, боже-бля»), бесстыже налила кофе для Кислова («О, не-е-ет, какой чай, если кофе есть. Буду кофе»), еще сильнее пошумев над ухом вахтерши и подсмотрев ее сериал, и тихонько-плотно закрыла дверь в мастерскую. Кислов, будто бы ничего не боясь и считая себя полноценным гостем, расслабленно сидел на стуле, близком к партам, растягивал резинку бахил и прихлебывал кофе, и Женя совсем растерялась: стояла и стояла у двери. — Показывай! — сказал Ваня, растворяя руки, поднимая кружку и густые брови. — Ну картины свои показывай. Мел видел, а я что, хуже? — Ну-у-у… — протянула Женя в нерешительности, но все же прошлась к натянутым планшетам в уголке. Погладила скобы. Передумала. Отошла и заглянула в папку на столе, где над чистыми листами коллекционировались учебные порисульки голов, композиций с врезкой фигур и гуашевые этюдники. — Смотри. Ваня посмотрел. Похмыкал. Покивал. — Ты крутая, я не сомневался. А там что? — Указал на планшеты. — Что прячешь? — Да так. Тебе не понравится. Там уже нет вот всего этого. Там бесформенно и непонятно. Лучше скажи: зачем пришел? Знаешь же, когда заканчиваю. Если хотел встретить, мог бы и подождать. — Я обещал заглянуть. — Это было в шутку! — Показывай давай. Поочередно и очень быстро Женя разворачивала к Ване планшеты. Он попросил выставить к партам, чтобы успеть рассмотреть все и разом. Поддалась, сделала, как было прошено, и отошла в сторону. Чувствовала себя неловко. Вроде бы как на привычном просмотре работ, а вроде бы — она была полностью оголенная, маленькая, глупая. На этот раз Ваня смотрел долго; убрал кружку с кофе, наклонился вперед. Женя чувствовала, как ее обманывают: складывалось впечатление, будто бы в этих цветных полосках, подсаживающихся друг под дружку, бьющихся друг с дружкой, встречающихся и расходящихся друг от дружки, Ваня-оценщик смог слепить вместе кричащие высказывания мазни-белиберды и найти истинный замысел. Лишь впечатление. Не может быть по правде. Поэтому: — Все, хватит для начала. — Тебя дядя бьет? Женя оборачивается к вставшему Кислову, застывает с планшетом в руках. — Чего? — Я все понял! Он тебя бьет, да? Можешь даже не отвечать. Я на самом деле все понял. И, Женек, я готов тебя защитить, доверься мне. Он тебя больше не тронет. Только пожалуйся — с лестницы упадет и загремит в больничку с переломом. Поебать на его звание, звезды тоже падают. Руки устали, запотели — Женя отпускает планшет. Он медленно стекает. — Давай встречаться, а? По-нормальному все будет, как надо. Ты же тоже ко мне что-то начала чувствовать? Я же вижу! Боишься этого мудозвона? Я защищу, бля буду, — Ваня суетился и суетился, пытался не аргументами, а количеством слов и восклицаний уговорить Женю. — Я все придумал. Ты поступишь. Через год я в тот же город поступлю — вообще неважно в какой. Забудешь его, вместе будем. Или вообще уйду со школы и поступлю в ПТУ, все равно ЕГЭ не смогу нормально сдать. Женя прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не наговорить колкостей; чтобы поосторожничать с ответом. Ей бы хотелось легкой фразой успокоить Ваню. Не себя — его. Как она привычно делала с дядей — говорила то, что он хочет от нее услышать. Легче ему — легче ей. — Хорошо, давай встречаться. Ваня улыбается, подбегает, обнимает. Слышатся шаги. — Это Яков Дмитриевич! — слишком вдруг оживленно и радостно шепчет Женя, отталкивая Ваню. — Вылези в окно, быстрее! — Ну-ну, решила проветриться? — учитель заходит с папкой под бочком и очками на переносице. Ваня на тот момент как раз успел спрыгнуть. — Дай посмотрю на твои успехи. Не, сначала прикрой, сквозняк что-то. Ваня подождал, пока Яков Дмитриевич выставит символическую оценку, пока Женя соберется, и зашел уже с главного входа, намереваясь проводить свою девушку. На скамейках переобувались малыши и Женя, рядом с ней — наматывал шарф Яков Дмитриевич. — Бог что! — сказал тот, рассматривая Кислова. — Мода новая, что ли, какая? Ваня запоздало снял бахилы.